Mr. Loverman

Ну, это место не было похоже ни на что, о чем они могли думать, на то, что они пьяными обсуждали на кухне Поттеров по ночам, на то, о чем читали в книгах и слышали в песнях. Потому что сначала было просто темно, ты будто ждешь чего-то, но не знаешь чего. Но тебе больше не страшно, не больно, и больше никогда не будет. А потом ты просыпаешься в месте, которое когда-то было тебе домом. Сириус не удивился даже, когда открыл глаза в гостевой комнате дома Поттеров. Потому что, без всяких сомнений, там и был его настоящий дом. Дом, где всегда любили и ждали. Джеймс даже отказывался верить сначала, что это действительно произошло. Что Сириус теперь снова рядом. Будто бы ничего и не изменилось. Не было той колюще-режущей вечной боли после смерти лучшего друга, тех лет в Азкабане, предательства Питера, а потом смерти, быстрой и слишком преждевременной. Теперь у Сириуса есть все время мира, чтобы подумать о том, что он не успел сделать и сказать. Жаль, что в этом месте не бывает видно звезд. И Луны нет тоже. Наверно, они выше тех миллионов вселенных, о которых грезили в далеком детстве. Или ниже и глубже всего, что было хоть немного им значимо. Так или иначе, но необъятный космос со своими подругами звездами остался где-то в совсем другом мире. Они существовали для тех, кто пока еще мог на них смотреть. И когда это случилось, Сириус сначала был в ярости, пряча за ней весь остальной спектр своих эмоций, разрывающих его изнутри. Ну ладно он, он заслужил быть здесь. Заслужил больше никогда не видеть звезд, не чувствовать любимых рук, не иметь возможности что-то изменить. Но почему Римус стоит напротив, зачем он тут? Почему он улыбается, прячет руки в карманах и светит глазами, полными счастья? — Джемс, почему он тут? — Шепчет Сириус, задыхаясь подступавшими слезами. Его будто резко схватили за горло, перекрывая доступ к кислороду. Руки задрожали, когда Джеймс в ответ просто покачал головой, улыбнувшись едва заметно. Это похоже на плохой сон. Босые ноги Сириуса тонут в непонятно откуда взявшемся песке. Совсем рядом шумит прибой, и рядом больше нет никого, кроме терпеливо ждущего его Люпина. Сириус тянет к нему руки, беспомощно открывая и закрывая рот. По щекам скатывались слезы, их уносил ветер. И Римус, снова молодой, такой, каким был когда Блэк впервые его поцеловал, улыбался ему, держал его бережно, не давая упасть. — Я так долго тебя ждал, — Снова шепчет Сириус, целуя костяшку чужого указательного пальца, в порыве показать, как сильно скучал. Заглядывает в глаза напротив, рассматривает лицо, больше не рассеченное шрамами, стирает большими пальцами чужие холодные слезы. — Я знаю, — Римус касается губами лба Блэка, — прости меня. И Сириус не уверен, билось ли его сердце до этого, но сейчас он абсолютно точно чувствует себя живым. Настоящим, заслужившим, наконец, прощения за все. Потому что Римус целует его так, что Сириус наконец может увидеть забытые давно звезды, зажмуривая глаза.