freya justine.

Это было страшно. Осознавать, что все. Конец. Баста. Финита ля комедия, блять. Вся моя жизнь обрушилась неожиданно хрупким, почти эфемерным карточным домиком в горящую пропасть: его уже никак не восстановить, кто бы его чудесным образом не отыскал на дне бездны и тот пепел не перетряхивал и перетрушивал. Хотелось разорвать-разодрать-разрушить-растерзать-разворотить все на мельчайшие кусочки-молекулы-атомы, уничтожить абсолютность здесь на долгие тысячи километров вокруг, чтобы окончательно, чтобы наверняка, чтобы уже все, поставить на всем черный-черный-черный грубый и холодный крест. Такой же жирный и четкий, каким мироздание перечеркнуло меня. В особенности хотелось стереть с лица Вселенной это новое тело. Зачем оно мне? Оно же не мое. Совсем. Совершенно. Вот вообще. Ни капельки. Ни грамма. Ни самой маленькой долечки. Зачем мне эти тонкие руки-ноги палочные, что их сейчас ветром сдует и переломает надвое о ближайшее дерево?! Верните мне мои пухлые ладони и ляжки!.. Зачем мне эти отвратительные зеленые пакли, точно по ошибке названные волосами?! Верните мне мои каштановые локоны!.. Зачем мне все это? Зачем мне вообще эта жизнь, если она чужая?! Я здесь совсем чужая!.. Суки, верните меня назад! Под руку летело все: от кухонной утвари и посуды до книжных полок и разодраных простыней. В лесной хижине не осталось ни единого ухоженного уголка, а вся напускная идеальность этого места исчезла, словно ее и не бывало: остался только страшный погром, будто бы устроенный смертоносным и буйным ураганом, по ошибке попавшим в некогда уютное помещение. Мне было плевать, что мне, может, нужно будет тут еще потом жить. Мне было плевать, что мне, может, в дальнейшем что-то понадобиться. Мне было плевать на все. А потом была лесная поляна. Ветер, даже ураган, белый шум, помехи в голове, всепоглощающая ярость и я-я-я-я-я-я-я, на сотни метров вокруг одна я. Руки в кровь, костяшки в мясо, колени ободраны, все тело в синяках и ссадинах, а в легких тоска и отчаяние, смешанные с горьким смрадом грусти и обреченности. Голова одновременно тяжелее старой и грязной бетонной девятиэтажки, а в то же время легче микроскопического атома. В горле сухо, глотка сорвана и, казалось бы, сил не осталось но. Миг. Тишина. Неестественная. Вообще ни звука. А потом резкий порыв ветра. Тяжелый хруст вмятой земли и треск непонятно откуда взявшейся красно-бордовой субстанции вокруг. Всхлип. А потом отчаянный душераздирающий девичий крик. Птицы испуганно, даже истерично захлопали крыльями, уносясь разрозненной черной кляксой в посеревшее небо, дальше от этого ужаса, дальше от этой опасности, дальше от этого ада: в сказочные сады, где никто не обидит и не прогонит. Где ты на своем месте. Где всегда теплое лето. Где ты никогда не чужой. А потом земля разверзлась кровавой башней в небеса, вверх, все выше и выше, до самых обжигающих звезд, прорывая облака идеальным шипящим кольцом, унося в никуда, в ничто и никому мой надрывный вой. Я рыдала, хоть слез, казалось бы, уже и не осталось. Оплакивала свою прошлую жизнь как это противно звучит, мечты, друзей, родных, недругов и даже простых случайных прохожих, чьи улыбки и смех привлекли меня во время очередной прогулки, свою комнату, работу, старенький компьютер и любимое черное платье... Я хотела вернуться. Хотела домой. Хотела снова открыть глаза после полудня, уткнуться в знакомый до последней трещинки потолок, потом потянуться к старенькому телефону и сонно ухмыльнуться куче пропущенных будильников, проверяя пришедшие сообщения. Вот только этого не будет. Блять. Это была искренняя мольба о помощи, но никто не слышал. Это была соленая и ледяная тоска, но никто не видел. Это была алая и удушающая ярость, но никто не утешил. Это был реквием самому себе, но никто не обратил на него ни малейшего внимания. А потом все просто стихло. Пропала и башня, пропали и крики, и последние крохи сил, исчезла ярость и застилающая пелена перед глазами, закончились слезы. Осталось только упавшее оземь сломанной куклой тело и всепоглощающая пустота, что зияла густой и темной пропастью в груди.