Цвет

Я снимаю протектор и нервно сжимаю бирюзовую повязку в руке. Позавчера я выпустилась из академии ниндзя, и теперь в составе команды №7 ожидаю нашего сенсея. Он опаздывает непозволительно, и я начинаю нервничать, невольно вспоминая все плохое, что произошло за эти дни. Наша ссора с Какаши глубоко меня ранила: сначала я не восприняла все всерьез, но потом… Мы не договорили — неприятное послевкусие недосказанности жгло кончик языка, глотку и всю ротовую полость. Потому что хотелось говорить-говорить, лишь бы выплеснуть пожар этих мерзких ощущений. Меня сокрушают вопросы: а что, если бы я тогда поддалась его уговорам и рассказала, что произошло на вечеринке после выпуска? Как Ино в свои законные двенадцать устроила пьяный дебош в Ичираку, а мы с Наруто и Шикамару оттаскивали ее от подростка-задиры, на которого она набросилась с кулаками, когда он предложил ей «уединиться». Она действительно выглядит старше своих двенадцати. И ведет себя соответствующе. Контраст налицо: по сравнению с ней и ленивым гением Шикамару, мы с Наруто — сущие дети. Ну и пусть. Оттуда и жирное пятно на платье-ципао, с которым, благо, справилась противно пищащая стиральная машинка. А может, все сложилось так, как должно было? Возможно. Но какая, наконец, разница? Выдавливаю из себя улыбку и обращаюсь к терпеливому, но угрюмому Саске, стараясь завести мало-мальски человеческий диалог и не мучиться умственными терзаниями: — Саске, верно? Как думаешь, наш сенсей… — Сакура, верно? — косит глаза, и я нервно сглатываю, замирая на полуслове. Он явно передразнивает мою неловкую попытку начать разговор, и это бьет по моему самолюбию не хуже кнута, которым порют слугу в качестве наказания. — Будь добра, замолкни. Хмурюсь, но киваю. А он, кажется, и не смотрит. Ничто в его фигуре не выдает напряжения, а по моему виску уже струится ручеек холодного пота. В помещении не душно, но мне так… так не хватает воздуха, словно к нему кто-то перекрыл доступ. В смятении несусь к окну, минуя Наруто, который встал на парту и явно что-то задумал, распахиваю форточку настежь и с облегчением вздыхаю свежий уличный кислород — ветерок ласкает мое лицо, и я чувствую себя такой свободной и легкой, словно могу в любую секунду сорваться с подоконника и полететь. Не рухнуть камнем вниз, а полететь вверх, расправив крылья, как птица. Будь я птичкой, какой бы я была? Синица? Ястреб? Голубь? — Жаворонок, — вторит моим размышлениям голос Какаши, а я хихикаю, не переставая смотреть на прохожих за окном. Все такие разные, и у всех уникальный опыт и неповторимая судьба. Думаю, что уже сошла с ума, и решаю подыграть иллюзии: — Почему жаворонок? — Маленькая, ловкая птичка с неярким, но, тем не менее, привлекательным оперением. Тебе подходит. — Да неужели? — Какаши слишком реалистично обжигает дыханием мою щеку, и слишком шумно шепчет в мое ухо. Смотрю в его сторону и отмираю, наконец. Пячусь настолько стремительно, словно хищника увидела — и только клыки сверкали. — Какаши… — Сенсей, — поправляет невозмутимо, и меня бьет молнией осознание: Какаши — джонин, а теперь — мой сенсей. И опаздывать — очень даже в его духе. И главное — это не выдумки моего воображения. Он стоит передо мной на самом деле. И ничто в его лике не выдает стыда за опоздание, или, например за то, что не сказал мне раньше, кем теперь мне приходится. Прокляла бы его за это вслух, если бы не удивленные глаза моих новоиспеченных сокомандников.

***

Я честно не хочу закатывать истерику, ведь мне уже двенадцать лет. Ино могла бы. Но я не хочу скандалить — сил нет. Ненавижу ругаться. Особенно с Какаши. Особенно когда наши отношения уже подпортились. Хотя я не знаю, можно ли считать их таковыми, потому что после «знакомства» мы отправились в магазин и даже кратко обговорили, что будем сегодня готовить на ужин. Кухня уже наполнилась приятными, возбуждающими аппетит ароматами: Хатаке тушил мясо, в то время как я нарезала морковь. Улыбаюсь, вспоминая, как Какаши учил меня готовить, выбирать свежие фрукты и лучшие специи, рыбачить и ставить самые легкие техники для защиты квартиры от мелких жуликов. Он сдержал обещание, свидетелем которого стал сам Третий-сама. Приучил меня к дисциплине, самостоятельности, ответственности и уважению к личным границам других людей. Не описать, как я благодарна ему за все, что он сделал для меня, но… Сердцу неспокойно. За все в мире приходится платить. Недавний инцидент открыл мне глаза, затуманенные пленкой восхищения: Какаши заботился обо мне не так уж и бескорыстно. Он не врал, когда говорил, что ничего от меня не требует, но он ждет. А чьи-то ожидания — уже сами по себе груз. Непосильная ноша. Впервые я чувствую себя так, что должна отдать Какаши что-то, но не могу. Следует ли делиться с ним этими опасениями? И к чему они приведут? Закончив натирать морковь, встаю рядом с ним, поднимаю крышку и, вывалив морковь, накрываю кастрюлю вновь. Пора. Прочистив горло, обращаюсь к соулмейту тоном, в котором, очень надеюсь, угадываются стальные нотки претензии: — Ты должен был предупредить меня, что теперь мы в одной в команде, — чудом удерживаю себя от колкости. Нет-нет, ошибиться нельзя, я завела этот разговор ради чего угодно, но только не новых недопониманий. Их нам как раз следует прояснить. — Я ничего тебе не был должен, — пожимает плечами так, будто ничего не произошло. Но я знаю, что то лишь маска, за которой прячется… что? Страх? Какова природа этого страха, что его породило? — Какаши! — отрываю пальцы от столешницы, в которую до этого вцепилась намертво, наверное. Подхожу к мужчине вплотную и тычу его в грудь. Меня такие ответы не устраивают. Никакой смысловой нагрузки они не несут, только тянут время. И Какаши понимает это лучше меня — он сам меня учил искусству коммуникации. — Ты не спрашивала меня об этом. — Да я даже допустить такой мысли не… — качаю головой, ясно отдав себе отчет, что терпение мое не безгранично. Лопнет вот-вот, если он продолжит в том же духе. — Но я имела право знать. — Иметь право — не значит им пользоваться. Очередной бред, отводящий внимание от сути. Не прокатит. — Давай начистоту: хорошо, ладно, ты мой сенсей, а я твоя ученица. Что нам теперь делать? — Руки с мылом мыть, авось забудемся. Нет, с ним разговаривать просто невозможно! Как можно вытерпеть такого… такого Хатаке? — Я серьезно! — Я тоже. И тут до меня доходит. Доходит такой бомбой, что мозг разносит в пух и прах — не остается даже мокрого места. Я резко оседаю на пол, потрясенная. Я просто не понимаю, зачем издеваться надо мною с таким упоением. Можно же было сказать по-человечески. Придя с улицы, я не помыла руки, и этими же руками, целованными грязью с крыши, монет и магазинных товаров, я натерла морковь. Какая я молодец! Как же так? Насколько я зациклилась на предстоящем разговоре, что даже не подумала о гигиене! Я забыла, что значит быть ниндзя. Если подумать, то Какаши никогда не давал мне точного определения, что значит быть ниндзя, но теперь я могу расставить ценности сама, исходя из личного бытового, но горького опыта. Быть ниндзя — значит быть внимательным и осторожным во всем. Ниндзя может умереть от потери крови. А в военном походе тяжко представить себе муку более неудобную, чем диарею. Которую я запросто могла бы подхватить, натирая себе тут морковку немытыми руками. Иду исправляться: переодеваюсь и даже умываю лицо холодной водой, так, в качестве профилактики. И чтобы успокоиться. Вроде бы срабатывает. Выбрасываю морковь и мою сковороду. Масло мне мелочно жаль, но что поделать. — Почему ты мне не сказал? — спрашиваю я как бы между прочим, стараясь никак не показать, насколько меня задело его умолчание. — Следи за собой. Меня встряхивает. Это прозвучало жестко, но — что самое обидное! — справедливо. Лучшая защита — нападение, поэтому я грублю в ответ: — А ты — за своим языком. Стреляю глазами — губы Какаши складываются в довольной улыбке. Он не находит смысла отвечать на мою бессмысленную реплику, и это вдруг отрезвляет меня — Какаши бросался бессмысленными фразами осознанно, а я — нет. — Остыла? — спустя минут пять, наверное, не считала. — Может быть. — Вы. — Что? — вскидываю ресницы недоуменно: вот любит же он озадачивать людей. И почему он — мой соулмейт? Судьба явно потешается, наблюдая за нашими перепалками… — При Наруто и Саске, да и вообще при всех обращайся ко мне на «вы». Нам нужно соблюдать формальности. — Но мы ведь не скрываем, что живем вместе… — я не совсем улавливаю ход его мысли. Я ему доверяю безгранично, ведь он опытный шиноби, но… никак не поспеваю. Зачем нам играть на публике, когда мы не скрываем, что живем вместе, а напротив… Какаши иногда отводил меня в академию и оттуда же забирал, мы вместе ходим в магазин и библиотеку, и… не секрет это ни для кого. Разве что мои сверстники не замечали — Когда ребята догадаются, то… — Наше неформальное отношение возможно только в стенах этой квартиры, — ставит бескомпромиссное условие, и я не верю, что бесцветный голос принадлежит ему. Он выглядит измотанным. Неужели это моих, хах, рук дело? О Ками, нет… жмурюсь. Такой занозой в заднице себя вдруг ощущаю. — Только? — уточняю просто чтобы уточнить. — Только. — Хорошо. — Увлеченная обдумыванием своего ответа, не замечаю, как уже закончила натирать морковь и случайно содрала кусочек кожи, надавив особенно сильно. Ну вот, опять накосячила. Что теперь? Не удивлюсь, если заражение крови. С моей-то удачливостью. — Значит, для других мы не более чем, сенсей и ученица. — Умница, Сакура, — ерошит мои волосы, опять. А я радуюсь, как дитя малое, и даже ластюсь к его ладони, ведь он тоже ошибся. Потому что каким бы совершенным ни был, все же — человек. — У вас подгорает, — не могу скрыть лукавства, — сенсей. Хатаке бросается спасать говядину, а мне так радостно на душе становится. Кажется, все не так безнадежно, как я думала.

***

Жить в вечном ожидании разоблачения — испытание не из легких. И воскресным днем это случается. Я ещё с утра заподозрила что-то неладное. Несколько раз останавливалась, оборачивалась, даже на крыши забиралась. И потом отмахнулась. Ай, ладно. Показалось, что кого-то видела. Сейчас, глядя в голубые-голубые глаза, полные такого искреннего удивления, понимаю со скрежетом зуб — не показалось. — Ждем объяснений, Сакура, — вот так просто заявляет Саске, как будто я ему что-то должна. Ишь высокомерный какой. Не дождется. — Ты внебрачная дочь Какаши-сенсея? — на эмоциях вопрошает Наруто, рьяно жестикулируя и хватая меня за руку в надежде, что я развею его худшие опасения. — Сакура-чан, не томи! Нам же интересно, даттебайо! — Вы оба! — надзирательно вскидываю подбородок, чувствуя какую-то странную уверенность в том, что имею право их отчитать, ведь их слова — бестактное покушение на мои личные границы. Но ни один, ни второй не выглядят пристыженными. — Чепуху не несите! — А как еще объяснить, что вы живете вместе? — Раз уж вы такие смелые, сами спросите его. Гордо разворачиваюсь на пятках, вдруг отчего-то вспоминая это движение от Какаши много лет назад — мне кажется, я копирую его в скрупулезной точности. — Но… э-э… Сакура-чан, — кричит Наруто вслед, но я не оборачиваюсь, — Я не хочу проходить через тысячелетие боли во второй раз! Не могу сдержать задорного смешка. Присвистываю и растягиваю гласные, зыркнув на отчаянных ребят через плечо: — Не мои проблемы-ы. — Мы узнаем правду так или иначе, Сакура-чан! — обещает Наруто горячо, и я не верю ни единому слову. — Так и знай, даттебайо!

***

А я их недооценила. Мои сокомандники и вправду оказались отчаянными ребятами. И уж точно не из робкого десятка. И нерасторопные. Мне уже четырнадцать лет от роду, а они только сегодня приперлись и сказали мне, что знают правду. Хорошие следопыты, что с них взять? Мы тогда с Ино и Хинатой сидели в кафе, и я не слышала их, погруженная в свои размышления. Я даже не сразу заметила, что Ино настойчиво щелкает пальцами перед моим лицом. — Да, Сакура? — А, — я встрепенулась, глядя на нее, как мне кажется, сонно, — что? — Опять в своем мирке. — Она закатила глаза и шутливо пихнула Хинату локтем. Та смущенно сконфузилась. — Соулмейта ты уже своего, говорю, повстречала. Как и Хината. Счастливицы несчастные. Я давлю смешок в сжатом кулаке. Счастливицы несчастные. Экий синтез противоречий! За это я и люблю Яманака. — Как здорово! — я широко улыбаюсь и чувствую восторг, затопивший меня. Это приятно — не быть исключением из правил. Не быть единственной, кто в раннем детстве нашел своего соулмейта. А впрочем, я не искала… он сам. — А когда, Хината, если не секрет? — Ну-у… — мычит Хьюга невнятно, теребя волосы, а я кляну себя мысленно. Я поспешила с таким личным вопросом. В конце концов, мы не в таких близких отношениях, чтобы я… Перевожу дыхание и виновато улыбаюсь: — Ой, прости. Это невежливо. Ты можешь не говорить. — Все в порядке, я скажу. — Надо же, у Хинаты в глазах мелькает что-то вроде решимости. Мы с Ино заинтересованно подаемся вперед. Мне кажется, на несколько секунд я даже перестаю дышать. — Это было в первый день в академии, была толкучка у входа в класс, но… Ино ожидаемо не выдерживает первой: — КТО ОН?! Несколько посетителей оборачиваются на нас. Я в спешке пытаюсь сгладить углы: — Хината, не слушай эту наглую… — Наруто-кун. — ЧТО?! — мы с Яманака восклицаем синхронно, переглядываемся, а потом дружно заливаемся раскатистым смехом. — Вот это я называю пощечиной общественному вкусу, — отсмеявшись, Ино дарит Хинате ободряющую улыбку и воинственно стукает ладошкой по деревянному столу. — Зуб даю, из вас выйдет экстравагантная парочка. Кровь отливает от моих щек, я бледнею. Слезы накрапывают на глаза, а сердце тяжело стукает в груди, как у израненного животного, ожидающего в смерти. Я вспоминаю наш давний разговор с Саске и Наруто. Последний рассказывал, что его соулмейт — кто-то из нашего выпуска, и он очень хочет найти ее, но… его гложет страх. А что, если она не примет его? Что, если отречется? — Ты должна сказать Наруто… — говорю я совсем жалким, осипшим голосом. Я не хочу ни к чему принуждать Хинату, но раз уж ей нравится Наруто, а тот жаждет найти свою предназначенную, то она просто обязана сказать! Я не хочу, чтобы они страдали друг по другу: одна из-за знания, другой — из-за неведения. — Кто из вас мне что должен? — Наруто приблизился к нашему столику, уперев руки в бока. — Привет, кстати, Ино, Хината. — Ну здорово, усуратонкачи. Я выпучила глаза, когда Ино поздоровалась с Наруто коронной кличкой Саске. Кому наглости не занимать, так это ей. Она уверяла, что не питает больше никаких чувств к последнему из Учиха, но я знаю, что это не так. Подсознательно она пытается понравится ему, и это так… раздражает. Она заслуживает лучшего. — Ах да, Сакура-чан! Пока не забыл: мы спросили у Какаши-сенсея, почему вы живете вместе… — Постой, и вы после этого выжили? — Прошло столько времени, я уж думала, они позабыли об этом обещании. Ино с хитрой ухмылкой наклоняется ко мне через стол и шепчет: — Так они еще не знают, что вы с Какаши… — Тс-с. — Я прикладываю палец к губам. Будет неинтересно, если они узнают это таким образом. — Не порть мне зрелище. — По моим стопам идешь, — подруга отстраняется с удовлетворенной, царской ухмылкой, — лобастая. — … ну, моя попка до сих пор болит, — до меня не сразу доходит, что это часть ответа на мой вопрос. Мы с Ино округляем глаза, даже Хината заливается красноречивым румянцем. Попка? Болит? До сих пор? Меня распирает от сумасшедшего, истеричного хохота, я сгибаюсь в две погибели и не могу перестать смеяться — даже слезы скапливаются в уголках глаз. — Эй! Я не то имел в виду! Извращенки! — Возмущение Наруто только усиливает наши эмоции. — Знаете, техника тысячелетний боли — это вам не шутки! Никакого от вас отдыха… что извращенный отшельник, что вы… мир развратен! — Попка… да у тебя там вместо попки кирпич должен быть… после таких-то, ааах, — в перерывах между смехом Ино стучит по столу кулаком, я вскидываю подбородок и не могу поверить, что она так бурно реагирует — впервые вижу ее такой красной, — приключений, ахаха… — Придурок. — Саске закатывает глаза и выходит вперед. Я в шоке хватаю ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег немилосердными волнами. Я его даже не заметила. Вот почему Ино так поприветствовала Наруто! Хотела произвести впечатление на Саске. — Он нам ничего не сказал, но ваша милая соседка — вполне. Значит, вы соулмейты. — Два, Саске. — Саске мой товарищ по команде, но мне кажется, мы так и не сблизились с ним. Между нами какая-то прохлада, и я сразу же становлюсь серьезной, когда обращаюсь к нему: — Вам потребовалось два года, чтобы это разузнать. — Были дела поважнее, чем твоя личная жизнь. Уходит, оставляя противоречивые ощущения в душе. Наруто прощается и семенит за ним. Разве у меня есть личная жизнь? Ею и не пахнет.

***

Какаши всегда спешил мне на выручку. Будь то миссия ранга D или случайный прохожий, едва не задевший меня плечом — он всегда оказывался рядом и протягивал мне руку помощи. Но с тех пор, как Наруто и Саске узнали, что мы — соулмейты, его случайные касания приобрели более интимный характер. Однажды я сказала, что стесняюсь этого, и он посмеялся. О, мнение общественности никогда его не волновало, зато какие речи про формальности заводил! Я была неуверенной в себе, боязливой двенадцатилетней девочкой, когда закончила академию ниндзя. Но к шестнадцати годам своей жизни обрела силу и внутреннее умиротворение. В меня верил Какаши-сенсей, Цунаде-сама и Шизуне. Люди, которыми я восхищалась, уважали меня. Как можно не поверить в свои силы, когда тебя окружают поддержкой и заботой? Окончательно я убедилась в этом, сдав экзамен на чунина. Увидев гордость в глазах близких. Даже Саске поздравил меня и — я клянусь! — в его взгляде, что я ловила на себе все чаще, угадывалось признание. Наруто и Хината встречаются уже год, и я так рада за них! Ино все чаще жалуется, что мир в черно-белых тонах такой скучный, а я хватаю себя за мысль, что уже не помню, каково это — видеть мир только в черно-белой вариации. Это так… удручающе. Плеск воды. Я замираю со стаканом в руке. Какаши принимает ванну. Нечестно, я хотела первой, вон, полотенце через плечо перекинула. Иссушаю освежающий лимонад, едва ли не давясь глотками — так раздражена. На улице — духота невыносимая, если я сию минуту не окунусь в прохладную ванну, буду ходить с чувством, что я липкая и потная весь день. Упрямо сжимаю губы и направляюсь в ванную. Берусь за дверную ручку и сжимаю ее вспотевшей от волнения ладонью. То, что я собираюсь сделать — я могу быть не готова. Это может быть ошибкой. И если я совершу этот шаг сейчас, это будет не просто ребячеством, а новой ступенью для нас обоих. Вдох-выдох. Собираю всю волю в кулак и дергаю ручку. Не поддается. Широко распахиваю глаза. Как же так? Именно в тот момент, когда я решилась… а не знак ли судьбы это, что еще рано? Уже готовлюсь в расстроенных чувствах сдаться, когда приглушенный голос Какаши останавливает меня. — А подглядывать нехорошо. — Я не… — Но ты хотела. — Вовсе нет! — Сакура. Ручка заедает. Покрути еще раз. Хорошо, что он сейчас не видит моих щек. И как ему только удается вгонять меня в краску с такой легкостью? Поздно отступать. Поворачиваю ручку еще раз и вхожу в душное помещение. Неужели он моется в горячей воде? Безумец!.. Челка липнет к взмокнувшему лбу, и моя одышка учащается. Вешаю полотенце на крючок и медленно развязываю пояс халата. — Сакура, — у меня перехватывает дыхание оттого, каким тоном он произносит мое имя. Словно стонет, словно… О Ками. — Ты уверена? — Абсолютно, — меня удивляет твердость, с которой я говорю. Халат ниспадает с моих плеч, скользит по талии, бедрам, пока не оказывается у ступней. За ним — трусики и бюстгальтер. Шуршание моей одежды кажется самым громким звуком на земле. Какаши пожирает меня глазами с жадностью, интересом и какой-то напряженной сдержанностью. У меня дрожат колени, мне хочется свести ноги, но я воображаю себя столбом, который не может двинуться с места. Смотрю на соулмейта, ожидая каких-то слов, но он хранит молчание. Внизу живота завязывается узел, и я, наконец, перешагиваю одежду мелкой поступью. Затем еще и еще, пока не перелезаю через бортик ванны и не опускаюсь в теплую — вопреки моим ожиданиям — воду. Вот и все. Он видел. Прикрываю трепещущие веки, пока не ощущаю волну, прокатившуюся по моим ногам. Когда раскрываю глаза, лицо Какаши уже в нескольких сантиметрах от моего. Он очерчивает мою скулу большим пальцем и целует — губы у него влажные, горячие, и я забываю о погоде за окном. Мне жарко, каждая частичка моего тела раздражена удушающим жаром до предела, но мне это нравится. Хочется больше, больше этого огня. Поэтому я подаюсь вперед и отвечаю ему с не меньшим пылом. Вот и все. Мы сделали это. Мне хочется прижать двенадцатилетнюю Сакуру к груди и утешить ее.

***

— Ты стесняешься своего тела? — спросил меня Какаши на следующий день. Я уронила газету, не зная, как правильно реагировать на это. Вопрос поставил меня в неловкое положение, ведь то, что между нами произошло, обсуждению не подлежит. Как и всегда, мне нужно время, чтобы прийти в себя. Не люблю принимать поспешные решения. О них, как правило, приходится сожалеть. — К чему этот вопрос? — Ты была скованной. Меня это беспокоит. У меня нет слов. А какой я должна быть в первый раз? — По-твоему я должна быть раскрепощенной в постели? — стараюсь вложить все свое негодование. Поднимаю газету и кладу на стол. Я под большим впечатлением и в ближайшие часы точно не смогу сосредоточиться ни на чем кроме этого вопроса. — Не в этом дело. — Отмахивается, не отрывая изучающего взгляда от моего лица. — Так что насчет стыда? Стыд и смущение — разные вещи, но я все равно честно отвечаю, зная, что иначе он не отстанет: — Да. Есть немного. Хатаке бывает иногда настойчивым. Пожалуй, даже слишком. — Стыд равно непринятие. Я не хочу, чтобы ты воспринимала себя так. Ты прекрасна. Ходи дома голой. Хотя бы полчаса. Глаза мои из орбит вылетают. Сомнительная группа поддержки. — Тебе на радость? Будешь подсматривать? — Специально? Нет. Ты можешь делать это, когда я на миссии. — Надеюсь, в квартире нет камер… — пожимаю плечами, с удивлением подмечая, что нахожу эту идею занятной. — Ты плохого обо мне мнения. — Я просто бдительна, — почему-то вспоминаю ситуации с грязными руками и морковью. Вроде ничего страшного, а мне в память врезалась обида, что я испытала. Больше я таких конфузов не допускаю. Урок был усвоен.

***

Когда Какаши отправляется на недельную миссию, я провожаю его, целую и закрываю за ним входную дверь. Прислоняюсь к ней лопатками и закусываю губу. Это безумие, но мне хочется попробовать. Предусмотрительно задергиваю шторы, включаю свет в коридоре и в свей комнате — и делаю это: хожу голышом. Непривычно ходить без топика, непривычно ощущать дуновение ветерка между ног, непривычно холодит ступни — так много всего непривычно, но и интересно тоже. Останавливаюсь у зеркала, кручусь и рассматриваю себя с разных сторон. Живя под одной крышей со взрослым мужчиной, я никогда не позволяла себе нечто подобного. Даже в своей комнате, ведь дверь всегда была открыта. С удивлением замечаю родинку на внутренней стороне бедра и шрам на затылке. Кажется, он у меня из детства, а я и не подозревала о нем. Как это странно, воистину! Шестнадцать лет прожить в теле и не изучить его досконально. За неделю я освоила себя настолько, насколько возможно, и радости моей не было предела. Я не знаю, как это работает, но мне действительно стало легче принимать себя такой, какая есть. Теперь я не сомневалась, что могу нравится другим, потому что нравлюсь себе. Большего и не надо.

***

Может быть это наивно, но я верю, что закон подлости существует. Как иначе объяснить, что четвертая мировая война шиноби нагрянула в тот самый момент, когда у нас с Какаши все наладилось? Он обещал сделать мне предложение в день моего совершеннолетия. Я не верила, что этот день настанет. Боялась, что умрет прежде. Если не он, так я. Может, я слишком пессимистична. Но имею на это право. Сила альянса казалась серьезной угрозой, но Мадаре Учиха все было нипочем. Нечеловеческая сила, с которой он отбрасывал все новых и новых раненных, устрашала меня. Я даже не плакала, когда вправляла кости союзникам. Отрезала гнилые пальцы мечущимся в агонии. Закрывала глаза заснувшим навек. Ужас всепоглощающий обуял меня, и я не могла толком ни спать, ни есть, ни думать. Только образ Какаши следовал за мной по пятам. А ведь если он умрет в эту секунду, или в следующую, я не узнаю. Неведение снедало меня. Но оно не продлилось долго. Когда вся правда открылась мне, я ударила Обито. Это был слабый удар без чакры. Удар девочки, у которой болело сердце. Которая устала. Именно на войне, когда Какаши после разлуки длиною, кажется, в вечность, прижал меня к себе до хруста костей, я поняла кое-что. Он нуждается во мне больше, чем я в нем. И это открытие напугало меня. Его привязанность была безграничной, а я… способна ли я на такие чувства? Их сила сбивает меня с ног…

***

Я легко подхватываю объемные сумки и захожу в комнату Какаши, чтобы проверить, не забыл ли он чего. Он готовится к назначению на должность Шестого, а потому мы переезжаем в большой дом. Мол, не положено Хокаге жить в скромной квартирке. Ведь Хокаге — лицо деревни. «А вам еще, достопочтенный, — старейшина скосил глаза на меня, — с молодой невестой детей рожать. Не будут же они расти в квартире». Фу, противный. Меня аж передергивает от воспоминаний об этом. В общем, он говорил по сути, но как всегда все сводится к продолжению рода. Сколько же мне сальных шуточек пришлось выслушать в свой адрес, когда мы с Какаши публично заявили о своих отношениях. Любят же люди посплетничать. И их не остановило, что мы соулмейты. Заглядываю под кровать и вижу что-то. Протягиваю руку, чихаю из-за пыли, но достаю. Это же… ах. Моя фотография со времен генинства. Чувства вскипают и вынуждают действовать незамедлительно. Крепко сжимая ручки сумок в руках, заталкиваю фотографию в карман, замыкаю дверь и несусь к подъезду. — Ты ничего не забыла? — вместо приветствия спрашивает Какаши. Нагружаю сумки в повозку. Мы могли бы добраться с помощью дзюцу, но Шестой старомоден. — Нет. — Достаю фотографию и тычу ей в чужую грудь. — А вот ты кое-что забыл. — Эта барышня у меня всегда в сердце. — Какаши обворожительно улыбается, рассматривая фотографию и гладя мое двенадцатилетнее, пухлое лицо, запечатленное навеки, большим пальцем. Скрываю смущение за смехом. — Я серьезно. Не веришь? С хитрым прищуром Какаши вынимает из нагрудного кармана джонинского жилета мою более раннюю фотографию. На ней мне лет семь, не больше. Противоречие эмоций наталкивает меня на нервный смех. Качаю головой. Он безнадежен. — Сумасшедший. — Влюбленный, — поправляет Хатаке невозмутимо. — Разве это не одно и то же? — Может быть. Мы садимся в повозку и неспешно едем по ожившей после войны Конохе. Мир пестрит красками благодаря человеку, что сидит рядом со мной. Интересно, где текут его мысли, и как бы тактичнее намекнуть ему, что в нашей семье скоро будет пополнение? Малыш, чей мир будет черно-белым до встречи с соулмейтом. Ради этой встречи определенно стоит жить. Даже если жизнь не имеет смысла.