Одиночество

      Он бежит со всех ног, руками и ногами рассекает затвердевший от замедления времени воздух и пытается найти место для укрытия. Всё было как в кошмарном сне, сердце медленно стучало в груди и эхом отдавалось в черепной коробке, обезумевший от страха взгляд лихорадочно стрелял по потрёпанным сидениям сломанного наполовину разрушенного временем вагона, и дыхание с шумом втягивало спёртый воздух и дрожью выпускало обратно из сжавшийся по ощущениям грудной клетки.       Моно чувствует его всем своим существом. Слышит шипящие помехи, которые свидетельствовали о стремительном приближении преследователя, и мерные спокойные шаги в лаковых деловых туфлях. Моно не понимал, как оторваться от этого высокого мужчины в деловом костюме, вылезшего из телевизора. Где бы он не находился, монстр следовал за ним, как будто чувствовал его присутствие, угадывал его местонахождения и неторопливо шёл за ним.       Моно паникует, слегка трясётся от страха, и его виски пульсируют от телевизионного давления. На пути встречаются различные препятствия, которые Моно легко проходит, успевший набраться достаточно опыта и ловкости для подобных ситуаций. Он так пробегает где-то три вагона, но мужчина до сих пор дышит в спину и чуть ли не наступает на пятки. Походка его была расслабленная и немного даже элегантная, каждый стук каблука эхом раздаётся в ушах, словно выстрелы из револьвера, а проницательный пустой взгляд обдавал всё тело бегущего от его мальчишки морозным холодом, от которого кровь стыла в жилах.       Он как будто смеялся над Моно, потешался над его жалкими попытками скрыться и всё время внезапно телепортировался, тем самым пугая Моно ещё сильнее. Ему явно нравился его панический страх, готов был наблюдать за этим бесконечно и наслаждаться полной беспомощностью несчастного ребёнка. Он в его руках и больше никогда не сможет от него спрятаться, пусть хоть под землю уйдёт.       Если раньше Моно считал предыдущих монстров настоящими предвестниками дьявола и послами сущего кошмара, то сейчас они для него были лишь детским лепетом. Ни тот Охотник с ружьём в плюшевых руках и мешком на голове с одной устрашающей дырой на уровне глаза, ни та учительница с змеиной шеей и её кукольными бездушными учениками, ни тот ползающий по потолку доктор с жировыми складками по всему телу – никто их них не сравниться с этим безмолвным Тощим Человеком, который мог преследовать тебя до самого конца и остаться голове навсегда. Да даже старые скрипучие манекены в больнице и зомбированные взрослые являлись жалкой пылью, хоть они смогли изрядно расшатать и травмировать ранимое детское сознание.       Вскоре отчаянный побег Моно подошёл к концу – вдалеке ему сверкнула ручка рычага на платформе между двумя вагонами. Моно, как мог, ускорился, спрыгнул с образовавшегося доской некого трамплина и выбрался в окно с помощью стоящего рядом небольшого ящика. С замиранием от надежды сердцем Моно выбежал на платформу, в котором отражался тусклый свет от бледного тумана, и приблизился к рычагу.       Щелчок. Крепление поезда с неприятным скрежетом разъединился, и вагон тронулся вперёд. Тощий Человек возник в дверном проёме как раз в тот момент, когда расстояние между ним и Моно значительно увеличилось, и он замер, равнодушно наблюдая, как вагон уезжает далеко по ржавым рельсам.       В этот коротки миг Моно смог разглядеть лицо Тощего под тенью козырька шляпы: оно было иссохшим и длинным, с заострённым подбородком и испещрённым серыми морщинами; сухие губы сомкнуты в одну полоску и ни раза дрогнули, как будто они приросли друг к другу. Моно не увидел, чтобы Тощий злился из-за провала или разочаровался – он молча смотрел на него безжизненным взглядом, в котором можно увидеть некую насмешку.

“Мы ещё с тобой встретимся”.

      Время вернуло свой обычный ход, и поезд начал набирать скорость. Всё быстрее и быстрее он съезжал с холма, подпрыгивал на разломах и трещинах и шумно громыхал, чуть ли не скидывая с себя Моно. Тот всю дорогу крепко держался за поручни и придерживал пакет у себя на голове, дабы он не слетел от сильных порывов ветра.       “Поездка” кончилась не так приятно, как ожидалось: вагон на всех порах въехал в тупик, создав тем самым довольной мощный толчок, от которого Моно не смог удержаться на платформе и упал прямо на рельсы, больно приложившись бедром и головой. Моно болезненно простонал, схватившись за ушибленное место, после чего еле как встал на ватные ноги.       Голова неприятно гудела и болела, нога ныла от нахлынувшей боли, но Моно был рад хотя бы тому, что его череп и кость не проломило от неудачного падения. Хромая, он медленно пошагал по шпалам с опущенной вниз головой; от Тощего Человека ему вроде как удалось оторваться, поэтому он мог спокойно идти дальше до следующей встречи, тем более бегать он больше не мог из-за травмированной ноги.       Вдруг впереди его на минуту ослепил яркий свет. Моно поднял взгляд и слегка зажмурился от непривычки. Тут сердце его тоскливо ёкнуло, на глаза навернулись горячие слёзы и внутри всё трепетно сжалось: он увидел чёрную голограмму маленькой девочки в дождевике, которая стояла перед ним и, как ни в чём не бывало, радостно махала рукой.       – Шестая…       Моно, несмотря на тупую боль в бедре, прибавил шаг и поплёлся за ней, забыв, что это просто чёртова помеха. Только он приблизился к ней и хотел прижать к себе, как она мигом растворилась от одного касания и переместилась в другое место в паре метров от него. Моно нервно всхлипнул и снова опустил голову, продолжая свой путь к подозрительному свету.       Тёмная помеха шла с ним рядом, как будто вела его как раз туда, откуда исходил свет. Душа Моно страдальчески вопила от чувства одиночества и вины. В голове снова возник проклятый фрагмент, где Шестую похищает Тощий и исчезает вместе с ней. Её пронзительный крик до сих пор звучит в ушах и ножом вонзает прямо в спину, особенно больно становится от воспоминания, когда Моно увидел Шестую в телевизоре; она в страхе прижимала ладони к противоположной стороне экрана и истошно кричала, звала его на помощь, молила вытащить её от туда. Моно почти её вернул тогда – мгновение, и она снова была бы рядом с ним, но Тощий в последний момент сжал её маленькое тело в своих длинных и узловатых от артрита пальцах, словно в железных тисках, и утащил в глубь телевизионных помех.       Моно винил себя в похищении подруги, готов был убить себя за свою трусость и бесполезность, которые поселились в сердце тогда, когда он был так ей нужен. На её месте должен быть он, потому что именно за ним охотился Тощий. Обещал её уберегать, не оставлять в беде даже под смертельной опасностью, но обещание он подло и гнусно не сдержал. Моно чувствовал ледяные руки одиночества на своих плечах и готов был во всю глотку рыдать под холодным дождём. Только он избавился от этого невыносимого чувства, преследовавшего его до встречи Шестой, и оно опять вернулось к нему и пыталось затянуть в пучину тьмы, чтобы свести с ума.       Голограмма беззаботно прыгала по рельсам и вокруг Моно, причиняя тому сильнейшую боль. Как он желал, чтобы чёрный дождевик резко сменился на лучисто-жёлтый, кожа стала немного бледной и волосы залоснились под широким капюшоном. Но Шестая оставалась чёрной, и её тело рябилось от волн помех: она каждую секунду телепортировалась, весело резвилась и манила Моно рукой.       Слёзы очертили мокрые дорожки на пыльным щеках под пакетом и упали блестящими хрусталиками на землю. Боль терзала когтями грудь и сжимала сердце в мощный кулак, отчего Моно изредка издавал приглушенные всхлипы и тихо подвывал. Тоска так и норовило сломить его волю, но он держался – Шестая ждёт его в башне, напуганная и заключенная в клетке Тощего. Он должен спасти её любой ценой, потому что без неё он не покинет Бледный город и весь мир кошмаров.       Голограмма проскакала немного по шпалам и встала по среди клочка света, Моно подошёл к ней, и она вновь исчезла, однако через секунду она стояла на ступенях лестницы перед распахнутыми дверями, откуда свет и исходил. Моно проглотил ком в горле и смахнул с подбородка каплю слезы – сейчас не время жевать сопли, он нужен Шестой, он это чувствует.       Моно стал подниматься по лестнице, всё ещё припадая на больную ногу, а помеха, шедшая впереди, вскоре распалась на многочисленные атомы и развеялась по ветру, как будто свет испепелил её нематериальное тело, оставляя Моно снова одного.