Noir

Come on, come on, come on Things aren't always what they seem to be Come on, come on, come on Do you understand the things that you've been seeing? Come on, come on, come on Do you understand the things that you've been dreaming? Come a little closer, then you'll sее.

— Тебе это не нравится, потому что все вышло из-под контроля. И Игорь прав. С её выходом из комы, обнаружением себя на больничной койке живой и обнаружением его рядом, спящего возле неё с трогательно сурово сложенными руками поперек груди, все и вправду окончательно вышло из-под контроля и потеряло однозначный статус в её глазах. — Да. Потому что я привыкла все держать под контролем, Игорь. — Она смотрит на него взглядом исподлобья долгим, впервые прозрачным и едва сдерживающим её истинные эмоции, и Гром удивляется, как интересно все выходит: он её выхаживал всё это время, он же её каждый день в больнице навещал и ему же её злость со всеми «колючками» на голову посыпалась, когда они пересекли порог его одинокой обветшалой квартиры. После начала беспорядков по стране здесь чувствовалось еще сильнейшее запустение, чем раньше. Потому что приходить спать на диван он перестал ещё ровно как два месяца назад, предпочтя ему узкую неудобную полоску лавочки внутри одной из камер, лишь бы с кем-нибудь и поближе к работе, но не лежать в одиночку. К Юле он заведомо не приезжал, хотя она предлагала. Говорил, мол, работы вагон сейчас, сама понимаешь, опасно. А опасность подстерегала его совсем в другом месте, куда более спокойном и ожидаемом. В голове той, кого он никогда до конца не был способен, пожалуй, понять. Она выглядит на фоне пожелтевших отсыревших стен странно. Со своими вьющимися от влаги волосами, избавленными от привычной глазу дороговизны и лоска, в растянутом полосатом бело-красном свитере и меланхоличной потерянностью во взгляде, ставшей её извечной спутницей. — Тебе бы тут уборку провести. — Настя констатирует почти безучастно. У неё вообще как будто после комы всего стало вполовину меньше: и эмоций, и стремлений, и даже надежд на то, что за ней когда-нибудь вернутся. Она чувствовала себя не переродившейся, не собранной врачами по кусочкам, а разваливающейся по крупным, ничем более не скрепляемым кускам. В принципе, её злость и тоска были обоснованными. Ведь по итогу она после злополучного дня, обозванного в простонародье «красным днем революции», осталась жива. И если бы те, с кем она работала в привязке, хотели бы узнать, жива она или нет, они бы узнали. Но за ней никто так и не вернулся. А Игорь, как пес, оставленный на привязи одних известных ему стремлений, остался. Он помнил, когда она пришла в себя, её лицо было тоже полно этого странного, оторванного от мира безучастия. Словно она до конца из комы не вышла и что-то осталось с нею там, в этом неизученном наркотическом темном пространстве, поддерживаемом одними лишь лекарствами. Выдержка Твердынской полегла первой в неравной схватке с ближайшим курсом восстановления, выпустив наружу непривычные капризные по-детски истеричные черты. Особенно когда она узнала, кто будет за ней присматривать на протяжении всего времени реабилитации. — А тебе бы ядом перестать плеваться. — Он устало запихивает руки в карманы потрепанных джинс и над ней склоняется, пытаясь зацепить взглядом взгляд. — А то вот как интересно получается, забочусь о тебе я, в больницу тебя тогда тоже отвез я, а ты мне еще решила все шишки присудить. Неравный обмен получается как-то, Настюх. — Последнее слово Игорь роняет насмешливо и по-доброму так, словно журит пса за стащенную со стола колбасу. Твердынской явно такая снисходительность приходится не по душе. Она из-за слов Игоря морщится, словно он бесчестно долго давит на ещё свежее кровоточащее место. И взгляд отводит к стене, подсчитывая, сколько трещинок на ней есть и пытаясь предсказать, сколько ещё появится со временем. Игорю становится тут же совестно. Он видит, что Твердынская едва ли сдерживает горячий колючий поток слез. Но он должен был поставить её на место. Иначе жизнь их в дальнейшем будет проходить тяжело. Гром не был готов к истерикам после трудного рабочего дня ещё и внутри квартиры. Ему их и на улицах сейчас хватало вместе с огромной лавой неправомерной агрессии. — Тебя никто об этом не просил, — тут же глухо и резко констатирует она. — Да, не просил. — Игорь отвечает ей в тон. — Только вот мне бы совесть не позволила тебя там бросить, даже как своего врага и преступницу. А твои так восхваляемые боссы не преминулись тебе даже цветов занести, пока ты два месяца, как окочуренная, лежала на ИВЛ и ещё куче препаратов, которые я для тебя покупал и продлевал. Он ещё смотрит какое-то время на её бледное лицо, пытаясь разглядеть на нём хотя бы тень благодарности (или горького поражения, он не знает, что было бы честнее увидеть сейчас на её лице), но, не находя ни того ни другого, ставит мысленную точку. На этом их разговор обрывается под тяжестью её упрямого отрицающего молчания да барабанную поступь его перебирающих шагов. Игорь уходит на кухню, скидывает ботинки, носки, куртку, а сам чувствует себя из-за своих же слов паршиво. Ему её, такую одинокую, потерянную и брошенную, жалко. И злиться на неё даже при всем её напускном спокойствии у него не получается. Она старается хвататься за единственные крупицы, оставшиеся от её прошлой жизни: за гордость, равнодушие и отчуждение. И не ему её за это было винить. Если отбросить их все, останется лишь одинокая, всеми покинутая девочка, которая совершенно не ведает, куда ей податься и что делать дальше. Её можно было понять. Она осталась без своих покровителей, и ей страшно. Нужно было быть морально готовым к вылезающим неожиданным колючкам. Насте временами думается, что лучше бы произведённый тогда Игорем на крыше выстрел был смертельным. Тогда бы и всякая возможность на разочарование умерла бы там же, вместе с ней. Жить с осознанием, что тобой буквально попользовались и выкинули на помойку при первой же неисправности, было тяжело. Это накладывало специфичный определенный отпечаток на мировоззрение человека, как и на него всего в целом. Он становился похожим на брошенную игрушку. И не всякому хватало храбрости уйти от этого образа дальше, переступая через прескверные события своего прошлого и прекращая тонуть в самозабвенной жалости к себе. Но она осталась жива. Вопреки всем ожиданиям, Бог пощадил её, хотя она этого по его заветам, по идее, не заслуживала. — Туалет там. — Игорь указывает размашисто в сторону неуютной комнаты с мигающей, как в фильмах ужасов, лампочкой. — Спальни, как таковой, нет, поэтому будешь спать на диване. Я на матрасе рядом посплю. Вещи можешь в шкаф положить, я тебе… Кое-что прикупил на случай, если останешься. Тяжело было объяснить, что он, будто в трансе, ходил по рынку, выбирая для неё вещи, после выложенного полного расклада доктором Новиковым: «За ней некому возвращаться, родственников у неё нет, а отыскать их иначе, кроме как базы данных, сами понимаете, сейчас вот возможности тоже нет… «, пытаясь свыкнуться с этой мыслью, что кроме него некому будет её забрать, когда истечет срок первичного нахождения в палате после пробуждения пациента. Андрей уже догадался, что он не её брат. И всё же не стал заявлять в полицию в виде своей исключительной добропорядочности и сделанных на фоне всех произведенных им наблюдений выводов, что Игорь зла ей не желает. Кем бы он там ей ни приходился. Он и сам пытался разузнать на основе доступной ему базы данных добавочно хоть что-нибудь к тому, что уже узнал Андрей. Но ничего, кроме зияющих подозрительных пустот в архивах, не обнаружил. У семейства её была довольная невеселая история: мать и отец разбились в подстроенной аварии, — об этом свидетельствовали повреждения тормозов, принесённые извне, не естественным путём, — а об остальных членах семьи информация и вовсе отсутствовала. Выглядело это так, словно кто-то специально не хотел, чтобы люди вроде него про неё что-нибудь раскопали. Первые подозрения стали закрадываться в его голову уже тогда. Но Игорь решил оставить их для дальнейших разбирательств. Забот и без дополнительных дел хватало. Настя завалилась со страдальческим видом на его диван и тут же подтянула к голове и груди подушку, уткнувшись в неё лицом. Ему беспокоить её сейчас не стоило, пусть отлежится и переварит эту мысль. Ему и самому с ней свыкнуться было непросто. Теперь они будут жить вместе. Самый неожиданный и, пожалуй, сомнительный расклад, который могла принять их история. Сон забирает её в свои объятия совершенно незаметно. Будучи ослабленной длительным лежанием в коме, Настя большую часть времени либо спала, либо занималась разработкой мышц. Горе-горем, а держать себя в форме нужно было. Игорь, конечно, сильный, да и в обиду её не даст, но когда ты оказываешься буквально в эпицентре сотворенного своими руками хаоса, нельзя полностью полагаться на кого-то другого. Теперь-то она точно об этом знает. Пересекаясь в квартире, первое время они друг с другом практически даже не общаются. Как соседи, у которых диаметрально отличались вкусы буквально во всех аспектах жизни. Только перебрасываются дежурными фразами, пытаясь свыкнуться с присутствием друг друга. Но в один из дождливых дней, когда Гром в одних лишь джинсах и без футболки стоял варил им на своей полуразвалившейся кухне макароны поздно вечером, она подкралась к нему незаметно и тихо. Кошачьими крадущимися шажками. А потом захватила в объятия, прижимаясь махровой тканью свитера к разгоряченной после патрулирования коже спины. Мышцы у него крепкие, прижимаясь к ним грудью, невольно чувствуешь себя спокойнее. А ей спокойствия в последнее время стало не хватать в катастрофических количествах. Она так любила к Олегу по ночам прижиматься. Без него спокойно засыпать ей не удавалось. Вот и сейчас образ Волкова настойчиво просачивался сквозь тонкие прослойки реальности, норовя заменить стоящего перед её носом человека. Твердынская непрошенное видение старается сморгнуть. И к Игорю невольно прижимается сильнее, обхватывая его руками в двойное кольцо, словно змея, пытающаяся удавить пойманную ею мышь. — Эй-эй, ты меня так задушишь. — В его хриплом голосе, несмотря на насмешливый тон, чувствуется ласка. — Не самый плохой способ, чтобы умереть, — с дернувшимся уголком губ отвечает она, хватку ослабляя ненамного. — Что за пессимизм? Всего неделю побывала в обыкновенной среднестатистической петербургской квартире и убить меня захотела? — Я уже однажды это пыталась сделать, — безуспешно, правда, мысленно добавляет она сама себе. — Почему ты уверен, что я не попытаюсь сделать это снова? Игорь разворачивается к ней и пристально смотрит в девичьи глаза секунды три. У неё поперек горла встаёт колючий ком, когда он так на неё смотрит и так кладет руки на её осунувшиеся плечи. — Потому что я знаю, что ты не дура. Это раз, — хриплым голосом начинает вещать он, перебирая озвучиваемый им список. Лицом она может ощутить жар его дыхания. — Два, я всё ещё хорошо помню тот поцелуй на крыше, чтобы ты могла сейчас попытаться разубедить в том, что, как минимум, я тебе нравлюсь. На её обычно самоуверенном лице ощущается присутствие смятения. Игорь не может сдержать смешка, когда она не находит достаточной колкости, чтобы ему ответить. Один-ноль в его пользу. Её щеки прелестно начинают пунцоветь и теряться в ярких красках. — Я это сделала на выбросе адреналина, — тут же резко бросает она, словно в попытке оправдаться. — Я думала, что кто-то из нас должен будет умереть. Гром уже начинает жалеть, что вообще поднял эту тему вслух. Он узко недовольно ведет краем рта, устало вздыхая. — Но ты всё же это сделала. И у меня теперь есть достаточно поводов, чтобы верить слабой надежде, что ты меня не придушишь подушкой во сне. Пока он раскладывает макароны по тарелкам, она долго сверлит его двигающиеся мышцы на спине, упрямо поджимая губы. И тихо спрашивает: — А Юля в курсе?.. Этого вопроса стоило ожидать. И всё-таки он неприятно врезается в спину, как остро заточенный нож. Как показала практика, ей и не нужно было нападать на него с оружием, если она хотела принести суматоху в его отлаженный образ жизни и отлаженный образ мыслей. Достаточно было вооружиться словами и пускать их в бой, когда он был наиболее беззащитен. Вот как сейчас. — Нет. — Игорь ставит две другие тарелки с грохотом в сушилку, закрывая тут же кухонный шкаф. Дверца отходит и её приходится хорошенько приложить ладонью, чтобы она встала на место. — Не в курсе. Юля вообще об этом всём была не в курсе. И в этом крылось страшное понимание того, что между ними двоими происходило за дверями его маленькой ветхой квартирки, будто обособившейся и возведшей свои бетонные стены от всего этого поехавшего головой мира. Но что остаётся за закрытыми дверями, то остается лишь между ними двоими. Разве не так? Это не должно было коснуться никого из их любимых людей. У Игоря, по крайней мере, они ещё остались. Настя впервые задумывается, что не хотела бы причинить им лишний раз боль. Едят они молча. Лишь изредка Настя, будто птица, наблюдающая с вершины раскидистых ветвей за царящим в самом низу дерева бедламом, трепыхается, выглядывает через большое грязное окно, что творится на улицах, и вздрагивает каждый раз, когда оконная рама дрожит из-за взрывов. Разгневанная толпа людей, разгоняемая военными с противоударными пуленепробиваемыми щитами, похожа на голодную, жадную до душ реку Стикс. Реку смерти и забвения, где ни единая живая душа ничего не стоит. Игорь её буквально оттаскивает от него. Андрей говорил, что после даже двухмесячного пребывания в коме она может моментами «зависать», будто впитывая в себя всё заново: окружающие её события, поведение людей, да те же обыкновенные бытовые вещи. И вести себя она может странно. Этим ему хочется объяснить, почему она в его ладонь вцепляется до побеления костяшек, не давая его рукам на её плечах разомкнуться.

***

Он просыпается под неожиданной горячей тяжестью, придавливающей его к матрасу сверху, подобно ночному неожиданному приступу удушья. На груди будто камень, легкие горят, ни вдохнуть, ни выдохнуть полноценно, и Игорю приходит сразу же на ум мысль с себя скинуть тяжелый неизвестный объект, который, к его ужасу, может оказаться предсказуемо и вполне логично ею. Говорил же себе, что её опасно оставлять рядом с собой, и за свою беспечность вот-вот поплатится. Добросердечность девушки вроде неё едят обычно на обед вместе с сердцами тех глупцов, в ком они хранились. Но стоит ему предпринять попытку привести в исполнение свой нехитрый план, открыв глаза и за предплечья её сильно схватив, Гром застывает и ничего не делает. Только глаза таращит в темноту, а на него в ответ из темноты их таращит она. — Что ты… — Игорь, мне это нужно. Пожалуйста. Её слова звучат заученной мольбой, надломленно и хрипло, и Гром сначала даже не понимает, о чем речь идёт, теряясь в духоте, не сброшенном до конца с глаз сне и тяжести её бедер, восседающих где-то поперек его паха. Только когда его разгоряченной из-за духоты и её непосредственной близости шеи касаются женские губы в настойчивом поцелуе, а её ладони ледяными змеями ползут под майкой-алкашкой, царапая грудные мышцы, он понимает сразу же всё. Настя подорвалась с кошмаром уже не в первый раз. После комы они стали посещать её чуть ли не чаще, чем разрозненные мысли философского характера, стоило ли это всего того, что они с Сергеем и Олегом сделали? Революции бескровными были лишь в единичных случаях. Но повторить такой подвиг у них, увы, не получилось. Стоило ли говорить, что она ставила под сомнения идею Разумовского, взглянув с широко раскрытыми глазами изнутри, что происходило в самом низу, там, где и вправду находились живые борющиеся люди? Там, где был Игорь, который каждый вечер приходил обратно в квартиру, замотанный до убийственного состояния, при котором одна лишь кровать становилась желанной подругой, на которую можно было взобраться? Но Игорь теперь всегда приходил домой. Потому что дома его возвращения ждали. И потому что одна Настя спать не умела и не хотела учиться. А он дал себе слово, что о ней позаботится. Сначала всё ограничивалось лишь тем, что она подлезала к нему на матрас. Обнимала трогательно со спины и так до самого утра не выпускала. Потом они и вовсе стали вместе делить диван, расходясь лишь при возникающих неудобствах в виде слишком горячего тела соседа и воцаряющейся нехватки кислорода в его близком присутствии. Теперь дело дошло до этого. Игорь почему-то догадывался, что к этому всему идет. Но не останавливал ни себя, ни её, потому что не видел в этом никакого смысла. Только для приличия тянул, всё ещё крепко удерживая Настю за предплечья. Здравый смысл в своём пользовании был ему доступен раньше, до того, как он забрал девчонку Сергея к себе под крыло. А сейчас все происходящее было лишь побочным порождением его недальновидности и принятого в пылу жалости решения, её одиночества и бесконечной череды кошмаров, преследующих их каждый раз, стоило им обоим сомкнуть глаза. Это было естественно. Захотеть почувствовать себя живым. Обнаружить, что ты всё ещё существуешь, вне зависимости от тяжести судьбоносных обстоятельств. За последние несколько недель она стала сомневаться и в том, и другом. Нахождение в четырёх стенах, — как внутренних, так и внешних, — медленно сводило её с ума. — Игорь, пожалуйста, пожалуйста… — она всё ещё продолжает исступленно шептать ему в районе шеи, сгустком горячего дыхания её согревая и заставляя покрываться мелкими влажными следами. — Ладно. Хорошо. Он сдаётся и свои пальцы, переместившиеся крепко на её запястья, отпускает. Она будто его разрешения только и ждала. Пальцами его отросшие пружинки кудряшек трогает, щупает, а потом и вовсе зарывается в них. У Игоря совершенно пропало время и желание приводить волосы в порядок, да и куда, зачем это было нужно, если кроме работы и разгневанной толпы людей его никто, считай, и не видит? Кроме неё, конечно же. Узницы лабиринта Минотавра, играющей сейчас с ними, словно его кудри были самой занимательной вещью на свете. — Вот что ты со мной творишь… — он шепчет хрипло, её сам рассматривает в лунном свете и ведется на эту детскую манеру, на её игривость, прогнавшую водянистую пелену с глаз. У Твердынской они горячкой блестят и горят. Сумасшедший блеск, безумный даже. Не обещающий ничего хорошего. Он делает её взгляд очень похожим на взгляд Сергея. Он видел глаза Разумовского всего один раз вблизи, как раз там, где они с ней сцепились. В «Золоте Востока». Они были ровно точно такими же: с прошивающей тяжестью, словно человек забирался за возведенную тобой заслонку, ковыряясь немилосердно в твоих мозгах и душе и понимая на твой счёт всё, что ему нужно было понять. Высокомерный взгляд. Игорь не любил, когда люди, добившиеся определенных высот в обществе, так смотрели на всех остальных. Будто никогда раньше они не были обыкновенными, как и все вокруг. В первую их встречу у неё он тоже таким был. А теперь стал покорным, плавился под тяжестью чего-то горячего, трепещущего и пульсирующего, что заставляло её к нему льнуть, словно нимфу к сатиру в период любовной горячки. С тёплой тяжестью возле его уха она шепчет, забираясь пальцами под ткань его спальных штанов и поглаживая его, трогая его беззастенчиво всего, где только ей одной заблагоразумится, доводя его прикосновениями жадными, страждущими по всей длине члена до покорного растягивания вдоль продырявленного матраса, испускающего последний дух с поднявшимися комьями пыли: — Я хочу разорвать тебя на кусочки. И Игорь с сухим комком противоречий, проглатываемым им с порывистым захватом её лица его ладонями, признается себе, что есть что-то в ней такое, сводящее с ума и заставляющее забываться. Цепляющее, должно быть, из-за чего у Сергея самого в своё время появился пунктик на полное беспрекословное владению её душой. И он слышит, что из его раскрытого рта с тяжелым дыханием вырывается не только шепот, — что-то бессвязное, ласковое, пожалуй, что он шепчет ей на ухо, поглаживая по голове и умоляя не останавливаться, — но и низкие хриплые стоны, вызывающие с её стороны всплеск небывалой активности. Она следит за ним, рассматривает так пристально, словно ставит маленький эксперимент, а сама продолжает губами скользить по шее, доходя до уха и обводя краснеющую пульсирующую ушную раковину. Рукой вести по чистой, удивительно безволосой груди, удерживая его в лежачем положении, пока всё, на что хватает его, это прижать её за талию ближе к себе, откровенно провокационно потереться сквозь ткань пижамных штанов меж её подрагивающих бедер, заставляя уже её саму задыхаться, и поймать наконец губы этой лисы в поцелуе. Горячая пульсация, исходящая от самого низа живота, сбивает дыхание и сводит её с ума. И он смотрит на неё глазами, перетянутыми маревом чёрных зрачков, ощущая, что хочет её так сильно, как никого ещё, пожалуй, не хотел за последние несколько лет. Нехорошо сравнивать, но Игорь сейчас ругать себя за это не намерен. Он от её ягодиц ладонями скользит так, что подхватывает под колени и закидывает её ноги себе на бёдра. Сам Гром принимает устойчивое сидячее положение, продолжая путь ненавязчивой лаской тыльной стороной пальцев от внешней стороны её бедер к бокам, а там уже переходя от подвздошных косточек и впадинок до упругих небольших грудей, манящих отчетливо проступающим заострением сквозь его стащенную на днях футболку. — Ты такая красивая. — слова вырываются удивительно естественно, буквально слетают хрипло с языка. — Тебе всегда нравилось то, что не твоё. — Она шутливо ведет плечом, замечает, что он хмурится и эту хмурую складку меж бровей разглаживает губами. — Это не оскорбление. Её слова разбирают удивительную магическую сладость и притягательность момента, заставляя его вернуться обратно в реальность. Она не его. И ему нравится Юля. Так нельзя было поступать. Игорь чувствует закипающее разочарование к самому себе. И легкую долю злости на неё, что она привела его в чувства, потому что если бы она ничего не сказала, он бы и не подумал посмотреть назад. На якорь, держащий его на привязи и подальше от неё. — Что такое? — Настя под ним напрягается, наивно разглядывая его хмурое лицо синими глазами. — Тебе самой-то не стыдно? — Он аккуратно снимает её ноги с бедер и чувствует буквально физический дискомфорт из-за этого, отворачиваясь. — У тебя же вон, эти двое есть. Нельзя быть такой жадной до чужой близости. Она вспыхивает праведным негодованием, подскакивая. — Нет у меня уже этих двоих, Игорь, — резко поправляет его она, подтягивая к себе одеяло. — Они меня бросили. А ты меня спас. И если тебя мучает совесть по поводу Пчёлкиной, то можешь сказать ей, что я тебя соблазнила. Только не надо строить из себя святую невинность, словно… — она осекается. — Словно всё это время я одна тебя хотела, а это не было взаимно. Он долго шумно дышит через нос, глядя на то, как она от него уходит на диван, показательно отворачиваясь лицом к спинке. Игорь запускает пятерню в отросшие кудри волос, ерошит их и оттягивает совсем немного у самых корней, жмурясь. Стараясь привести себя в чувства. Он ещё потом пожалеет. Определенно. Ведь если он впустит её в своё сердце, это кончится тем, что Настя его обязательно разобьёт. А ему разбитых сердец после Саши уже хватало. Оно заживает, собака, плохо и долго. Открываться другому человеку становится делом последней важности. Его отодвигаешь, запираешь на задворках, лишь бы со страхом одиночества и будущего предательства лицом к лицу не встречаться. Одному быть проще. Но Игорь больше так не хочет. Не тогда, когда внутри груди сердце горячо и надсадно сжимается от взгляда на её острые лопатки, натягивающие при движении ткань его застиранной и уже не такой, как хотелось бы, белой футболки. — Насть. — Отстань. — она бурчит куда-то в середину подушек, не собираясь явно к нему в ближайшее время поворачиваться. — Ну что за детский сад, повернись сюда, — продолжает настаивать он. — Спи на полу сам. Мне и тут хорошо. Он возводит глаза к потолку. Принимает позу лотоса, смыкая ладонями ступни вместе, и слегка покачивается, уже в более игривой манере прижимаясь плечом к одной из её выглядывающих ягодиц. Та сразу же покрывается мурашками. — Задницу наверху отморозишь. — Буду греть себя и своё самолюбие вот здесь, а ты, милый, можешь миловаться теперь только с матрасом. Приходится переходить к крайней мере. Сходив ненадолго к старой запаске (чисто оставленной на всякий случай), сохранившейся в аптечке, он возвращается обратно к ней. По напрягающейся спине точно определяет, что Твердынская всё ещё не спит. И, кинув разноцветную ленту презервативов куда-то рядом, резко разворачивает её за плечо к себе, усаживаясь сверху и вдавливая женское тело под собой своим. Она с круглыми глазами сначала не понимает, что он собирается сделать и даже пытается лягнуть Грома ногой, но после, когда Игорь подкладывает руки под её голову, а сам, перехватывая её ногу, забрасывает ту через бедро и за щиколотки тянет на себя, догадывается, что он сдался. Ради приличия она, может, и посопротивлялась бы. Но учитывая, как быстро меняется моральная полярность внутри этой кудрявой головы, испытывать удачу на прочность не стоило. Он как можно осторожнее снимает с неё упрямую серую резинку трусов вниз, тянет её и помогает согнуть одну из ног в колене, чтобы спокойно снять и выкинуть за его спину. В нетерпении она под ним слегка елозит. В его грудь в один момент упирается ладонь, когда он склоняется, чтобы её губы согреть поцелуем, и спрашивает с кокетливо закушенной губой, но взглядом прямым, холодным, всё ещё изучающим. — Скажи, ты думал об этом когда-нибудь? Вот в таком ключе о нас? — А тебе, смотрю, лишь бы в голову ко мне влезть. — Не то что бы он её обвиняет, но глаза подслеповато щурит, приостанавливаясь. Стараясь прочитать по её лицу, о чём она думает. — Мне важно знать. — Зачем? По её участившемуся дыханию он догадывается, в чём кроется загадка её поведения и вопросов. — Тебя что, заводит это? Мысль, что я хотел тебя уже давно? — Он последнее слово ей в ухо буквально выдыхает, медленно забираясь пальцами в её светлые волосы. Она с придыханием движется ему навстречу, плавно выгибается в спине, когда Игорь, разведя слегка её бёдра свободной рукой, нерасторопно притирается головкой члена о горячие складки вульвы, но не входит. Дразнит. — Ну что? Тебе хочется услышать, что я хотел тебя трахнуть ещё с того самого дня в участке? Ты это хочешь услышать? — Он продолжает плавно двигаться к ней, хватка в её волосах усиливается. Шеей Настя чувствует его колючую щеку, притирающуюся к ней. Гром чередой влажных поцелуев доходит до нежного места под ухом и упирается в него кончиком носа. Твердынская под ним вся заходится сладкой томительной дрожью. Она пахнет теперь совершенно иначе, не так, как раньше, словно молочная кожа успела в себя впитать родные запахи, домашние, теплые. Обманчивые. Гром ловит себя на мысли, что ему это нравится. Нравится скользить меж их сомкнувшимися телами ладонью вниз, прикасаться к ней чаще, заставлять льнуть к нему всем телом, неразрывно, с дребезжащим горячим воздухом, покидающим жарко раскрывшийся в новом стоне рот. — Боже, Игорь. — Она впивается ему в плечи, выгибается навстречу и пытается притянуть его ближе к себе. Он и двигается ближе, двигается неспешно, позволяя себя прочувствовать и себе прочувствовать её. Она была удивительно тугой, горячей, влажной из-за его нехитрых манипуляций, такой живой и настоящей в каждой эмоции, что у него уже после нескольких глубоких долгих фрикций начало сводить низ живота. Мышцы приятно горели, но он держался, стараясь не дать пику близости накрыть их слишком уж скоро. Он думал об этом. Правда, думал. Представлял её именно вот такой: разомлевшей, распростертой под ним, с бесстыдно красным лицом и лукавым лисьим взглядом, но никогда не подумывал о том, чтобы эти фантазии обросли плотью и кровью вне его головы. Жизнь же решила распорядиться в их случае иначе. Наверно, это должно было случиться. Хочется верить, что они оказались здесь вместе не просто так и не на один раз. Потому что Игорь уже чувствовал если не зависимость даже от легчайшего скользящего прикосновения к своей небритой щеке, то необходимость эти прикосновения чувствовать. От неё. Не от кого-либо ещё. Твердынская оказывается очень проворной девушкой. Она толкает его в грудь, беззастенчиво взбирается сверху и вышибает властным давящим нажатием ладони весь воздух, оставшийся и без того в небольшом количестве в легких. Игорю любопытно, была ли она такой с кем-то другим, — с кем-то другими, чьи имена он даже мысленно не хочет призывать сейчас в свою голову, — но все вопросы он оставляет на потом. — Смотри на меня. И не смей отводить взгляда. — Её свободная ладонь подбирается к его подбородку, подхватывает его и сжимает. Игорь и смотрит только на неё, у него глаза такие без напускной хмурости и пелены усталости живые, круглые, словно у пса, преданно смотрящего на свою хозяйку. Настя ощущает до странного сжимающее сердце чувство, но старается на нём сильно не зацикливаться. От него сбежать внутри этой квартиры не получится. А жить им вдвоём ещё бок о бок, возможно, придется долго. Не стоило усложнять. — Не буду. Ей хватает одного хриплого выдоха с его стороны, чтобы ввести Игоря обратно в себя. Он лбом прижимается к её груди с блаженно закрытыми глазами, как люди припадают к иконе на службах вечером в церквях, и неистово зацеловывает каждую частичку её бледной кожи, скользя при ускоряющемся раскачивании по впадинкам меж ребер, доходя до груди и изредка ударяясь в приглушенно рычащий звук, когда вишенки её сосков задевались шероховатым кончиком языка с последующим укусом. Гром чувствует возможность двигаться глубже и чаще, он позволяет ей вдавливать себя, невольно протягивая руки к бёдрам, чтобы подстроить движение снизу. Он чувствует себя, как бомба замедленного действия: он был инертен до тех пор, пока она ни заставила его вспыхнуть, загореться, задвигаться, грозясь в этом пожаре спалить и его, и себя. Но ему это было нужно не меньше, чем ей. Это помогало почувствовать себя наконец-то живым. Подстраиваясь друг под друга, они готовились к тому, чтобы в итоге неминуемо взорваться. — Это я убила Гречкина. — Лежа уже после на его плече, принимая его ласковое перебирание её волос, она говорит тихо, словно возносит признание к тому, что было уже давно и безвозвратно упущено. Игорь звучно усмехается, неверяще так дергает уголком рта, а сам под пристальным взглядом Насти невольно напрягается. — Поздновато ты решила сознаться. — Никогда не поздно рассказать о своих грехах тому, кто находится непозволительно близко. — И зачем же? — Игорь всматривается в её глаза с всё ещё этой доброй скользящей насмешливостью на дне его глаз, проводя кончиками грубых пальцев нежно по линиям женского подбородка. — Хочу просто, чтобы ты знал, кто я, и не очаровывался слишком сильно. — Она говорит без утаивания, голо и правдиво, словно для неё это и вправду важно. — Игорь, я совсем не хороший человек. Я всего этого не заслуживаю. — Давай я буду решать, чего ты заслуживаешь, а чего нет от меня. — Он старается её успокоить, забирает в руки и начинает зацеловывать гладкий покатый лоб, потираясь о него щекой следом. — Я тоже, знаешь ли, не святой. — Ты людей не убиваешь, — как-то грустно роняет она. — Но и ты ведь сейчас тоже. Они так и лежат какое-то время в молчании, охваченные леностью и давшей о себе знать сонливостью. Она помнит, до сих пор помнит отчётливо, как спалила машину этого сукина сына вместе с ним самим. Как пришла потом к Сергею, заляпанная бурыми пятнами, копотью и мелкими белесыми кусочками пепла. Некоторых чудовищные поступки восхищают в других. Но сейчас, лёжа рядом с сопящим в её ухо Игорем, Настя то и дело ощущает, что её от самой себя начинает тошнить. И что никакой восхищённый взгляд босса не стоит, пожалуй, чужой украденной человеческой жизни. Даже такого гнилого типа, как Гречкин.

***

— Не выходи на улицу. — Что? — Она растерянно прижимает мобильник к уху, чувствуя, что поперек горла встаёт непрошенный ком. — Не выходи на улицу, Настя. Быстро беги домой, если ты всё ещё в магазине! Центр заминирован, у нас половина ребят уже слегла там! Игорь шумно дышит в трубку, его кричащий голос приводит её в чувства и заставляет подхватить под локти рядом упавшую на пол кассиршу. Первые несколько сотрясающих волн от взрывов достигли магазин ещё пятнадцать минут назад. Лампочка, противно заискрив, опасно зашаталась и отвалилась на большую часть от потолка. Но такое уже бывало здесь. Люди к работе в экстремальных условиях за четыре месяца успели привыкнуть. Если хочешь есть и продолжать добывать деньги, привыкнешь к чему угодно. Ей ли было об этом не знать. Деньги она кидает куда-то на прилавок, женщину за собой тащит, а сама с беспечной ободряющей улыбкой ей говорит: — Сдачи не нужно. Та лишь круглыми глазами продолжает за ней на ватных ногах следовать и оцепенело таращиться. Говорят, лучший способ успокоить человека — переключить его внимание. Вот она и делает лучшее, что умеет: манипулирует и влияет, раздавая оставшимся работникам приказания, что делать, куда кого выводить и зачем. Твердынская вновь ощущает себя хозяйкой дурного положения, невольно ловя себя на мысли, что всё это кажется ей нереальным, одним из её дурных снов, прорвавшимся каким-то образом в реальность. Вместе с паникой, криками и собственными внутренностями, ощущающимися сейчас свернувшимся единым жёстким клубком оголенных нервов. С выдержкой у неё после комы и вправду стало совсем паршиво. Но это и не мудрено: не бояться в бронированном костюме с огнеметами взрывов было куда проще, чем без него. Нужно было вызвать полицию. Или привести подмогу из соседнего магазина, но сделать хоть что-нибудь, чтобы люди не оставались в помещении. Маленькая девочка, лет шести, не старше, неожиданно вцепляется в её руку, повисая на ней, словно маленький мешок с дохлым гусем. По лицу у неё были размазаны сопли и слезы. Она явно была сильно напугана. — Я…я потерялась…моя мама…была где-то здесь… Настя в растерянности действует инстинктивно и смотрит бегло на выход, потом на ребенка. Подхватывает её на руки и бежит как можно скорее к крутящимся прозрачным дверям, кидая младшему консультанту напоследок: — Выводите людей немедленно, здание может быть заминировано. Быстро! Детское тело, перехваченное одной рукой поперек, продолжает дрожать и из-за резко поднявшегося голоса подергиваться. Твердынская виновато запускает пальцы в короткие кудряшки, перебирая их и успокаивающе шепча: — Ничего, милая, сейчас мы её найдём. Всё будет хорошо. На улице связь была лучше, как и слышимость тоже. Дозвониться до участка получается лишь с третьего раза. — Милочка, у нас людей сейчас не хватает! Сами не можете никак справиться?! — Нет, не можем! В условиях экстренной эвакуации вы должны управлять и руководить процессом, а не сбрасывать его на обычных граждан! Здесь слишком много людей, одни мы не справимся! — Настя чувствует, как начинает медленно, но верно закипать. Выдержке Игоря можно было только позавидовать: работать каждый день с этими крикливыми придурками было сродни выступлению с крикливой группой мартышек в цирке. Её глухое разочарование в псах закона уже стремилось укорениться окончательно, но задержалось на половине пути, когда мужской голос с обратной стороны ответил с усталым выдохом: — Называйте адрес, сейчас выедем. Когда вместе с прибывшим нарядом полиции она выбирается наконец-то на воздух, пробиваясь в образовавшийся карман без людей под одной из арок, девчонку приходится поставить рядом, взяв за руку. У ближайшего полицейского взять рупор и, узнав её имя, выкрикивать его что есть мочи, пытаясь разглядеть среди лиц хотя бы одно спешащее к ним женское. Они не успевают вывести одну треть людей, когда ещё один взрыв обваливает соседнее здание. Всплеск из арматуры разлетается в разные стороны, здание кренится и сбивает крышу соседней постройки. Она падает на тот торговый центр, в котором они все до недавнего времени находились. Эля, девочка, которая отчаяннее вцепилась в её ногу, круглыми от ужаса слезящимися глазами смотрит на полыхающие остатки центра, так и не разглядев среди вышедших людей знакомого родительского лица. Настя осознанно размыкает своё кольцо из рук на ней уже в участке. Где царит полнейшее запустение, оставшиеся не задействованные в поисках бомб полицейские снуют из стороны в сторону, то и дело громко понося Разумовского, что есть мочи, и пытаются скрыться от назойливого внимания людей, потерявших во время суматохи кто детей, кто жен, отцов, матерей… Весь этот треск накатывает на неё ещё более апатичное состояние, заставляя в глубокой пораженной задумчивости пялиться в стену. Вот она, обратная сторона решения государственных проблем силовым путем. Игорь об этом ей говорил. О том, что стоит разок в самом низу оказаться, окунуться с головой в эту чернь, с которой он каждый божий день работает, чтобы понять: никакая благая цель не стоит стольких жертв. Теперь она это поняла. — Тетя, почему вы плачете?.. — Ничего. — Настя мотает головой из стороны в сторону, стараясь согнать с глаз нашедшее на неё наваждение вместе со стоящей перед глазами картиной горящего здания и выглядывающих трупов людей из-под его обломков. — Ничего, это я…так…просто… К этому они стремились? Вот к этому? Сжимая в руках маленькую девочку, смотрящую на неё удивительно умным взглядом, Твердынская чувствует приступ острой вины перед ней за то, что являлась пособником в протаривании дорожки к чужим ужасающим действиям. — Все хорошо. Плакать, когда больно, это нормально. — Её пухлая ладошка похлопала девичью щеку, стирая влажные дорожки маленькими пальчиками. Настя вымученно улыбнулась. — Ты очень умная. И храбрая. Я уверена, твоя мама тебя уже вовсю ищет. — И ты храбрая. Ты нас всех спасла. — Да, но… — Настя заминается. — Многих я, к сожалению, не спасла. И уже спасти никогда не смогу. — А ты попробуй. — в детском голоске слышится энтузиазм. — Никто тебе не запрещает хотя бы пытаться. Настя, слегка сведя брови на переносице, смотрит пристальным взглядом на детское улыбающееся личико, взвешенно оценивая её слова. Что она могла сделать в этой ситуации? Что? Она лишилась своего прежнего влияния и всех возможных инструментов для него. Люди, которым она безоговорочно глупо доверилась, бросили её. А мужчина, который её спас, — и который явно ей был не безразличен, — вполне возможно мог сейчас находиться под обломками одного из взорванных зданий. Или погибнуть в бойне между гражданскими и полицией, а она об этом и узнать ни от кого не сможет, разве что из заголовков в интернете… Из омута нехороших мыслей, медленно, но верно засасывающих её, Настю вырвал прозвучавший на весь коридор ожидания визгливый женский голос. Она тут же повернула на его источник голову. — Элечка! — Мама! Девчонка юрко спрыгнула с её колен и побежала в раскрывшиеся объятия женщины, упавшей на колени и с надрывным вырвавшимся плачем прижавшей дочку к себе. Настю обуяли смешанные чувства облегчения и стыда, словно она присутствовала при том, чего видеть была не должна. Влажные женские глаза уставились на неё в немой благодарности, которая после была шепотом озвучена. — Спасибо. Она впервые получила благодарность за то, что спасла чужую жизнь. Внутри живота постепенно развязался узел прежнего накопившегося там напряжения, заставляя Твердынскую буквально приклеиться глазами к фигурам людей, бродящим внутри участка. Она их…спасла. И это осознание вселило в неё странную уверенную мысль, что она всё-таки была способна свой подвиг размножить и совершить ещё не один раз, если только наберется достаточно храбрости для этого. И придумает действенный план. — Эй. Родная, привет. Голос Игоря, хриплый, уставший, слышится всего в паре миллиметров от её уха. Он вырывает её из оцепенения, заставляя с места подорваться, подобной той девчонке, спрыгнувшей совсем недавно с её колен. Она вцепляется в Грома крепкой хваткой, вжимается в него всем телом и чувствует, что на глаза ещё сильнее накатывают слёзы. Удивительно, но это был первый раз, когда она под его успокаивающий шепот позволила себе полноценно заплакать.

***

Не должны даже бывшие подружки злодеев готовить завтраки и ждать тебя с заданий, словно жены. Не должен и ты засыпать у них на коленях под треск телека, сытый, довольный и поглядывающий в список контактов лишь изредка, словно совершая негласный ритуал перед сном. Все это должно было быть прозрачнее и понятнее. Но Игорь впервые начинает вглядываться в полутона, обнаруживая, что жизнь устроена сложнее. И что до конца никто никогда не бывает плохим, хотя это клеймо за человеком закрепить хочется для чистоты совести невыносимо. Ему нравится засыпать подле неё. Нравится согревать дыханием её затылок и скользить кончиками грубых пальцев по изгибам позвоночника. Она вся тонкая, нежная, но сильная, что, порой, становится страшно. У неё хватка на пульсе крепкая, но не причиняющая вреда. Она никогда не срывалась в крайности, находясь на нём, под ним, хотя в ней и присутствовали тяга к подобным грубым заскокам. Специфика профессии, видимо, сказывалась. Игорю хочется верить, что это увлечение скоро пройдет. Насте хочется верить в это тоже. Ведь когда приходит весна и у дверей его квартиры останавливается чёрный седан, тянуть с принятием окончательного решения становится невозможным. — Где она? Вблизи у этого человека глаза, словно два Солнца. Горячие, пульсирующие, дикие и опасные. Игорь пересекает ему проход грудью, скрещивает руки на ней и даёт понять, что в дом просто так не пустит. Не в его смену, как говорится. — А ты, смотрю, самоуверенный, раз без охраны решил сюда припереться. — Не ломай здесь комедию, Гром. Я теперь у нас любимец страны, — самодовольно замечает Разумовский. — Если с моей головы хотя бы волосок упадет, тебя толпа с потрохами сожрет. — Открытая провокационная интонация носит в себе забавную нетерпеливость. Сергей даже ногой слегка притопывает и, несмотря на разницу в росте, шею вытягивает, не переставая жгучим взглядом прожигать в нём дырку. — Где она? У Грома кулаки чешутся разукрасить это хорошенькое холеное лицо. — Полгода назад нужно было задаваться этим вопросом. — Игорь без сожаления цедит слова, практически их в лицо Сергея выплевывая. Внутри него начинает подниматься неприятное гневное чувство. Полгода этого ублюдка не было, и вот, объявился. Опомнился. Полгода уже как прошло со всех устроенных им беспорядков. Страна только начала приходить в себя, а он уже был нацелен на проведение честных выборов. И выдвинул в качестве кандидата, конечно же, себя. Игорю не нужно было полностью понимать устройство партийного аппарата, чтобы догадаться, чего ради Сергеем затевалась революция и какими ухищрениями он готовился занять кровью отмытый пост президента. Симпатия людей ему безоговорочно уже была обеспечена. — Игорь, отойди. Её голос, как и всегда, ровен, спокоен. Она Грома за плечо отваживает, и Игорь видит, как Разумовский разом меняется в лице: на нём проступает слепое благоговейное выражение, словно он встретил перед собой не бывшую соратницу, а, как минимум, херувима, спустившегося с небес. Настя встречает его более прохладной реакцией. И уголок губ Игоря из-за этого волей-неволей, а приподнимается задиристо вверх. Сергей этот жест замечает, но деликатно предпочитает промолчать, когда Твердынская заводит его в квартиру, а Грома просит дождаться её на лестничной площадке. Он не знает, о чем они говорят. Но догадывается, что она скажет, когда выйдет обратно. — Дай угадаю, ты уходишь. Он не позволяет ей первой начать этот нелегкий для них обоих разговор. Настя закрывает рот. Не отвечает сразу. — Мне нужно поговорить с тобой. Она выглядит растерянной. Такой же, когда только оказалась на пороге его квартиры, без единого рубля за душой и планов на будущее. Несколько раз вздыхает, думает, что сказать, а спустя некоторую напряженную заминку не выдерживает уже первым он. — Ну? — Игорь, послушай меня. Послушай меня внимательно, потому что два раза, боюсь, я сказать всего этого не смогу. Хорошо? Пообещай мне, что будешь меня слушать и не перебивать. Он видит, как нервно сжимаются её ладони в кулаки. Она всегда так делает, когда пытается успокоиться и собраться с духом. Игорь успел её уже как облупленную изучить. Он понуро кивает. И ощущение чего-то нехорошего, неминуемо на них надвигающегося заставляет его сердце сбиваться с привычного спокойного хода. Она безжалостно начинает рубить с плеча, не предпочитая ходить вокруг да около. — Тебе лучше будет вернуться к Юле. Так будет лучше для всех. Я более чем уверена, что она всё ещё любит тебя. Я знаю женщин вроде неё, если ты скажешь, что все эти месяцы пропасть между вами создавалась непростым положением дел в стране, она поверит тебе. И примет тебя с распростертыми объятиями обратно. Он не ожидал услышать этих слов от неё. Все, что угодно, только не это. На секунду Игорь выпадает в осадок. В оцепенение он круглыми глазами смотрит на Настю из-под козырька кепки. — Я долго думала об этом. И поняла, что… Мы совсем разные. Я не из твоего мира. Понимаешь? — Она пытливо всматривается в его лицо, пытаясь отыскать в нём поддержку. Но не находит. Игорь все еще хмур и суров. Ему самому подчас не легче от её слов. — Хочешь сказать, что тебе приелась жизнь с бедным майором, который не может тебе дать то, что может дать он? Она выглядит так, будто он её ударил. Её лицо напряженно вытягивается. — Если ты так думаешь, значит, ты совершенно меня не знаешь. И мне жаль, что ты так, похоже, и не смог этого сделать, хотя мне казалось… — Тогда в чем дело? — Он резко обрывает её. Желваки так и играют напряженно на его лице. Настя понимает и видит, что его терпения надолго не хватит. Ей нужно быть более краткой, говорить с ним честнее. Она вздыхает. И берёт его за руки. Он руки от неё почему-то отдёргивает. Игорь ловит себя на том, что ей слова даются очень сложно. Словно раскаленное железо вливают в горло. На лице так и написаны потуги мученика, пытающегося держать себя в руках и не позволить его мучителю насладиться созданным им зрелищем. — Игорь, так будет правильнее. Не потому, что я хочу уйти от тебя, а потому что так надо. Юля тебе подходит. Она любит тебя. Так твоя жизнь будет спокойнее. — Ну а ты не подумала о том, что я буду чувствовать по этому поводу? — В его хриплом голосе она почти слышит нотки затаенной обиды. Слезливый комок подступает невольно к горлу и начинает её со всей силы душить. Когда Гром разворачивается и с озлобленным пыхтением пытается двинуться в сторону входа в их квартиру, Настя тут же пересекает ему дорогу, вставая в позу. — Да послушай же ты меня! Я впервые пытаюсь поступить по совести и не втягивать тебя во все дрязги, в которых успела увязнуть за всё это время сама! — Да?! А почему же раньше тебя это не заботило?! — повышает голос он. — Что же поменялось сейчас?! Что, нимб резко над головой появился, крылья отрастила за спиной?! — Игорь в резкой манере вскидывает руки, упирается ими угрожающе в бока и едва ли не срывается на рычание рядом с ней. Желание садануть кулаком в стену возрастает в нём в геометрической прогрессии, как и пойти набить морду человеку, в очередной раз вставшему между ними. — Да потому что раньше мне было всё равно, что с тобой случится, а сейчас…сейчас… — Что сейчас?! — Да потому что я полюбила тебя, вот почему! И я не хочу, чтобы тебя убили из-за меня! Слезы всё-таки вырываются вместе со словами признания, которые она когда-то давно зареклась произносить вслух. Нельзя было. Тогда бы он точно её не отпустил. Но сейчас у неё просто не оставалось другого выбора. Пораженный свинцовой тяжестью брошенных ею слов, Игорь теряется и не знает, что первое время ответить. Но вот Твердынской находится ещё, что сказать. — Я — убийца, Игорь, со мной твоя жизнь никогда не будет спокойной. — Она размазывает слезы по щекам, говоря уже тише, спокойнее, не таким срывающимся голосом, как до этого. — А ты этого заслужил! Иметь семью, встречаться с женщиной по вечерам, которая может тебе её дать! Ходить по вечерам с друзьями в бар, есть свою шаверму с ними же и… быть живым. — А меня спросить ты, похоже, забыла, что я думаю об этом. Она обессиленно кидает на него взгляд поверх своего плеча, понижая голос. — Это уже неважно. Понимаешь? Мы жили с тобой здесь все эти полгода, как в пузыре, который в один момент лопнул. И я не могу ничего теперь сделать с тем, что ты мне раскрыл глаза. Я должна что-нибудь сделать, должна вернуться. Ты и сам знаешь, каков будет исход выборов, Игорь. Я не хочу, чтобы ситуация опять вышла из-под контроля. До него наконец-то дошло, в чем было дело. Она собиралась пожертвовать своей жизнью, чтобы сдерживать в ежовых рукавицах Разумовского. Игорь уже давно понял, что она имела на него единственная особое влияние, которого не могли добиться другие люди. Возможно, потому что он бесконечно доверял ей. А может дело было куда проще и эффект её слов, качественно выделявшийся на фоне других, произрастал из его влюбленности в неё. Игорь глухо, с тупым бессилием и поникшими плечами осведомился тут же: — А о себе ты хоть подумала? Что ты будешь делать, если ничего не получится? Он же не зверёк какой-нибудь, чтобы ты его под колпаком держала. Это небезопасно. — Тогда я умру, пытаясь исправить свои ошибки, — упрямо констатирует она. — Не самая плохая смерть, знаешь ли. Наёмники вроде меня встречали и похуже. А умереть за кого-то — это… не зазорно. Он хватает её резко за плечи, слегка встряхивая, смотрит умоляюще широко распахнутыми глазами, которые говорили куда громче всех его слов. Вглядываясь в них, Настя во всей мере понимала выражение: «Пройтись тупой стороной ножа по сердцу». — Выкинь эту кинематографическую дурь из своей башки, ты здесь мне нужна, живая, не с ним. — Игорь не собирался так просто отступать, не после всего, что они вдвоём вытерпели на своих шкурах. Он был уверен, что она тоже заслуживала счастья, тоже имела право выбора, которого раньше у неё, как такового, не было. Настя грустно на него смотрит, растягивая губы в горькой улыбке. — Игорь, ты не оставляешь мне просто выбора. — Нет, я как раз хочу тебе его дать. Уйдем со мной, зачем тебе всё это сдалось? Ради спасения людей? Ну так их спасать можно и иным способом, родная, можно же придумать что-нибудь ещё. — Его тон понижается до интимного хриплого шёпота, и он своё лицо к её лицу приближает, упираясь лбом в лоб. — Не всегда можно придумать что-нибудь ещё. — Она кажется впервые такой хрупкой, беззащитной перед его глазами, словно они снова переместились в тот вечер в его участке, когда она в него вцепилась, плача чуть ли не навзрыд, потому что испугалась, что он умер. И Игорь вспоминает, что, черт возьми, из них двоих девушка она, она должна быть слабой и невинной, а не тащить груз принимаемого ими двоими решения на одних лишь своих плечах. Ей и без него вскоре предстоит этим заниматься на постоянной основе. Разумовский уж об этом позаботится. Он не должен был усложнять. Не должен был изводить её больше, чем она уже извела себя. Это было бы слишком жестоко. Игорь понимающе дергает уголком рта, потирает растерянно шею и смотрит на неё долго-долго, словно силясь запомнить все её и без того изученные черты лица. — Ясно. Что ж, успехов. В этой обрывистой фразе сохраняются остатки от его мнимого благородства, которого хватает ровно до двери. Возле неё Гром разворачивается, ловит её пустой слезливый взгляд и бросает напоследок. — Я, если что, тоже. — Что? — Она тупо его переспрашивает, выныривая из своих мыслей. И выглядит бледной-бледной, как человек, который впервые, пожалуй, устрашился, что его ждет впереди. Раньше расклад был прост и понятен, но сейчас Твердынская лезла в игру, в которой, вероятнее всего, не сможет выиграть. Правила не предоставляли ей в раскладе лишь её жизнь. На кону стояла целая страна. Когда ты ответственен за жизни 145 975 300 человек, невольно задумываешься о собственном здравомыслии. Никакой адекватный человек в политику не полезет. Но она должна хотя бы попытаться. — Я тоже тебя люблю. И он тут же нажимает на ручку двери, не желая видеть, как преобразилось её лицо грустными благоговейными чертами, лишний раз напоминая, что это взаимно.

***

Внутри машины Сергей ей говорит много о чём: о том, как продвигается его избирательная кампания, о том, как трудно ему дались эти полгода, полные крови, копоти и бесчисленного количества терактов, как страна медленно, но верно приходит в себя после них, и что в этом, конечно же, есть и её львиная доля заслуги. Но Настя его не слушает. Ещё с того момента, как машина двинулась с подъездной дорожки, она безучастным взглядом смотрела в окно, мысленно прощаясь и с обветшалой квартиркой внутри старого, давно умоляющего о реконструкции дома, и с тем, кто в ней всё это время с ней жил. Сергей замечает, что она молчит. И обеспокоенным пытливым взглядом вглядывается в её изменившееся лицо, не находя никакого отклика и внимания к своей персоне. — Красиво, правда? — Настя кивает за тонкий, кажущийся хрупким барьер стекла. Стучит по нему пальцем и со смешком отмечает: пуленепробиваемое. — Ты изменилась, — констатирует он без какой-либо чёткой оценки, еще, видимо, до конца не понимая, как к этим изменениям относиться. — Да. А вот ты нет. Ты всё такой же. — Твердынская отвечает не менее внимательным взглядом, словно стремится узнать его заново. Сергей невольно ловит себя на том, что начинает под ним испытывать непонятный даже ему дискомфорт. Она не выказывает никакого осуждения в его сторону, но её прохладность и отстраненность чувствуются к нему буквально во всём, заполняя невольно весь салон машины, и его заставляя дёргаться. — Почему вы не забрали меня тогда? Полгода назад? — Мы даже не знали, что ты жива, — тихо виновато начал Разумовский, глядя на неё извиняющимися глазами исподлобья. — В стране царил бардак. У нас с Олегом не было…возможности даже этим заняться. «Ну конечно, — думается ей. — Если бы хотели, и узнали бы, и нашли». Но эту мысль она придерживает при себе с закусанным кончиком языка. Сергей осторожно, словно проверяя, можно ли, — все еще? — к ней прикасаться, берет её худую ладонь в свою. Мягко ведет большим пальцем от пястной косточки к самому кончику её большого пальца. И припадает иступлено к тыльной стороне ладони губами, потираясь о неё сначала ими же, потом щекой. Она на него не смотрит. Только провожает глазами старый удаляющийся дом, чувствуя, что к горлу подступает неприятный слезливый ком. Нельзя показывать свою слабость. Нужно держать себя в руках и показать, что между ними всё может быть, как раньше. Хотя, на самом деле, после всего увиденного ею это будет просто невозможно. — Я всё ещё люблю тебя, Насть. — С молебной попыткой привлечь её внимание к себе, Сергей осторожно тянет девичью руку на себя. Тело Твердынской практически машинально подаётся в его объятия и против воли теряет прежнее напряжение, расслабляясь. Сергей утыкается носом в её плечо, стараясь не замечать, что от старых запахов не осталось ничего, а стойко въевшийся в неё запах другого человека первое время раздражал слизистую. С непривычки, думается ему. Скоро они уйдут, и они смогут обо всём этом забыть. Но она не хотела забывать. И среди вещей не просто так забрала одну из футболок Грома вместе с собой. — Давай избавим друг друга от подробностей, как протекали наши жизни эти полгода, и каким образом мы выживали. Хорошо? — Он ласково приглаживает пушащиеся волосы на её затылке, в то время как она невольно сильнее сжимает пальцы на его чёрном приталенном пиджаке, вытягивая губы в единую узкую линию. Она понимала, что он обо всём, скорее всего, догадался. Но смолчал. Потому что думал, что она действовала так вынужденно. Женское обаяние сыграло на руку в житье рядом с суровым майором, что ей, бедной его девочке, оставалось делать, оставшись без сторонней поддержки? — Конечно. Как скажешь. Пусть легенда таковой и остаётся. Зато Игорь точно будет жив. Эта мысль заставляет против воли губы расползтись в счастливой улыбке и дать неконтролируемый выход слезам. Игорь провожает глазами из окна их удаляющуюся машину и мысленно желает ей удачи. Пальцы его стискиваются на оконной раме, пока сигарета тлеет меж сурово поджатых губ. Он прощается с ней. И желает вытравить из головы дурное желание на повторение их встречи. Потому что Гром знает, сколько бы лет ни прошло, воспоминания, родившиеся внутри его квартирки, — и там и оставшиеся, — никуда из его памяти не денутся. Они оживят затухающие чувства заново, как мощный разряд дефибриллятора. И тогда она окажется права. Он не сможет её отпустить. Вместе с прогорклым дымом слишком крепких даже для него сигарет Игорь протирает глаза быстро, резко, словно боится, что его кто-то может увидеть. — Прощай, девочка. Удачной тебе игры в будущем. И набирает номер Юли, приглашая её с Димой отужинать сегодня у него на квартире свежеприготовленной шавермой.

I thought I saw you in the Battleship But it was only a look-a-like She was nothing but a vision trick Under the warning light She was close, close enough to be your ghost But my chances turned to toast When I asked her if I could call her your name…