Noir

«Безумна до того любовь моя, Что зла в тебе не замечаю я». Её тело полнится и наполняется злом от каждого его прикосновения. В каждом из них кроется маленькая тайна к разрушению, въедающаяся в самое основание, словно он — сама суть хаоса, живое воплощение древнейшего зла с чистыми голубыми глазами. Настя усмехается и тянется в портсигар за сигаретой. — Здесь нельзя курить, — строго напоминает ей Игорь, а сам подчистую ведет протокол их беседы; у Грома усталость, залегшая под глазами, глаза тоже голубые, но совсем не такие, как у Сергея. Настя, слушая его лишь вполуха, все равно вкладывает сигарету меж губ и усмехается, чиркая найденной в ворохах платья зажигалкой. — Едва ли вы меня сможете осудить сильнее за это, чем уже собираетесь. Она улыбается самым краешком рта, не оголяя опасно зубов, как это делают хищники, а сама затягивается и выпускает тонкие струи дыма в потолок. Её тонкие бледные длинные ноги закинуты непринужденно одна на другую. Она не ждёт. Не выжидает, когда с ней заговорят первой, начиная диалог самостоятельно. — Скажите, мистер Гром, как вам кажется, перестаёт ли быть изнеженная добродетель собою, если игнорирует совершенно не скрывающий себя факт процветания беззакония и коррупции в нашей стране? Ведь бездействие — это в равной степени считается преступлением, как и радикальные способы борьбы. Парадоксально, не правда ли? Улыбка у неё тонкая, смешок сотрясает воздух плавными волнами, и вся поза выказывает отсутствие какого-либо напряжения. — Выходит, по вашей логике мы оба преступники, — подытоживает майор, а сам старается, в отличие от коллег, не замечать не менее бросающегося в глаза факта, что меж бледно-розовой полосы бедер нижнего белья не было, оказывается, и в помине. Она переставляет ноги быстро. Со знанием того, что на периферии зрения этот образ у него отпечатается, как и её взгляд, пытающийся забраться в самую голову. Ровно как и он сейчас пытался в равной степени залезть в голову к ней. Игорь хрипло прокашливается, а сам старается выстроить самооборону безразличия — ему плевать, как одета или не_одета_ девчонка Разумовского. Ему нужно её допросить. От этого зависит исход дела. Да и в раскрытии едва ли была его главная цель. Главное поймать этого психа. — Выходит, что именно так. — Ей нравится, что он продолжает её слушать и улавливать едва заметные изменения в игре голоса, мимике, жестах, тогда как половина отдела уже перестала следить за ходом разговора. — Будете сигарету? — Говорил же, я не курю, — меж его бровей в виде петляющих молний пролегает складка. Настоящий громовержец. Не так поведешь себя, не ровен час и молнией в тебя запустит. От этого сравнения Твердынской становится смешно. Игорь замечает это по тому, как искренне Анастасия улыбается. — Но скоро будете. — Она склоняет голову к плечу и теряет всякий интерес к их беседе, захлопывая золотой портсигар со звонким щелчком. Подарок Олега на годовщину не хотелось так просто оставить в участке. Всё же дорогие вещи Настя привыкла ценить, даже несмотря на то, что отсутствием подарков в своей жизни не страдала. — Вы убили Гречкина? — Он продолжает гнуть свою линию, упорно и прямолинейно. — Нет, не убивала. — Спокойно и ровно. Она даже не переставала тогда выкуривать сигарету. — Вы участвовали в публичном сожжении гражданских лиц в прямом эфире? — Начинаете задавать правильные вопросы. Но даже если вы сможете получить от меня нужные ответы, мистер Гром, — она наклоняется неожиданно ближе, и, пускай их с Игорем разделяла решетка и несколько метров, он ощутил, как горячо стало на лице. Словно рядом с ним кто-то протяжно выдохнул, — вы не представляете, насколько ещё будете далеки от истины.

***

— Она тебе нравится. — Что, прости? — от Юли слышать подобное было сродню дикости. — Она. Тебе. Нравится, — уже с большим нажимом повторяет Пчёлкина, а сама незаметно так ревниво хмыкает и откусывает крупный кусок от ещё горячей, дымящейся шавермы. — Та девочка. Игорь усмехается. Ну и глупость? Ему нравится она? Вот уж нет. Игорь всегда чётко разделял границы профессиональных отношений и отношений непрофессионального характера. И вступать в какого-либо рода связи во втором смысле с Твердынской не собирался. Ему сумасшедшие бабы не нравились от слова совсем. А та была явно сумасшедшей. Хитрой, изворотливой, словно настоящая змея. Под стать тому, на кого она работала. — То, что я её не стал дожимать на допросе, ещё ничего не значит. Да и потом, у меня не было возможности, ведь она потребовала пройти тест на детекторе лжи. И все ответы показали, что она говорит правду. — Знаешь, это почти то же самое, если бы Бэтмену понравилась подружка Джокера. Ты хоть понимаешь, что эта девчонка дурит голову не только всему вашему отделу, но и в первую очередь тебе? — Юль, я как раз лучше всех понимаю, что она обошла эту старушку с лихвой. Другой вопрос, что с точки зрения юридической мои руки остаются связаны. Нет никаких прямых доказательств, что она — подельница Разумовского. А без прямых доказательств я не смогу удерживать её в участке вечно. Разве что за нападение на меня на банкете и препятствию действиям полиции. Но за это выписывают штраф, а не сажают. А она может сочинить байку, что всего лишь вдохновилась действиями Гражданина, но прямой угрозы ни для кого, кроме как на том вечере, не представляла. Юля вздыхает. Сокрушенно и так устало. Её теплая макушка тычется ему в плечо. Игорь забирает её в свои руки. — Она хочет поиграть. Это явно. Мне нужно попробовать подманить её на живца. Если получится, я смогу вытащить из неё правдивые показания. — Ну, а если нет? Игорь почти обиженно ухмыляется. — Что за пессимизм, Юль? Давай смотреть на ситуацию оптимистичнее.

***

— Вы с ним спали? — Какой откровенный вопрос. И сразу же в лоб. Вы всем так их задаете? Она всё также ему улыбается улыбкой, которая ничего не выражает. Кроме того, что она хочет, чтобы он видел. — Учитывая, что наша беседа приобрела окончательно приватный характер, мне вы можете всё рассказать. Она театрально вскинула бровь. — Могу ли? — Зубы у неё кокаиново-белые, в розовой припухлости рта смотрящиеся опасно. — Хотите сказать, что в протокол эту беседу не занесете? Кажется, контакт наконец-то пошёл. Игорь чувствует, что в его руке заелозила нить начинающего разматываться клубка хитросплетений, бережно доверенного ей, но не ею закрученного. — Нет, не занесу, Анастасия. Я хочу побеседовать лично с вами и узнать о том, как вас жизнь довела до такого…опасного промысла. Его взгляд показательно скользит в правый верхний угол, где находились камеры. Огонек не горел. А при себе у него могла быть разве что только прослушка. Но в суде, даже если он захотел бы, и ту нельзя было бы использовать против неё. Записи не принимаются в качестве доказательств. В их время те легко можно было подделать. — Вы ничем не рискуете. — А вот вы рискуете сильно. Вам так жить надоело, что вы опрометчиво в пекло самой головой лезете? — и кажется ли ему, но в её синих глазах на самую малую долю секунды мелькает нечто вроде тени беспокойства. Но к чему ей печься о жизни простого майора, так ещё и севшего ей с её боссами на хвост? Глупости. — Люблю пожарче, знаете ли. — Игорь не удерживается, расправляет плечи, принимая более удобное сидячее положение, и ухмыляется линией грубого рта. Она ему отвечает тем же. — Да, оно и заметно. Чиркает зажигалка. Пламя поджигает табачные листья, а она всё также настойчива и внимательна к нему, когда предлагает покурить вместе с ней. Что ж, раз девчонка хочет поиграть так, пускай. Он сможет расстаться с парочкой принципов на один вечер. И плевать, что пару месяцев как бросил. Так она будет больше чувствовать себя в безопасности, соответственно, больше расскажет. — Вы мне нравитесь, Игорь. — Настя не привыкла в таких вещах юлить, а потому говорит открыто и в лоб, когда поджигает его сигарету и откланяется обратно на спинку своего стула. — Поэтому я и не хочу вам рассказывать всего. Узнай вы слишком много, он обязательно вас убьёт. — Сергей? — Он затягивается и пытается её подловить вопросом. Позабытый вкус никотина томно наполняет рот горечью, заставляя признаться, что возвращение этой ужасной привычки было, как минимум, желанно. Но ради Юли он бросил. С Настей же, как назло, пришлось всё вернуть на круги своя. Она не отвечает. Глаза прищуривает и по самой кромке сигареты ведет кончиком языка. Непроизвольно глазами он прослеживает это махонькое движение, предназначенное в спектакле на одного лишь ему. Адресованное с неправильным посылом. — Что конкретно вы хотите узнать? Он хмыкает. Девчонка пока не раскалывается. Он должен свыкнуться с мыслью, что ему дадут знать лишь то, что она сочтёт нужным рассказать. Но у него есть выигрышный билет — кажется, он и вправду Анастасие был симпатичен. Иначе объяснить такое радушие к его персоне, идущее вразрез с холодом к остальным его коллегам, Игорь не мог. — Всё, что вы захотите мне рассказать. Нижняя губа в игривой манере оказывается прихвачена. — Мне нравится, как вы играете. Вы делаете это правильно. Стало быть, я вам кое-что расскажу. Но эта история не для чужих ушей. Она лишь для ваших. «Узнай её кто другой, вам, скорее всего, не поверят. А если и поверят, то мне вы сделать ничего не сможете». Игорь читает спрятанную угрозу между строк. Она призвана остановить и дать подумать, стоят ли всех последующих потерь лишь крохи информации, выуженные из её острого язычка. Гром хочет верить, что да. И как в дуэли подходит ближе к барьеру, получив команду от своего внутреннего секунданта. — Я вас внимательно слушаю.

***

Чисто с технической точки зрения она начала представлять опасность для всех не сказать чтобы сильно давно. Глупая наивная девочка, верящая, что долг платежом красен. Если человек тебя спас, ты должен ему ответить тем же. Чего бы это метафорическое спасение тебе ни стоило. Души ли, сердца ли, не столь важно. Главное, отдать то, что должно. Так ей, по крайней мере, казалось. — Вы верите в теорию абсолютного зла, мистер Гром? — Взгляд у Анастасии холодеет и становится более отстраненным, словно она смотрит не на него, а сквозь. Сигарета медленно тлеет меж её бледных худых пальцев. — Я ведь не всегда такой была. Когда-то давно вы бы, проходя мимо меня в толпе, меня бы и не заметили. Ровно как и все люди друг друга не замечают до одного рокового стечения обстоятельств. Так случилось и со мной. Всё было просто, стройно и понятно до тех пор, пока он не объявился в моей жизни. Я была из приличной семьи, имела блестящие перспективы будущей работы и сытой жизни. Меня никто не обижал, хотя мои отношения с дедушкой оставляли желать лучшего. Между нами не было никакой эмоциональной близости, которая должна быть между родственниками. — Она усмехается. Горько, с едва заметным оттенком сожаления. — Наверно, именно поэтому, когда я встретила его, я прониклась его идеями и им самим, потому что он придавал моей фигуре и мне самой особое значение. Он заразил меня мыслью, что мы способны что-то в этой стране исправить… И я последовала за ним, когда он спас мне жизнь, вытащив из моего горящего дома. Уже после мы пришли к тому, что для смены старых порядков придётся сначала замарать самим руки. Но вы же знаете, как это бывает? Хочешь сделать хорошо, сделай всю работу сам. Но на деле всё оказалось куда сложнее. Первое убийство разрывает душу на мелкие кусочки, убивает всё лучшее, что в ней есть. Остаться незапятнанным после такого тяжкого греха невозможно. Страшно помыслить, что происходит с бестелесным духом человека, если это действо повторяется из раза в раз. Единственное, что её спасало на протяжении всего этого года, это наличие общей цели — очистить город от «заразы». Дать людям надежду. Но убийство дело всегда личное, так что прикрываться одними лишь благородными помыслами стало в какой-то момент верхом лицемерия. Сергей не был на самом деле героем. И она себя героиней не считала. — Когда-то давно я и не думала, что способна на столь ужасные вещи. Но безумие — оно как гравитация. — Настя наклоняется ближе и переходит на шёпот, словно рассказывает ему страшную тайну государственного масштаба. — Нужно всего лишь подтолкнуть. Первым толчком в её спину автоматным стволом стала любовь. И не к одному мужчине, а сразу к двум. Беззастенчиво в этом признаваться не стоит, но чего стесняться, когда речь уже об этом зашла? Да и Игорь уже давно успел все правильные выводы на её счёт сделать. Первые несколько секунд возникает ощущение полета и сохраняется вера, что вот-вот за спиной вырастут крылья, и ты взлетишь. Но мир — жестокое место. И земля оказывается куда ближе, чем кажется на первый взгляд. Об неё разбиваешься совершенно неожиданно, когда находишься в той же надежной кабине самолета. Известно, что аварии на дорогах происходят на порядок чаще, чем крушение авиалайнеров в небе. И все же мизерные двадцать процентов дают о себе знать. Чаще всего, разворачиваясь в катастрофических масштабах и унося за собой бесчисленное множество человеческих жизней. У неё всё было ровно точно так же. Раскрытие закрылок, мягкий выпуск шасси, постепенный разгон, а потом… Неожиданное крушение на первых же попытках взлететь. — Хотите сказать, что вас испортили? — Нет, хочу лишь сказать, что человеческой натуре свойственно начинать терять чёткий облик морали перед глазами, когда та преломляется под чужими убеждениями и действиями. Они оба имели на меня определенное влияние. И я постепенно под ним трансформировалась в ту, кем являюсь сейчас. Алкоголь жестоко и горячо дерет горло. Мягкая дымка обволакивает сознание, заставляя комнату плыть и расплываться разноцветными кляксами, такими же тусклыми и полупрозрачными, каким казалось ей сейчас собственное платье. Хорошо, что Олег взял сменную одежду с собой. В запасной машине без номеров можно будет спокойно переодеться. Если честно, Настя против платьев ничего не имела. На первых порах. Но когда взгляд босса жадно покрывал вниманием её кожу в вырезе, ровно как и дыхание еле ощутимым влажным облаком касалось затылка, становилось не то страшно, не то любопытно, что могло бы быть, сменись взгляды — касаниями, а лёгкое дуновение ото рта — болезненным надрывным выдохом. Таким же будоражащим, как его мимолетные попытки придержать её за открытую спину рядом, познакомить с полезными людьми, но лишенными формальной осторожности; спать со своими помощницами вроде бы в высших кругах являлось нормой, и всё же, — всё же, — Сергей её старался от этого клишированного клейма уберечь. Личная шлюха босса. Как некрасиво это звучит. Но это было трудно. В первую очередь, потому что он ей безумно нравился. — Знаете, я вам даже немного завидую. Вы чётко знаете, кого любите, а кого — нет. С кем дружите, а с кем — нет. Мне подобная роскошь была недоступна. Или же я сама её упустила по своей глупости, пойдя на поводу у своих же страстей. С Олегом было проще. Олег нравился, был всегда рядом, и она безгранично ему доверяла, но тянуло к нему, скорее, в моменты пропащие, нежели в будние дни. Но даже так отсутствием тяги к нему страдать не приходилось, а её присутствие в жизни заставляло задаваться кучей разношерстных вопросов по типу: почему, как до такого дошло, нормально ли это, что ей вообще нравятся двое мужчин…сразу? К сожалению, и задать их было некому. Потому что в «волчьей стае» не поймут, а кроме них, босса и Олега её мир ни из кого больше не состоял. Кот был не в счёт. С котом можно было только поплакаться под сериалы и посидеть на кухне с чашкой чая и книгой, но никак не обсудить сексуальную составляющую её жизни. А заводить подруг было чревато. Слишком большой риск подставить их под удар. Когда твоя работа сопряжена с криминалом и большим количеством всевозможных опасностей, вынужденное одиночество становится спасением. Насте в это твёрдо хотелось верить. В уединении было много плюсов. Но оно совершенно не спасало от одиночества. Ментального, физического. Заставляющего искать тепла там, где не стоило. Одиночество настойчиво скреблось о внутреннюю сторону её черепушки по ночам, заставляя в исступлении хвататься за простыни, сминать их, словно несчастная часть спального комплекта лично в чём-то была повинна перед ней, а потом со смесью стыда и нереализованного желания сидеть на кухне до рассвета, пока голова не остывала. От даже легкого скольжения пальцев Сергея вдоль её позвоночника она давится шампанским и ощущает, как ладони вмиг становятся влажными. На прозрачном стекле, когда его уносят официанты, отчетливо можно рассмотреть оставшиеся, обрамляющие по всей окружности бокала следы. И Настя лишний раз себе напоминает, что надо успокоиться. Подсчет дыхания может помочь. Её хватает на то, чтобы вдохнуть три раза. На четвертый её отводят к столу, а за ним голова уже оказывается мыслями не на обсуждении планов. Все мысли концентрируются на том, что она находится между Олегом и Сергеем. И что, черт возьми, под столом, пока Сергей с воодушевлением обсуждает все перспективы вкладывания средств с Гречкиным в его проект, рука босса вместе с рукой Олега совсем ненавязчиво оглаживает проглядывавшую полосу оголённой кожи меж двумя скрепленными серебристым гребнем слоями юбки. Уже тогда стоило выставить красный знак «СТОП». Потому что это был первый тревожный знак от вселенной, что дальше будет только хуже. И яма под её ногами станет лишь глубже. Можно было сбросить случившееся на бурлящие пузырьки шампанского в крови. Но это было бы трусливо и непозволительно с её стороны. Пунцовое лицо, спертое дыхание, дрожь, переходящая от бедер к коленям — алкоголь стал лишь катализатором, толкнувшим их к действиям, у которых корни уходили глубоко в прошлое. Ещё в момент, когда она заметила — босс смотрит лишь на неё так, будто готов был сожрать на месте. У Олега взгляды были мягче, действия были осторожнее. Его заволоченные привязанностью голубые глаза, похожие особенно сильно на глаза хаски во время медицинского осмотра после заданий, заставляли её сердце болезненно-трепетно сжиматься, как и его ладонь сейчас на самой кромке её белья. Самое ужасное, что ей этого хотелось. Глубоко внутри падение притягивало и расшатывало створки уже устоявшегося рабочего механизма и чёткой правильной картинки мира перед глазами. В тот день взгляды сменились увесистым тесным вниманием, контактом горячих пальцев, вышибающим из неё дух; на выходе из клуба холодный воздух вместе с обоюдным молчанием со всех трёх сторон даёт отчетливо ей понять — у неё есть выбор. Хотя бы в этом аспекте она вольна решать, спать ей с ними или нет. Потому что никто не зажимает её насильно у стенки, никто не тащит её против воли в машину. Они идут так, словно ничего в клубе не произошло. Раскрывая один барьер за другим, начинаешь всегда хотеть большего. Это непреложный закон жадности человеческой натуры. Мы желаем больше, чем нам уже предлагает жизнь. — Сергей…босс…сэр… Господи, не начать бы мямлить. Голову бы поднять, да так, чтобы перестала земля грозиться уйти из-под ног в одно резкое движение; она старается собраться с силами, выговорить то, чего от неё больше всего ждут, чего от неё хотят услышать (и что хочет до дрожи в коленях услышать она сама), но он её приостанавливает. Хватает за подбородок, челюсть сжимает так, что на бледной коже наверняка останутся пять красных круглых следов идеально тонких сильных артистичных пальцев. — Ну что, Твердынская? Что ты хочешь мне сказать? Мягко, насмешливо, протяжно, глядя глазами в глаза. Льющийся холодный свет фар от белой, почти светящейся Lada Largus кажется ослепительным и делает Сергея невольно похожим в её глазах на Гермеса. Какие же вести, интересно, он принёс для неё? Сердце с волнением сжимается, когда большой палец руки проходится от одного уголка пересохших губ к другому, размазывая остатки от блеска. Настя шумно глотает вставший поперек горла горячий пульсирующий ком. Ей нужно сделать всего один шаг, сказать всего одно слово, чтобы получить то, что мучает и манит столько времени. Нужна лишь смелость. И небольшая часть безбашенности, конечно же. И всё же что-то её страшит. Не перспектива секса втроем на заднем сидении кросс-версии универсала, а нечто другое. Тёмное, могущественное и голодное. Проснувшееся в ней ещё с первого убийства, но остановившееся на стадии «отрицания» или даже «торга». Она не знает, что это, но его Настя очень сильно боится. Знает только, что оно самое, — эта искра, древнее зло, вырвавшаяся из-под полов одержимость (давай ему сколько хочешь имён, всё равно итог будет один) — толкает её грубо меж лопаток, заставляя путаться в ногах и за Сергея хвататься, как за спасительный круг, повисая. Теперь он возвышался над ней и во взгляде его вспыхнуло веселье с настоящим, ни чем не прикрытым томительным желанием. В поцелуе том было всё — и борьба, и принятие, и бесконечная глубокая привязанность, запустившая внутри неё первые шестеренки механизма саморазрушения. Любовь, увы, не всегда выступает в качестве спасения. Под её привлекательной оболочкой может скрываться ревнивое собственническое существо, побуждающее человека к поистине страшным действиям. Она вцепляется в его волосы и с силой тянет на себя. Поднимается от прилива адреналина в крови и вжимает мужское тело с грохотом в дверь машины — та неловко отъезжает, открывая лицо глубоко удивленно смотрящего на них Олега, и Сергей, прерывая поцелуй, разражается хохотом. — Моя милая плохая девочка… А ты куда сильнее, чем кажешься на первый взгляд. И ему это нравится. Боже, от его смеха и горящих пьяных глаз, смотрящих на неё с не меньшим обожанием, становится не по себе. Потому что она смотрит на него так же. И не из-за хмельного веселья, на широкую ногу пустившегося внутри неё в пляс, а потому что они на самом деле похожи. «Она наполнена яростью точно так же, как я». Настя не любила насилие. В этом она убедилась ещё на самой первой миссии, когда её вывернуло после первого же убийства. Хорошо, что Олег тогда рядом оказался. Не то её хорошенькая головка давно бы хранила в себе пару сотен грамм свинца. Но с Сергеем внутри всё меняется, искажается, а в голову будто туман настойчиво пробирается и скрывает все подводные камни под собой — она вжимается в его рот и радуется поддержке Олега сейчас не меньше, чем тогда на задании. Олег всегда поможет, приласкает и даст знать, что одни они не останутся. Поэтому следующий пылкий поцелуй достается ему, как и сама Настя.Пихнув его несильно в грудь, она оказывается на его коленях. У Волкова губы с легким налетом трещин, борода колется, а дыхание пахнет ментолом. Сам он весь, как горящий зимой лес, — она доверительно тычется носом ему в шею, втягивая запах, и Олег этому не препятствует. Но взгляд, наблюдающий за ними позади, слишком отчетливо жжет между лопаток, чтобы надолго в чужих объятиях задержаться. — Нет, ну вы тут можете как-нибудь сами. Я так, в сторонке постою и посмотрю, — шутливо и всё же с плохо скрываемой обидой тянет Сергей, когда как его тянут в общее сплетение рук и тел. Была ли это ревность? Наверно, да. Но ведь глупо было ревновать, когда они и без того запланировали сделать всё вместе. Плечики блестящего струящегося в руках платья цвета морской волны приспускаются медленно, без спешки. Поцелуй находит своё тихое пристанище на её шее. Сергей проходится по всему изгибу, заставляя её откинуть голову на его плечо. Рот невольно приоткрывается в чувственном выдохе, когда как в вырезе меж грудей, так не дававшем Разумовскому покоя на протяжении всего вечера, обосновывается и вовсю хозяйничает его рука. Он словно изучает её реакцию, продавливает и выискивает самые отзывчивые точки удовольствия. Потирает меж пальцев бусину одного из сосков, оголяя её вместе с грудью, потом с горящими глазами направляет её к Олегу, предлагая взять в рот. Настя с полуприкрытыми глазами следит и одобрительно стонет, когда Волков тянет сильнее за талию её на себя, а зубами вгрызается в податливую нежную плоть. Его просить два раза не надо, если предлагают и всё происходит по обоюдному согласию, он берёт, не задумываясь. Как настоящий волк, вспыхивает в пьяном мозгу забавным сравнением, а пальчики так и бегают у него по плечам, оглаживают ткань непроглядно-черного пиджака, сминают её в момент шумного мокрого скольжения языка от одной груди к другой. Он зарывается меж грудями лицом, сводя вместе ладонями, и совсем нежно, трепетно так оглаживает по розовому ореолу, поднимая на Настю такой же нетрезвый, как у неё и Сергея, взгляд. Но что было в нём точно, чего она не заметила у Разумовского, крепчающее от раза к разучувство. Долгоиграющее и сильное. Не то, что проснулось сейчас в ней. Настя роняет голову вниз, губами касается его губ и глаза закрывает окончательно. Что же чувствовала она? Господи, это было так сложно определить и взвешенно оценить, особенно сейчас, когда рука Сергея ложится на шею и требовательно вскидывает её голову назад, а горячий шепот змеей забирается в ухо. — Презервативы захватил? Адресованный не ей, как и взгляд полыхающих глаз тоже. Становится несколько неуютно от ведения переговоров через неё, словно её здесь нет, а если она и есть, то её присутствие не имеет значения, но стоит Сергею вернуться незатейливой лаской губами по хрящикам уха, Настя тает и теряет всякое желание возмущаться. — Каждый день с собой ношу. — Олег неожиданно громко и пьяно расхохотался. Сергей на него в недоумении уставился, а потом сам, уткнувшись Насте в плечо, захохотал. Интересно, как они смотрелись сейчас со стороны? Два солидных мужчины, ржущих, как озорные мальчишки, в плечи и грудь полураздетой наёмницы, еле сдерживающейся самой, чтобы не пуститься в самозабвенный хохот, потому что…их могут на парковке заметить и прогнать? Неловко тогда очень получится. А ещё обидно, поскольку их обоюдными стараниями она уже достаточно была возбуждена и разогрета. — Нет, а если серьезно? — чуть подуспокоившись, повторил свой вопрос Разумовский, мягко оглаживая Настю по предплечьям фалангами пальцев. — Взял, конечно. Никогда ведь не знаешь, — Олег одарил её мягким, но внимательным взглядом, усмехаясь, — что может неожиданного приключиться… И тут, наконец, пьяная дымка чуть развеялась, а на Твердынскую напала смесь из паники и душащего волнения. Отклонившись сильнее в руки Сергея, чтобы подарить Олегу возможность выудить красные квадратики фольги, она поняла, что если не озвучит свои тревоги сейчас, они сильно постараются помешать им потом. Вот прямо во время самого процесса. И тогда не видать ей больше подобной возможности! А если и видать, то с большими опасениями со стороны двух других партнеров. Наверняка ведь у них обоих было много женщин. Не то что у неё. Ну, не женщин, — как-то её эксперименты с ними в подростковом возрасте обошли стороной, — а вообще партнеров. Раз, два и обчёлся. И все, как назло, даже толком желания у неё не вызывали. Не то что сейчас. Сейчас Твердынская чувствовала, что даже от мимолетного прикосновения тех же пальцев распалялась и начинала сгорать. — Кхм…парни… — Настя не была уверена, как к ним обоим теперь стоило обращаться, но, учитывая, что они находились в неформальной обстановке, так ещё и собирались непотребствами заниматься вовсю, она подумала, что это будет довольно уместно, — у меня никогда…ну…не было опыта…сразу же…с двумя. Повисла тишина. Не напряженная и не звенящая, как было принято писать в детективах, а комфортная и задумчивая. Сквозь тонкий слой легкой шелковой ткани она ощутила, как Олег оставил крепкий, но нежный поцелуй. Затем ниже и ниже… — Вы что, вот так, с двумя сразу? — Игорь оборвал её, в недоумении похлопав глазами. И пускай его лицо до сего момента сохраняло невозмутимость, кончики его покрасневших ушей заметно выдавали истинную реакцию на весь развернувшийся рассказ. — Вас что-то смущает? — А ей так весело с его реакции, с того, как он понуро пытается натянуть кепку ниже, лишь бы она не следила своим лисьим прищуром за тем, как кровь начала касаться ещё и щёк, что Настя вся аж расплывается в улыбке и ехидных смешках. — Кхм, ничего. Можете продолжать. — Не переживай. Мы догадывались, что всё происходящее будет для тебя в новинку. Чётко и без намёка на стеснение. Оно подступило удавкой на шее разве что у неё самой, когда ладони Олега сместились на кости таза, оглаживая их, а его голова скрылась под юбкой её платья, заметно ту приподнимая. Она совершенно была дезориентирована насчёт его дальнейших действий. Поцелуи, пришедшиеся на кромку белого кружевного белья, стали для неё интуитивно ожидаемым продолжением, но даже так горячее дыхание и решительные действия Волкова не теряли предполагаемого им эффекта; стоило ему углубиться языком от клитора к пульсирующей впадине лона, Настя, вцепившись в его плечи, запрокинула голову и громко застонала. — Боже… Олег, Господи, блять. В нижнюю губу тут же впиваются хищно зубы. Не её. Сергея. Отклонив её голову назад, он с особым упоением, залегшим под рыжими ресницами, словил её стон, смешанный с ругательством, а вслед к нему применил слабую долю наказания за сквернословие, — не то чтобы ему было странно, что она давала волю языку в пьяном состоянии, но Разумовский отыскал в этом прекрасную возможность для нового выпада с его стороны, — проведя широко языком по губам Насти, он заставил её в исступлении задрожать. Словно намереваясь повторить заданный Волковым темп снизу, Сергей, крепче сжав девичью челюсть, углубил поцелуй, имитируя скольжением языка толчки в её рту. Этого хватило уже для того, чтобы внутри всё натянулось, приготовившись взорваться. Олег методично стимулировал её круговыми движениями, сопряженными с настойчивым движением языка, и Настя, немилосердно вцепившись в его волосы, ощутила, что вот-вот кончит. — Олег, стой! — тихо, но приказным тоном прозвучало со стороны Твердынской, из-за чего Волков застыл, а потом и вовсе вынырнул обратно, озадаченно на неё уставившись. От духоты и усердной работы его лицо приобрело ранее невиданные оттенки красного. — Что-то не так? — в его тоне можно было услышать досаду, смешанную с беспокойством. — Нет, просто… — проще было показать, что она хочет уже почувствовать их обоих внутри, чем говорить об этом вслух. Притянув мужчину к себе, она нежно потерлась носом о его щеку, следом проводя показательно кончиком языка по влажным от естественной смазки губам. Олег глухо сглотнул. Одного прикосновения к груди хватило, чтобы ощутить, как быстро и звучно отстукивает ритм его сердце. — Не хочу получать удовольствие одна, когда мои мальчики остаются в стороне. Вот тогда-то она поняла, что её слово довольно много значит. Хватило всего одного возгласа, чтобы оказаться зажатой меж двух крепких тел, обласканной горячими, болезненно-жалящими поцелуями в шею, ключицы, плечи, — куда удавалось попасть. Послышался треск фольги. Неловко помогая раскатать резинку презервативов сначала Олегу, а уже потом Сергею, Настя с силой стиснула плечи Волкова пальцами. Несмотря на наличие смазки на самих презервативах и выделение её естественной, при двойном проникновении всё внизу горело, и было чертовски некомфортно первые несколько толчков, пускай что Сергей, что Олег старались быть как можно более аккуратными. Практикующим анал нечасто всегда больно его возобновлять вот так вот неожиданно. Но оно того стоило. Мягкие хлопки об ягодицы, тяжелое дыхание, поделенное на троих, постепенная настройка темпа. Они действовали так слаженно, словно стали на мгновение единым организмом. Стоило толкнуться Олегу, как Сергей, накрутив светлые волосы на пальцы, оттягивал за них Настю к себе, продолжая её мягко потрахивать сзади. Она извивалась между ними, не имея возможности толком дернуться. Только плавиться и наслаждаться процессом. — Боже, прошу, быстрее, сильнее!.. Просить дважды ей никогда не приходилось. — И что же? После этого вы сблизились со своими боссами? — Он звучно хрустнул пальцами, разминая кулаки, словно те успели затечь в тесном замке. Настя заметила, что Игорь сжал их до побеления костяшек. — Вроде того. Вы не представляете, как сильно на самом деле нуждаются плохие мальчики в ласке, любви и заботе. Чуть ли не больше, чем вы сам. Ведь вас любят все, а кто любит их? — Чтобы дать Игорю время для передышки, Анастасия стряхивает пепел на пол, тепло улыбаясь чему-то своему. Так улыбаются, когда рассказывают о доме или близких членах семьи. Но какой семьей можно было назвать их троих? Это ведь ненормальный тип отношений. Но она так явно не считала. Поэтому при воспоминании о своем первом разе с Волковым и Разумовским взгляд её смягчается, а подбородок теряет всякое своеволие. — А вы отъявленный манипулятор, раз так хорошо понимаете забитые всякой хренью чердаки этих двух психов. Но мягкость сменяется тут же сталью, а хватка на сигарете усиливается. Та переламывается и с тихим крошащимся звуком падает к остальной кучке пепла рядом с железной тонкой ножкой стула. Пассивная агрессия начинает чувствоваться на самой переносице, пускай и в лице Твердынская практически не меняется. — Во-первых, манипуляции бывают разных типов, и я никогда в своей жизни не использовала отрицательные на своих мальчиках. А, во-вторых, они не психи. Вам уж я точно не позволю их так называть. Оступился. Стоит следить за своим языком. — Простите, но я привык называть вещи своими именами. — Тогда и я могла бы назвать вас отъявленным кобелем, если мы будем называть вещи своими именами. Ведь при встрече с вашей девушкой, уличившей вас в симпатии ко мне, вы ответили, что её и быть не может. — Это к делу не относится. — Игорь попытался резко её оборвать, но она всё продолжала. — А сами наблюдали, как я сидела перед вами и вашими коллегами без трусиков. Мне продолжать? — Холодный взгляд синих глаз вперился в него шпилькой, ровно как и шпилька одной из её туфель ковыряла сейчас многозначительно пол. Повисла неприятная пауза. Игорь чувствовал, что она заставляла его закипать. Специально выводит на эмоции, сучка. — Хорошо, будем избирательнее в выражениях при общении друг с другом. — Его кулаки расслабились. Взгляду его предстала вновь расцветшая улыбка. Такая же фальшивая, как искусственные, яркие цветы на подоконнике школ, которые он запомнил ещё с детских времен. — Спасибо. Не принесете мне кофе? Разговор ведь обещает быть долгим. А у нас с вами всего одна ночь, не так ли? — Вы правильно понимаете расклад по времени, Анастасия. Но я вам не мальчик на побегушках и не один из ваших поклонников, чтобы вашим прихотям угождать. — Будете таким грубым, я не буду с вами общаться, майор. — Она усмехается и качает головой. — Вроде бы такой взрослый, а всё равно обижаетесь на правду, пущенную в глаза. И ему нечего ей противопоставить. Не в этой словесной конфронтации. Приходится уйти к автомату с кофе и вернуться с двумя пластиковыми стаканчиками под собственное недовольное бурчание. Когда он подходит вплотную и с затаенной опасностью ждет предполагаемых попыток сбежать, Настя приближается к нему пружинистой походкой и забирает ванильный латте, прижимаясь тесно грудью к решеткам и глазами в глаза заглядывая. С поволокой и кошачьей манерой потираясь об облупившиеся белые прутья. — Знаете, Игорь, я ещё с первой встречи хотела вас поцеловать. Но я слишком милосердна, чтобы так безрассудно подставлять вас опасности сильнее, чем вы уже подставились ей. Игорь старается к ней не приближаться. Чревато ведь. Было уже у них здесь несколько ребят, которые, заговорив зубы Плойкову и Рогожевскому, стукнули их об прутья решетки, ключики выудили да сбежали потом. Он не настолько глуп, чтобы на подобное вестись. И всё же, заглядывая в её откровенно бесстыдные глаза, Игорь не удерживается опять от смешка. Удивительно, какую странную смесь опасности и легкости эта девчонка давала при общении, если только самого того хотела. — Вы настолько плохо целуетесь? Она смеется. В этот раз без намека на фальшь. Игорь заметил, её искренний смех был похож на перезвон колокольчиков. Такой ни с чем другим не спутаешь. Временами он ловил себя на мысли, что, не знай он её, никогда бы не поверил, что перед ним сидела правая рука Разумовского, а не обычная милая девушка. Но внешность — она как автопортрет. Заставляет людей думать о нас лучшем, чем оно есть на самом деле. — Нет, что вы, целуюсь я как раз хорошо. Вам бы понравилось. Но если я сделаю это, он вас обязательно тогда убьет. А мне бы очень этого не хотелось. — Как милосердно с вашей стороны так печься о моей жизни. И они вновь занимают прежние места, устанавливая пристальную слежку друг за другом.

***

Говорят, один неудачный день может заставить человека съехать с катушек. В её случае эта теория была верна лишь наполовину; иногда хорошие дни способны пробуждать в нас тёмные стороны, о которых мы даже не догадывались. А ещё поднять наше положение с просто помощницы босса до его персональной любовницы. Точнее, его и его лучшего друга. Вот уж карьерный рост на лицо. Когда она проснулась рядом с Сергеем и Олегом в огромной постели и явно не своей, вопросов, куда они поехали после случившегося, много не возникало. Единственное, что заезженной мыслью крутилось внутри головы, было полное непонимание, что делать дальше. Настя помнила, что в тот день всё уже изменилось. Она первая покинула постель, сразу же принялась искать свою сменную одежду, которой срок быть надетой должен был прийти вчера, но не пришел. В силу возникших обстоятельств. — Ты куда-то спешишь? Мягкость голоса босса её удивила. Вскинув взгляд со смятой одежды на него, она предполагала услышать, что ей пора. Может, для неё эта ночь и значила очень многое, но полагаться на свое видение чувств других людей на сто процентов никогда было нельзя. Но Сергей в тот день попросил её остаться. Иногда секс — это не просто секс, а большой шаг навстречу друг другу, помогающий преодолеть множество километров, которые не помогает пройти то же обычное деловое поверхностное общение. И уже тогда Настя ощутила шевеление странной мрачной радости внутри неё. Словно так оно и должно было быть. Словно ей это причиталось по праву. — Вы с ним съехались? — Не представляете, насколько быстро могут вывезти вещи, когда в квартире их практически нет. Да, мы съехались. И это был лучший день в моей жизни. — И когда же случился первый «рецидив»? Она задумчиво постучала луновидными ногтями по пластиковому стаканчику. Стройный быстрый короткий перестук. Кажется, это был «Ля-Ми-Нор». — Когда мы в первый раз крупно поссорились. Она уже и не помнила, что стало источником ссоры. Такие мелочи со временем стираются, если не носят остро-личностный характер. Но, кажется, это могло принести месяцам планирования конец. — Он поднял на вас руку? И тут в её глазах блеснуло нечто совершенно дикое, опасное, схожее с животным огоньком. — Нет, мистер Гром, все было как раз с точностью до наоборот. Боже, это непередаваемое пьянящее чувство его шеи под её руками. Так просто его не описать. Ты словно меняешься ролями с тем, кого сам долгое время боялся. Говорят, там, где много любви, всегда много страха. Так вот, это была правда. Потому что Сергей, вжатый в стену её руками, Сергей, которого она чуть не придушила за попытки обращения с ней, как с обыкновенной дешевкой, Сергей с округлившимися глазами, зрачками, заполонившим всю голубую радужку, боялся тогда её. Она помнила, его пульс скакал под жестким кольцом её рук, словно сорвавшийся с привязи бешеный пёс. И если бы Настя только захотела, она бы свернула ему шею. Самое страшное, что первые несколько секунд, пока она остывала, это желание маячило опасно близко на периферии сознания, приближаясь к ней самой практически вплотную, как тогда прижималась бедрами она к нему, своему драгоценному любимому боссу, которого она ненавидела, любила и хотела одновременно. Одно опрометчивое действие вроде этого должно было вырвать у неё призовой золотой билет на теплое место рядом с ними двоими. Но когда кольцо рук расцепилось, а она отошла с затаенной обидой на несколько шагов назад, оглядывая последствия своей вспышки гнева всё ещё пока нетрезвым взглядом, что-то снова изменилось. Воздух заискрил, она кожей чувствовала, как тяжелое дыхание Разумовского заставило зашевелиться волоски на самом затылке. Грубость как доказательство своих одинаково равных позиций с ним оказалась на поверку не самым плохим способом для выведения ситуации из стоячего социального положения в горизонтальное. Он долго оглаживал свою шею, с диким неверящим взглядом сглатывая и пытаясь на неё поднять хотя бы голос. Было ведь за что. Но вместо этого они сцепились в крепких рваных поцелуях, её руки быстро сместились на его ремень, а оттопыренная ткань брюк потеряла статус значительного и страшного. Как будто он и раньше не замечал, что ему нравится грубость. Но этот случай, вопиющий по своей сути, кардинально отличался от всех других. Её рука, вновь вцепившаяся в его шею, вторая шарящая за поясом брюк, и давление спины в стену, — всё так неправильно, хаотично, быстро, но именно так, как Сергею тогда хотелось, — и странно возбуждающее чувство, что девчонка, — нет, нет, его девочка, — показала ему зубы, дала понять, что смешать себя с грязью не даст. Поставила его на место. — Сделай так еще раз. Боже, блять, Настя, ну давай же. От него срывало крышу у них обоих. Летело на пол тогда всё, что попадалось под руку: и любимая чашка, и бумаги, и даже подстаканник для ручек пострадал, потеряв всю свою солидность вместе с потерей хранящегося «арсенала», — она вжала его бёдрами в стол, вцепившись одной рукой в горло, второй в волосы. И с особым остервенением трахала до тех пора, пока он не стал её умолять разжать хватку хотя бы чуть-чуть. Плавно, медленно, неспешно. А потом быстро, с дополнительным давлением ногтей у кадыка. Чиркнула зажигалка. Игорь понял, что курить захотелось не только ему. Отсутствием воображения страдать ему не приходилось, а потому выслушивать с холодной отстраненностью Анастасию становилось час от часа нелегче. Она поиграла с закрывашкой, несколько раз проводя ладонью над желто-голубым огоньком, прежде чем захлопнула её с озорной девичьей улыбкой. — Эта ситуация, казалось бы, должна была закончить мою жизнь. Но вместо этого принесла дополнительный рычаг влияния на босса. Вот как странно и интересно устроена жизнь, не находите? Чтобы скрыть собственный страх, нам приходится первыми показывать зубы. Чтобы напугать заранее другого. Я тогда это и сделала. И сыскала восхищение с его стороны. — Но раньше вы так никогда не делали, я правильно понимаю? — Нет. Я ни разу не замечала в себе желания причинить боль кому-то намеренно. Но вот в чем загвоздка, когда я получила больше свободы, мне захотелось, чтобы со мной начали считаться. Мне кажется, вам это самому очень хорошо знакомо. Не так ли, мистер Гром? Откуда она могла знать о том, что он работал не всегда в рабочие часы и с Димой, следящим за праведностью его действий, под боком? Неужели следила? И если да, то как давно? Напряжение неприятным стеснением засело в районе диафрагмы. На часах горела половина второго ночи. — Не понимаю, о чем вы. — О нет, — она покачала снятой со ступни туфлей в воздухе, поддевая ту большим пальцем ноги, — вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. Будь вы обычный среднестатистический полицейский, я бы не стала на вас и минуты тратить. Но вы куда интереснее. Внутри вас, Игорь, сидит нечто очень близкое по духу нам самим. Быть может, по этой самой причине вы узнаете сейчас то, за что другие ваши коллеги готовы будут порасшибать себе бошки? Она хихикнула и одним резким становлением ноги на пол вернула туфлю на место. — Кто знает.

***

— Как думаешь, так не очень пафосно выходит? С этими листками в руках, разложенными по всему полу, и полным бардаком на голове он выглядел таким одомашненным, словно они и не план по агитированию людей к революции битый час обсуждали. — Громко, ярко, заметно. Мне кажется, люди должны будут проникнуться. Развалившись в кожаном черном кресле, с не меньшим количеством бумаг, послужащей в будущем для детей не более, чем макулатурой, Настя пыталась понять, что именно её смущало в представленном плане больше всего. Вроде бы ничего сложного, но нечто незримое, за что у нее никак не получалось мысленно ухватиться, тревожило её ум и заставляло чувствовать дикий дискомфорт при дальнейших обсуждениях. И ответ не заставил себя долго ждать. Стоило Сергею развалиться рядом с ней, уткнувшись головой в девичьи колени, Настя с понурым задумчивым видом, пустившись перебирать рыжие волосы, заметила. — Слишком рискованно, если исполнитель будет один. Его только расслабившаяся голова тут же оказалась вскинута, а глаза, лишенные привычных взгляду золотистых линз, с откровенным любопытством уставились на неё. — Что ты имеешь в виду? — Не пойми меня неправильно, Сереж, я восхищена тем, как прошел тестовый показ твоего рабочего костюма, да и с оружием вроде бы всё в порядке, и все же… Большая часть плана завязана на тебе лишь одном. А если что-нибудь пойдет не так? — Тогда я погибну во имя благой цели и встану практически на одной линии в глазах людей со святыми мучениками. Неплохая такая перспектива, согласись? Сколько шуму мы сможем тогда навести… Хватка в его волосах усилилась. Настя легонько, но ощутимо дернула его за волосы. Она всегда так делала, когда ей что-то не нравилось. — Ай! Ну что ты сразу начинаешь злиться? — А то, что я не хочу тебе давать гибнуть. Даже во имя благой цели. Сергей вздохнул. Не сокрушенно, как обычно, а, скорее, с принятием тяжелого факта, что его жизнь напрямую завязана ещё, как минимум, с двумя. И так просто игнорировать это было бы очень эгоистично с его стороны. Погибать намного легче, когда ты один и не любим никем на свете. В его же случае жизнь приятно решила отличиться в этом аспекте. На целых две человеческие единицы. — И что же ты предлагаешь в качестве альтернативы? — Что, прости? Задумавшись и заострив внимание больше на его волосах, чем на их разговоре в целом, Настя растерянно поморгала. — Если тебе не нравится план, значит, ты должна предложить альтернативу. Я более чем уверен, что она у тебя есть, раз ты решила вставить свое слово. К такому привыкнуть трудно. Раньше, когда она был лишь одним из многих наемников, её мнения как такового не спрашивали. Делай, что скажут, и всё. Ответственность за выполнение чужого поручения было нести легче… Но теперь, приблизившись к Сергею настолько, насколько это вообще было возможно, Настя поняла, что список его «хотелок» от неё заметно возрос — будь добра, заняв новое место, принять новые обязанности на свои плечи, выдвигать свои решения и нести ответственность за возможные последствия самостоятельно. Поэтому шестеренки в её мозгу с двойным усердием под его выжидающим взглядом заработали, сойдясь на том, что самая первая мысль и вправду чаще всего самая правильная. — Исполнитель должен быть не один. Если тебя поймают, всему плану конец. Юную революцию очень легко задушить, тем более, когда дело касается России. Рабская психология не позволяет нам скинуть оковы, и ты ведаешь об этом, как никто другой, — она видела, он ловил жадно каждое слово, которое покидало её рот, и внутри Твердынской зарождалась ни много ни мало, а гордость за себя, — значит, нужна подстраховка. План можно мобилизировать и облегчить, если нас будет…двое. Или даже трое. — Трое людей под одной маской? — Именно это я и предлагаю, да. Ты и ещё двое проверенных людей, способных зажечь толпу и не испугаться дышащей Смерти в затылок. Если одного из команды схватят, что ж…останется ещё двое других. Он резко подскочил, уставившись ей прямо в глаза с пролегшей хмурой складкой меж бровей. От такого взгляда у Насти до сих пор внутри всё сжималось, перекручивалось и стягивалось в тугой узел страха и желания. Один лишь Сергей умел так смотреть: отстраненно, словно уходя из этой комнаты мысленно, вдохновленно и…безумно. Иной раз она задавалась вопросом, правильно ли понимала, как работает его голова. В моменты особенно долгих изнуряющих дум он выглядел так, будто к нему приближаться не стоило вовсе. Как рабочий компьютер, зависал, вселяя одним своим присутствием в окружавшее пространство тихую оживленность активной деятельности, а потом приходил в себя, отвисая. Вот как сейчас. И она застывала, не зная, чего можно от него было ожидать дальше. Сейчас он словил её в крепкие объятия. Уткнулся носом в изгиб шеи, жадно вдыхая ставший родным запах женского тела, и растянул губы в широкой улыбке. — Ты права. Идея превосходная, родная. Так мы и поступим. Но если она работала вместе с ним, ни разу ещё Сергей не принижал её заслуг перед ним. Его глаза, светящиеся благодарностью, отпечатывались горячей тяжестью на её щеке, словно в её успехах была и его заслуга. Впрочем, чего лукавить, так оно и было. Настя впитывала многое от него, как губка. Хотелось бы ей знать, было бы всё также, останься она девчонкой на побегушках? Но то уже была бы совсем другая история… — Другой вопрос, кого мы возьмём для этого? Опасно привлекать извне, а наши наёмники…не сказать, что способны связать грамотно и стройно хотя бы пару слов. А на разработку голосового помощника уйдёт ещё, как минимум, пару месяцев. Он с мягким прищуром и таким же смешком взглянул на нее, приподнимая за подбородок и вглядываясь в бледное лицо. Словно что-то высматривал, известное и нужное лишь ему одному. — Зачем привлекать кого-то ещё, когда у нас уже имеется всё необходимое? Конечно, жертвовать тобой и Олегом не входило в мои планы, но раз мы решили расширить рамки нашего плана… — его рот накрыл её уголок губ в долгом томительном поцелуе, а ладони забрались под юбку черного платья, задирая его до подвязок таких же чёрных чулок, — то нам придётся всё-таки рискнуть. Вместе. Он умел заговаривать. Других, её, Олега, их людей, — для Сергея это ничего не стоило. От одной смены интонации до интимно тихого хриплого шёпота уже всё естество падало ниц и внимало каждому слову, как до недавнего времени она заставляла его слушать её. Настя сглотнула. Пальцы, очерчивающие кружевную плотную кромку на бледных бедрах, задели едва-едва при дальнейшем продвижении мелкое украшение в виде бантиков. — Боже, ты всё-таки их надела. — Хрипло и с придыханием. Она заметила, как налилась кровью закушенная нижняя губа, приобретая багровые оттенки здорового цвета. — А ты думал, что я такие подарки буду откладывать в долгий ящик? Ей не пристало так ухмыляться и наслаждаться собой, но в таком деле не бывает слишком. Тем более, когда мужские руки с благоговением продолжают оглаживать сквозь тонкий капроновый материал кожу, пробираясь к кружеву, едва прикрывающему бритый лобок. Кто из них первым роняет вздох, сказать трудно. Но что точно можно было определить, так это время их сближения — один долгий взгляд, растянувшийся в пять секунд, его губы на её губах, с жадностью их сминающие всего за две, и его пальцы, — боже, его пальцы, — отыскивающие в трусиках клитор всего за одно мгновение. Он методично её изводит. Заставляет запрокидывать голову, вцепляться в его руку и просить о большем, буквально умолять. И, как назло, сколько ни проси, сколько строптиво ни закусывай губы в попытке унять шумящий и разрывающий горло стон, Сережа ей не дает ни того, ни другого. Убирает пальцы, когда считает нужным, даря нечто вроде передышки, а потом снова и снова двигает ими, руководя каждым вырывающимся задушенным вздохом. В такие моменты он словно напоминал, кто здесь главный, несмотря на всю их стоявшую неформальную рабочую атмосферу. — Моя милая хорошая девочка… — Боже… Тиканье часов заставляет сбросить гипнотическое наваждение вместе с одним тяжёлым хриплым выдохом. Она его путала. Специально выдала информацию по крупицам, мешая с тем, что чужим ушам слушать было практически невыносимо. Игорь был бы и рад сказать, что ему опротивело слушать подробности её личной жизни… Да вот только признаться себе в этом выходило с горем пополам. Ведь внутри него все кипело от мысли, что он получил то, чего так хотел. Признание. — Когда вы начали приводить свой план в исполнение? Кто из вас убил Гречкина? Ее губы очерчивают розовым «о» белую сигарету, и она затягивается. — О, это довольно любопытная история… Но её я вам расскажу как-нибудь позже, мистер Гром. При следующей встрече. — А вы куда-то спешите? — Уголки его губ иронично подрагивают и обрисовываются в усмешке. Но она ему не улыбается в ответ. — Лучше проверяйте свое питье, когда так приближаетесь к врагу, Игорь. В следующий раз одним принудительным дневным сном можете не отделаться. — Чт… В голове зашумело. Перед глазами картинка стала смазанная, словно пьяный художник вымещал свою злость на белом чистом холсте. Игорь встал со стула. И, кажется, зря. Дверь с тихим лязгом ключей открылась, а вместе с потревоженной тенью вытянутых вверх прутьев он слёг на пол, перекрывая окончательно себе обзор на Анастасию. Все его попытки пошевелиться и выкинуть руку вперед, чтобы её остановить, оказывались напрасными. Голова стремительно теряла контроль над телом, и становилось так легко, так хорошо и свободно, будто все проблемы остались позади. И главная из них не вышагивала сейчас рядом с ним на каблуках, закрывая до зубного скрежета прилично за собой дверь. — Мне так жаль, Игорь, что мы встретились при таких обстоятельствах. Мне кажется, если бы не они, мы бы с тобой смогли стать друзьями. — Холодное прикосновение туфли к щеке, поворачивающей его голову, заставило удержать глаза открытыми ещё хотя бы на пару секунд. — Все мы смогли бы.

***

— Какого хрена, Игорь?! Ты её упустил! От воплей Прокопенко хотелось пустить себе самолично пулю в висок. Чтобы не мучиться от того, насколько голос Федора Ивановича раздавался бесперебойной пальбой внутри черепушки. Ему и без того было противно. А так становилось совсем невмоготу высиживать «необходимые» часы исправительной отборной ругани от шефа, поймавшего главный зазор в его плане. Самый важный. И сделавший абсолютно нереальным призвать Анастасию и тех двух ублюдков с юридической точки зрения к ответственности за свершенное. — Начнем с того, что ты не можешь использовать её слова против неё в суде. А даже если бы мы подали иск на «привлечение по особым обстоятельствам», мы бы всё равно не смогли ничего сделать. Она ни разу не упомянула в своём «признании» ни имя Разумовского, ни имя Волкова. С такой же степенью правдивости тебе мог бы выдать чистосердечное бомж с улицы, вдохновленный деятельностью Гражданина! Единственное, за что мы можем её привлечь, так это за нападение и отравление полицейского. Но от такого в суде с её деньгами уйти будет легче простого! — Федор Иванович с силой долбил кулаком по столу, словно хотел оставить в нём, как минимум, шесть больших дырок. Или расколоть с таким же успехом голову Грома, чтобы неповадно было вести внеплановые разговоры с преступниками по ночам, вырубая охранную систему себе на горе. Единственное, что Игорю осталось после этой встречи, это жуткая головная боль, неприятный привкус рвоты, из-за которой он чуть было не захлебнулся, да вот…беседа, после прослушивания которой весь отдел заработал себе синдром «свекольных лиц». Но что он точно знал, все это было неслучайно. Она знала, что не подставляет ни себя, ни Сергея с Олегом, рассказывая ему то, что он слышал. Но что тогда задумала эта девушка? Разве что…вывести игру на новое поле. Где закон не сковывал бы Грому руки. И не только ему одному. «Она знала. Знала, что я буду искать её и пойду дальше, несмотря на промах». — И вообще, есть у меня подозрение, что эта девчонка тебе просто нравится. У неё что, магнит между ног находится, что ты башку свою окончательно потерял? — Прокопенко смотрел выразительно, его усы топорщились так, будто собирались сбежать из-под носа и тоже начать выдавать Игорю кучу моральных пинков. Видимо, последствия наркотика всё ещё давали о себе знать. Потому что Игорь почувствовал то ли приступ подступающего смеха, то ли желание пойти сблевать в ближайшую урну. Опять. — …ни в какие рамки не вписывается! Сдай значок! Ты отстранён от этого дела! Игорь старался абстрагироваться от его слов, чтобы сосредоточиться на том, что обнаружил к своей неожиданности в левом кармане куртки. Его напряженное удивление можно было списать на неприятное окончание профилактической беседы. Но загоревшиеся глаза… Федор Иванович из-за этого напрягся. Игорь тут же постарался напустить на себя хмурости и с таким же выражением лица вытянуть из нагрудного кармана значок, хлопнув вместе с ним кулаком об стол. — Пусть будет по-вашему. Но когда в очередной раз в прямом эфире будут сжигать людей, подумайте, могли ли вы этому воспрепятствовать. Круто развернувшись на всё ещё слабых ногах, Игорь покинул кабинет шефа, громко хлопнув дверью. Лишь на улице вместе с целехонькой пачкой сигарет он взглянул на карточку и выведенный витиеватыми цифрами номер, прикрепленный к ней. «Я же говорила, что вы скоро начнете курить снова. А.Т. 8 978 334-35-67». — Хочешь поиграть, ладно. Поиграем. — Сдернув целлофан с пачки, Игорь долгим взглядом всматривался в тугой ряд белых нетронутых «никотиновых палочек», и, громко чертыхнувшись себе под нос, всё-таки достал одну из них.