Цвет

Мне два с половиной года и до чёртиков страшно. Зубы выбивают дробь, но я стараюсь не кричать. Мама сказала сидеть и не высовываться. Я верю маме. И повинуюсь, хотя громогласные слезы уже застряли в горле снежным комом. Какие-то шиноби напали на наш дом. Не знаю, что им нужно, но родители защищают меня. Я? Им нужна я?! Если Харуно Сакура может остановить этот разгром, это безумие, то ей немедленно нужно показаться! Чтобы ее забрали, а маму и папу оставили в покое. Слабое трепыхание — раскрываю рот пошире, и… ха-а, выдыхаю. Тяжело дышать. Мамочка заперла меня в сундуке для игрушек, и мне сложно выбраться из него самостоятельно. Но я должна. Замираю, прислушиваюсь. Звуки в доме стихли. Значит ли это, что?.. Нет! Вовремя вспоминаются слова о скорой подмоге. Мама упоминала отряд АНТБУ? АНДБУ? Не помню. Это и не важно. Прикладываю усилие и распахиваю крышку сундука, наконец. Кряхтя, выбираюсь наружу и чихаю — внутри сжатого пространства было пыльно и душно. Выставляю руки вперёд, придирчиво осматривая ладошки — такие красные, и щеки, наверное, тоже. Мое тело так слабо. Но я должна набрать силы для крика. Сосредотачиваюсь на вибрации в голосовых связках и хочу закричать, но… Резко. Передо мной появляется какой-то шиноби среднего роста. Все, что успевают в растерянности черкнуть мои глаза — его лохматая пепельная шевелюра. — Ты должна быть в безопасности. Не здесь. Он зажимает мне рот и свободной рукой поднимает на руки. Рваный вдох — наши дыхания сплелись, а мир преобразился… Цвета. Впервые за годы своей жизни я увидела цвета — самые разнообразные, помимо черного и белого. Не знаю, что это значит. Мама не рассказывала. Может, этот дяденька — волшебник? — Как тебя зовут? На секунду мелькает мысль: а стоит ли правду говорить? Мама учила, что незна… пусть он и незнакомец, я чувствую — чувствую на подсознательном уровне — я могу ему доверять. — Сакура, — моя голова вторит словам. Я вся в трепетном волнение, но мне вовсе не тревожно. — Харуно Сакура. — После, — обещает он неожиданно горячо, — я обязательно найду тебя после. Мои глаза округляются и — уверена — со стороны напоминают блюдца. — Зачем? — Узнаешь. Гладит меня по спине, успокаивая, и прыгает в окно. Ветерок обдувает лицо. Я удобно устраиваю голову на надёжном плече шиноби, закрываю глаза и почему-то верю: все будет хорошо.

***

Опасно владеть редкими знаниями. Мой клан никогда не принадлежал какой-то деревне. Место проживания — стечение обстоятельств. Коноха — очередная случайность. Но мои неизвестные предки-кочевники обладали информацией, несущей в себе определенную ценность. За ней и явились к нам вражеские шиноби. Отряд АНБУ защитил нас, но… мама пострадала. Ее поставило на колени ранение, нанесенное в ребро. Она долго сгибалась, мучилась, и в итоге… ее не стало. Мне было три, но я помнила всякий оттенок страдания, отобразившейся на ее бледном, исхудавшем лице. Слезы не накрапывали, ведь я мало что осознавала. Вся глубина моей печали казалась мне ничтожной, ничего не значащей… ведь мама в лучшем месте. Она в Раю. А мой мир не был прежним. Он был цветным. Мама, ещё живая, успела рассказать мне, в чем дело. Каждый из нас видит мир в чёрно-белых тонах до встречи с соулмейтом. Одно касание — и вы напрочь связаны нитями судьбы. Я смутно помню лицо того подростка из АНБУ, но… если бы мы встретились вновь, я узнала бы его из тысячи таких же. Он говорил, что найдет меня, обязательно найдет, но в итоге… Прошел, год, два… Папа в работе и в долгах. А пепельноволосого юноши все нет и нет. Он забыл свое обещание? Забыл меня?

***

Мне шесть лет, и академия ниндзя — судьба, на которую я обречена. Энтузиазма не питаю, но меня греет мысль — раз тот мальчик был из АНБУ, значит, он шиноби. Если стану куноичи из АНБУ, я смогу найти его? А если он уже ушел в отставку? А если, а если… ах, если… У папы проблемы. Мне хватает ума это понять. Я питаюсь лишь крупами и объедками с отцовского стола. Никаких приправ и сладостей. В ямке между моими ключицами уже можно положить монетку. Я похудела почти так же, как мама. Мне страшно. Я умру? Давлю всхлипы, когда слышу звук битого стекла на кухне. Чертыханье. Папа запил, он в долгах. Что будет со мной? Спасет меня — кто?

***

В академию ниндзя я так и не попала. Из-за карточных долгов отец был вынужден втихую покинуть деревню. Он посадил меня в повозку, а сам уселся спереди и принялся стегать лошадь. Не представляю, где он ее раздобыл. Наверное, украл. Как ещё? Будущность пугает меня. Что будет дальше? Мне придется стать воришкой или умереть от голода? Может, я попаду в приют и вырасту в миловидную медсестру? Ах, мама, если ты была жива, мы бы не попали в такое положение. Папа бы не сдался. Но я не виню тебя. Ты мертва. Тебе уже все равно. Скок-скок. Цокот лошадиных копыт. Мы пересекли границу. Скок-скок. Хлесткие удары по лошади. Жмусь от жалости и страха. Папа, почему ты так спешишь? Пощади лошадку, не бей ее! Она не заслужила. Хочу вступиться за бедное животное, но… Повозка остановилась. Лес замолчал. Ни карканья воронов тебе, ни шума листвы. Ледяные пальцы впились в ногти. На нас напали?.. Резко. Голову папы пронзила стрела. Горячая кровь брызнула мне на щеки. Растерянная и напуганная, я пронзительно закричала, теснее прижимая к груди плюшевого зайца. Ками, что происходит? Ничего не понимаю! Убийца спрыгнул с ветки и быстро двинулся на нас с лезвием. Похоже, это нукенин. Что ему нужно от простых людей? За мной, в повозке нет ничего стоящего — лишь еда, футоны, сменная одежда, посуда и совсем немного денег. Вших! Глотку незнакомцу перерезают прежде, чем он успевает добраться до меня. Не могу сдержать рыданий, бушующих в груди цунами. Вою. Мама, а теперь папа… Как мне жить дальше? Я осталась совсем одна в этом мире! Ко мне заглядывают. Храбрясь, вскидываю подбородок и смело смотрю на врага — ещё не определилась — или спасителя. Млею. Это же он! — Нашел, — соулмейт заговорщически улыбается сквозь ткань тёмно-синей маски, а я охаю — он гораздо выше, чем в нашу первую встречу. Он берет меня на руки, и я удобно кладу голову на его плечо. Прямо как в тот раз. Теперь не страшно. Ведь предназначенный мне судьбой рядом.

***

Мне неловко, когда я преследую моего спасителя в коридоре больницы. Держусь на приличном расстоянии. Я пока не умею управлять чакрой, поэтому не могу скрыть ее потоков, но, думаю, в моем возрасте ее достаточно, чтобы не привлекать внимание. Мой пепельноволосый соулмейт идёт по коридору и на равных разговаривает с самим Третьим Хокаге. Даже не знаю, что я чувствую. Гордость? Нежность? Уважение? Ничего из этого. Лишь ужас, обуявший меня. Мой отец умер. Моя жизнь не будет прежней, но она стала более определенной, чем до этого, ведь меня вернули в Коноху, а значит, все будет хорошо. Должно быть. — На правах ее соулмейта ты можешь оформить над ней опеку, но, Какаши, ты уверен? Я с подозрением кошусь на спину соулмейта. Он, что… решил удочерить меня? И как мне реагировать? Следует ли радоваться? Я же, ну… совсем его не знаю! А жить с ним — это что-то далёкое; что-то, что не случится со мной. И да, Какаши… Его зовут Какаши. Причмокиваю губами, словно пробуя имя на вкус. И оказывается вкусно. Сладко-горько. Контраст завораживает. — Если бы не был уверен, не просил, — его глубокий, ровный голос не колеблется ни секунды. Сколько же ему лет? — Она твой соулмейт, но, смею заметить, многим младше тебя. Сейчас она всего лишь ребенок, за которым требуется уход и забота. — Стискиваю челюсти до скрежета зубов. Мне неприятны эти слова, ведь они справедливы. Я будто обуза. И в своем нынешнем возрасте я действительно не могу составить ему равную партию. — Сможешь ли ты, служа в АНБУ, ей все это дать? — Она моя. — Шарахаюсь как от тока. Что он сказал? — Я приучу ее к самостоятельности и дисциплине. — Хорошо, — соглашается, наконец, Третий. Я вижу наклон его головы — и в этом жесте угадываю… восхищение? Кто же мой соулмейт, раз сам Хокаге чтет его мнение? — Вы ведь не за нее беспокоитесь, Третий-сама. — Ты прав. Если она будет отвлекать тебя от службы, я устраню ее. У меня в глазах рябит. Если я буду мешать, сам Хокаге, что… без всяких зазоров совести меня убьет? — Заплатите за это, — мой соулмейт останавливается, и я вижу, как его кулак сжимается на катане в ножнах. Пока что в ножнах. — Вряд ли, — Хирузен пожимает плечами и уходит. Какаши резко разворачивается на пятках — и порет меня одним взглядом. Острое лезвие входит ровно в грудь. Я сажусь на корты и, цепляясь пальцами за корни волос, пытаюсь осмыслить диалог, невольной свидетельницей которого стала. Как же жутко… Почему мне все желают смерти, даже Хокаге?! Мне всего лишь шесть лет, а на мою жизнь неоднократно покушались! Я не хочу умирать, не хочу… — Ты все слышала. — Соулмейт склоняется к моему лицу, мягко очерчивает овал моего лица и целует в лоб. Я растираю глупые слезы и смотрю на него глазами круглыми-круглыми. — Прости меня. Я напугал тебя? Я понимаю, почему он извиняется. «Она моя», — это покушение на мою свободу, ведь я не вещь, чтобы принадлежать кому-то. — Немного. — Я решаю, что не лицемерить с ним — это лучший вариант. С нашей первой встречи и до сегодняшнего дня он был безгранично честен со мной. Мне следует отплатить тем же. — Но Хокаге… Я не знала, что он такой. — Власть развращает людей. Но не бойся, никто не причинит тебе вреда, пока я рядом. Идем домой. Какаши протягивает мне руку, и я хватаюсь за нее, как за спасительный трос. — Домой? — Да. — У него улыбка кошачья, такая красивая и немного хитрая. — Теперь мой дом — твой тоже. Я пожимаю плечами и хочу ему верить. Не знаю, смогу ли стать частью его дома. Смогу ли прижиться там. До этих пор у меня не было дома, а если и был — его отнимали.

***

Я так не люблю писк стиральной машинки. Слежу за тем, как вращается барабан, и погружаюсь в круговорот своих мыслей. Вдруг — писк, вырывающий меня из будничных дум. Жую губу и сверлю машинку испытующим взором из-под полуопущенных век. Да что ты, дорогая, правда? Уже через минуту заканчиваешь отжимку? А я, по-твоему, таймер не вижу?! Фу-ух, я однозначно сумасшедшая. Как еще объяснить, почему я мысленно общаюсь с предметом? Сегодня я выпустилась из академии и отпраздновала это с друзьями. Какаши еще не вернулся, но я жду его с замиранием сердца — уж больно хочется поделиться с ним известиями! Ну и похвастаться протектором деревни, разумеется. Верчусь перед зеркалом и с трудом верю, что если бы много-много лет назад Какаши не спас бы меня (дважды!) то меня могло бы не быть в Конохе. Да что же это я мелочусь? Надо брать больше — меня вообще могло бы не быть на этом свете! Мне до сих в кошмарах снится тот бандит, что едва не перерезал мне глотку. Поправляю домашний халат и вздрагиваю, когда слышу, как открывается входная дверь, закипает чайник и пищит машинка. Звуки смешиваются, набатом ударяют по голове и напоминают о главном — картошка! У меня же там подгорает картошка! Черт, черт, как я только могла забыть?! Вот, блин, дуреха! Несусь мимо соулмейта, который так и застыл в прихожей, думая, что я брошусь ему в объятия (я всегда его так приветствовала), но я направляюсь прямиком на кухню, крича какие-то невнятные оправдания. Мои опасения развеиваются — я успела спасти картошку. Перемешала, попробовала, досолила и выдохнула с облегчением, опустившись на стул. — Заманалась? — смешинки в серых глазах дают мне понять, что он в добром расположении духа. — Не то слово. Подтягиваюсь к нему и окунаюсь в распростертые объятия. Смеюсь, когда он начинает меня щекотать, и смущенно отступаю. Ну что он со мной, как с маленькой? Я же уже выпустилась! Я взрослая и надобно обращаться со мной соответствующе. Надуваю губы, но не успеваю обидеться всерьез — Какаши кладет на стол шуршащий пакет, а сам скрывается в спальню — переодеваться. С живым любопытством раскрываю пакет и не могу сдержать восхищенного возгласа. Чего это он так расщедрился? Торт, свечи и цветы. — Это все мне? — спрашиваю тупо, когда Какаши возвращается с бутылкой… вина? — А кто еще у нас закончил академию с отличными оценками, если не ты? — Ну, ты утрируешь. — Уши мои, уши плавятся как воск от жара смущения. Он всегда преувеличивает мои заслуги. — До тебя мне далеко. Гладит меня по голове, очерчивает раковину уха, и я усилием воли не пячусь, ведь боюсь, что мои уши настолько горячие, что об них можно обжечься. Но соулмейт стоит передо мной, как ни в чем ни бывало, и я корю себя за детские мысли. — Не сравнивай себя со мной или с кем бы то ни было. Ты обязательно всего добьешься в своем темпе. Какаши умеет меня подбадривать, а я… а у меня белье постиралось! Мы с Какаши развешиваем одежду вместе. Там и мое запачканное платье-ципао, и буквально, ну… нижнее белье. Он настоял на помощи, хотя я настырно отказывалась. Когда я была маленькой, это было нормально, но сейчас мне уже двенадцать, и меня смущает, что соулмейт трогает мои настолько интимные вещи. Пусть мы и живем в одной квартире уже столько лет и, более того, являемся соулмейтами, я… никогда не думала о нем, как о мужчине. И не подумаю впредь. Он же мне как родитель! Да и вообще, кто такие соулмейты? Правильно, это родственные души! А родственными душами могут быть и мать с сыном, и друзья, и брат с сестрой… соулмейт — это самый близкий человек, существующий во время, что ты живешь, это не обязательно возлюбленный. Так что у меня все под контролем. С зевком тянусь к бутылке шампанского, на что Какаши шутливо щелкает меня по руке. — Нельзя, значит, — констатирую факт, сложив руки на груди. — А зачем тогда покупать? Один отмечать мой выпуск, что ли, будешь? — А выпуск мой, между прочим! — Это на вечер, — уклончиво отвечает Какаши и ставит бутылку в холодильник. — К тому же у тебя нет опыта в открывании крышек. Еще в глаз прилетит, а у тебя послезавтра встреча с сенсеем. — Ну я же не настолько неудачница! — Как знать? — Мужчина пожимает плечами и накладывает мне картошку. Я угрюмо ковыряю вилкой по тарелке, понимая, что совершенно не хочу есть. Вернее, не картошку. Вскидываю подбородок, разведывая обстановку: ну конечно, он опять погрузился в чтение своей ненаглядной «Ича-Ича». Даже Шикамару говорил, что это книжка сомнительного содержания. Не хочу думать, откуда он это узнал… Кашляю, привлекая к себе внимание. Когда ловлю взгляд Какаши, состраиваю максимально жалостливую гримасу. — Может, тортик, а? Хатаке с тяжким вздохом откладывает книгу и с секунду пилит меня испытующим взглядом. — Что с тебя взять? — Ты лучший! — бросаюсь ему на шею и стискиваю крепко-крепко, будто задушить хочу, честное слово. Шустро развязываю ленту вокруг упаковки и, взяв самый большой нож из имеющегося арсенала, аккуратно разрезаю торт. — Я знаю. И мне положи. — Угу. Раскладываю куски по тарелкам. Едим в ненавязчивом молчании, пока я, наконец, не выдерживаю. — Ты даже не спросишь, что было?! Соулмейт откладывает столовые приборы, и я с удивлением замечаю, что он не съел и половины — как птичка поклевал. Аппетита, неужто, нет? Или моей картошкой наелся? Странно… Мужчины физически сильнее, а, следовательно, есть должны больше. Эта мысль теряется в ворохе прочих, таких же бесполезных, когда Хатаке распрямляется и смотрит на меня так невинно, словно не имеет ни малейшего понятия, что произошло. — А что было? Нет, это невероятно! Я же знаю его лучше прочих. Как он может меня поддразнивать, когда видит, что я умираю от нетерпения? — Кончай притворяться. — Надеюсь, мои слова не звучат слишком гру… Ладно, я уже ни о чем не думаю: обида имеет свойство застилать глаза плотной пеленой. — Я уже привыкла, что от тебя ничегошеньки не скроешь. — Девочки твоего возраста такие странные, — пожимает плечами, наливает в кружку кипяток, разбавляет водой из фильтра и просто пьет. Смотрю завороженно, как подрагивает его кадык при каждом глотке, и жуткие мурашки отчего-то россыпью осыпают мои руки. — Сам странный! — Пугаюсь собственных ощущений и злюсь на себя, на Какаши, на эту странную дрожь — и кусаю губы, чтобы так унизительно не расплакаться перед ним. Слез не будет. Только мое упрямство — пусть знает, что я не буду уступать ему вечно только потому, что он старше, что он меня воспитал и… — И вообще… не хочешь — не надо. Убегаю в комнату и с хлопком закрываю дверь. Вопреки всему, мои чувства, мешаясь, образуют гремучую смесь, и я просто не могу сдержать их в себе. Бросаюсь на кровать и заливаюсь горькими, предательскими слезами. Мажу их по лицу, и не понимаю, что со мной? Почему я так бурно реагирую на какую-то шутливую перепалку? Мы ведь часто так общаемся… ловлю свой взгляд в отражении зеркала, спрашиваю себя одними глазами и нахожу ответ с отчужденным спокойствием в самой себе — я взрослею. Мое видение наших с Какаши отношений меняется. Я… как бы стыдно ни было признаваться себе в этом, он для меня больше, чем родитель. Больше, чем опекун. Он мой соулмейт. Соулмейт в полном смысле этого слова. Принять это я пока не могу. Мне нужно время. О, Ками, как мне нужно время! Неторопливый стук в дверь. Какаши проскальзывает внутрь тихо и лениво, как уличный кот. Садится рядом и треплет по макушке. — Ну, рассказывай. — Я не откликаюсь, поэтому он говорит, наклоняясь к моему уху, вызывая повторно те самые мурашки, назначение которых мне пугающе ясно. — Сакура. — Не хочу. — Хочешь. — Уже нет, — с раздражением. Во мне нет былой обиды, но осадочек остался. — Ладно, — отстраняется со смешком, и этот звук неожиданно кусает меня за душу. — Как скажешь. — Что смешного? — Ты хотела, чтобы я наказал тебя за такой пустяк? Я переворачиваюсь на спину, чтобы видеть его. И лучше бы я не делала этого. Потому что картина, которая открывается передо мной, печалит: Какаши смотрит на меня как побитый щенок, и мое сердце сжимается в тиски. Не может же он так переживать из-за нашего разговора? Да ничего страшного и не произошло, по сути! — Для меня это не пустяк! — принимаю сидячее положение, наконец, и гляжу на Какаши с не выраженной претензией. — Нормальные родители наказывают детей за такие проступки! — Я тебе не родитель, Сакура. — А кем же ты мне приходишься? — мой голос ломится с треском, как ветвь, погнувшаяся от хлесткого порыва ветра. Какаши смотрит серьезно, я бы сказала, почти сурово, и если бы знала его чуть хуже, я бы не поняла, что он вовсе не злится. Дело в другом: он просто пытается до меня что-то донести. В радужках его глаз, в расширенных зрачках я улавливаю что-то такое, кажется… Я читаю этот посыл меж серых ресниц, но — нет! — не могу, не хочу в это верить. Правда слишком тяжела для меня, чтобы я приняла ее как должное. — Сама как считаешь? — наводящий вопрос. Хорошая тактика, но тебе придется сказать мне прямо. Притворяюсь дурочкой не краснея: — Э-э, ну… опекуном? — Нет. — Мой… — мне придется это признать. Сажусь на колени, чтобы чуть приблизиться к высоте твоего лица — хочу, чтобы наши глаза были на одном уровне. — Мой соулмейт. Неужели ты видишь во мне… и хочешь, чтобы я… — Я никогда не скрывал от тебя своих намерений. Внутри меня творится какая-то суматоха. Нет больше ни дрожи, ни мурашек, ни тяги внизу живота… только покалывание в ногах, словно у меня затекли конечности, и ужас — всепоглощающий ужас в чистом виде. — Но я не хочу… — выражение слабое и боязливое, словно мои желания не учитываются, хотя это совсем не так. — Я ни к чему тебя не принуждаю. Это лучшие слова, которые только можно произнести в этой ситуации. Я благодарна Какаши за его понимание и устрашающую честность, но мне нужно время, чтобы как следует все переосмыслить. — Уходи. Пожалуйста, уходи. — Это только просьба, я не выгоняю его, но он тотчас поднимается с кровати и держит со мной некоторую дистанцию, словно не хочет напугать еще больше. — Мне нужно подумать в одиночестве. На пороге у комнаты Хатаке оборачивается и в последний раз смотрит так остро, что у меня в горле ком застревает. — Не закрывайся от меня. — Я ничего не обещаю. Дверь закрывается. А мои чувства — распаляются до предела.