Магия бывает РАЗНОЙ

      Тишина окутывала со всех сторон. Я лежал в ней, убаюканный, словно в колыбели. И порой казалось, что она мой единственный страж, оберегающий от окружающего мира, или же наоборот, та кто бережёт мир от меня.       Да, ей стоило бы остеречься! Впрочем, как и всему тому, что находится в неё границ. Ведь пройдя через всё то, что эти люди делали со мной, никто бы не остался прежним. Мне дробили череп, вырывали конечности, разрывали грудную клетку, показывали наглядную анатомию с моими органами вместо экспонатов. Меня топили, душили, насиловали и истязали всеразличными способами, применяя все известные человечеству методы. И каждый раз, когда смерть была так близка, каждый раз, когда я чувствовал её холодные объятия, что-то удерживало меня в мире живых. Моё сознание, после очередного «сеанса», заволакивало тьмою, а когда я приходил в себя все раны были восстановлены. Только вот не вылечены!       Сломанные кости, вывихи, отбитые внутренние органы, повреждённые кожные покровы, сосуды были соединены и сращены без должного ухода. Меня словно пазл, которые так любила покупать для Дадли в детстве тётя Петунья, чтобы развивать его моторику, собрали и даже правильно. Только вот я не бездушный кусок картона! Все места стыков и повреждений стоило обработать, чтобы улучшить заживление и помочь организму восстановиться, избежать заражений и уменьшить боль. Однако, ничего из это не нужно было моим мучителям!       Они наслаждались моими страданиями. Упивались ими как божественным нектаром, и я даже пару раз видел, как они взаправду пили мою кровь.       Это было мерзко и отвратительно, и если бы в моём желудке было бы хоть что-то из съестного, то я точно бы вывернул всё его содержимое прямо на них.       Да, голод также был неотъемлемой частью их пыток, как впрочем и жажда. Именно эти два фактора вместе с постоянной ноющей болью от воспалённых, но зажитых ран, подтачивали мой разум. Не пытки, не изнасилования, не непрекращающийся калейдоскоп мучений, что начинались с пробуждения из тьмы до нового погружения в неё. Нет, к безумию меня вели три этих неразлучных друга: голод, жажда и боль.       И за всё то время, что я пробыл в том месте, в компании этих людей, я научился справляться лишь с одним из них, я научился не чувствовать боли!       Однако там где была преодолена одна трудность, возникает другая, новая. Так было ещё в моём детстве, когда тётя или дядя поручали мне какие-нибудь задания. Я тут же, с энтузиазмом их выполнял, надеясь, что после этого меня похвалят и дадут отдохнуть, но нет! Сразу, как только поручение оказывалось исполненным, мне давали новое, а затем ещё одно и ещё одно. Это могло продолжаться до позднего вечера. И с каждым разом, когда мне удавалось делать всё намного ловчее, быстрее и аккуратнее список обязанностей рос.       И с момента поступления в школу это совсем не изменилось. Дражайшие родственники продолжали заваливать меня работой по дому, но теперь к ним присоединился и Дадли. Оказавшись среди своих сверстников и ребят постарше, кузен наконец-то понял, что не является исключительным ребёнком, как его с детства уверяли дядя с тётей. На фоне всех этих ребят, не блещущий особым умом и имея крупное телосложения «малыш» Дадли казался заурядными и ничего не представляющим из себя ребёнком. Остро ощущая дефицит внимания в школе, выслушивая постоянные высказывания от родителей, хоть и в мягкой форме о том, как они разочарованы в его успеваемости, мальчик наконец-то вспомнил о существовании ещё одного ребёнка в их доме.       Изначально Дадли увидел во мне шанс исправить свои оценки ведь, даже будучи измождённый занятиями в школе и делами по дому, я всегда успевал выполнить домашние задания в срок и на «отлично». Так, к моим рутинным обязанностям добавились все письменные школьные задания кузена, которые должны были быть выполнены идеально. Разумеется, из-за этого моя собственная успеваемости сильно ухудшилась. Я и так был вынужден учиться по ночам, зачастую просиживая над тетрадями до глубокой ночи, отводя на сон лишь пару часов. Теперь же мне приходилось тратить это время на выполнение домашек Дадли, а свои выполнять впопыхах, ближе к утру. В результате этого у меня появился сильный недосып.       Всё буквально валилось из рук, перед глазами постоянно висела белая пелена, и зачастую я не мог разглядеть дороги перед собой. Однако окончательное фиаско меня постигло, когда выходя из школы, прямо на крыльце я упал в обморок, свалившись в грязную лужу. Это происшествие вдохновило школьников дать мне прозвище «soap dodger» (*грязнуля* — человек, который избегает мыла, не хочет мыться и уклоняется от этого всеми способами), которое на долгое время стало моим новым именем в школьной среде.       Однако не только это стало бичом моих проблем!       Находившийся тогда поблизости Дадли увидел всю эту сцену и её последствия, и каким-то образом смог додуматься до того, чтобы использовать меня для поднятия своего авторитета. Началось всё с незначительных тычков и подножек, но когда кузен понял, что этого недостаточно чтобы выделиться из толпы, начал в открытую оскорблять и задирать меня. Вскоре у него появились единомышленники, которые также как и Дадли хотели отличиться на фоне рутинной школьной жизни.       Так я стал их грушей для битья. Человеком, за счёт которого они перестали быть обычными детьми, посредственностями. Благодаря моему унижению, на фоне моей беспомощности они стали особенными. А что же до меня, окружающим было плевать! Учителя закрывали на это глаза, остальные дети игнорировали, а взрослые демонстративно отворачивались в другую сторону.       Хм, как я и сказал ранее, на смену одной трудности пришла новая. В то время когда я научился с лёгкостью переносить домашние невзгоды, появились другие – школьные. Вот так и с болью. Она никуда не ушла, я просто научился её не ощущать, однако взамен ей пришло другое чувство. Оно поселилось во мне позднее, гораздо позднее. Уже, будучи запертым в этом гиблом месте, я научился не прощать.       Слова мистера Долохова, что он произнёс незадолго до моего переезда в угловую камеру, застряли у меня в голове. И когда вспоминать из школьной программы Хогвартса было уже нечего, они всплыли наружу, придав мне сил: «…ты должен остаться жив малец, в первую очередь для себя, а затем для своих врагов, чтобы отомстить им!»       Всё верно, «для своих врагов»! И быть может, я исполняю напутствие господина Долохова как-то неправильно или всего лишь наполовину, это не важно. Ведь, по сути, он хотел, чтобы я жил, и я живу, по крайней мере, стараюсь выжить.       Предчувствуя скорый приход дементоров, я слез с кровати на ледяной пол, впрочем, в этом месте всё казалось таким: и стены, и пол и даже прутья решёток, всё словно сделано из самого холодного льда, а не из камня и железа. Забравшись под койку, руками нащупал небольшой холщовый мешочек. Стеклянные флакончики в нём должны были бы звякнуть от моих действий, однако в этом месте ты лишался не только возможности слышать звуки в не камеры, но и внутри неё.       Всё также, действуя лишь на ощупь, ведь глаза мои до сих пор не оправились после тех зверств, что со мной творили, я развязал тесёмку. Первый вытащенный флакон по ощущениям оказался пуст, как и второй, и третий. Только четвёртый отозвался слабой вибрацией во время тряски. Сложив пустые тары возле ног, что бы не пришлось потом, ползая по полу и искать их, я занялся исследованиям найденного зелья.       Как и учил меня мистер Долохов, плотно обхватил пальцами одной руки фиал, стал другими осторожно раскручивать крышку. Когда та поддалась моим манипуляциям, поднёс её к лицу чтобы принюхаться.       Насыщенный запах ромашки и других луговых цветов ударил по обонятельным рецепторам. От столь резкого изобилия ароматов у меня закружилась голова. Аккуратно, стараясь не уронить флакон, я пододвинулся к кровати и оперся на неё спиной. Её железный каркас впился в лопатки, но единственное что мне удалось ощутить это лишь холод от соприкосновения с металлом. Нетвёрдой рукой опустив зелье на пол я попытался сосредоточится, чтобы избавиться от дурноты. Но ничего не вышло! Дыхательные упражнения, которым меня учил мистер Долохов, не помогли. Голова стремительно тяжелела. И больше не в силах удерживать этот «чугунный котел» навесу я опустил её на кровать.

***

      Следующее пробуждение оказалось не столь радужным, как предыдущее, впрочем на этом проклятом острове никак не могло быть чего-то столь экспрессивного как радуга. И хоть я не могу видеть окружающей меня действительности, но почему-то был полностью уверен, что она раскрашена исключительно в тёмные тона.       Причина же моего пробуждения оказалась до банальности проста – «собачий холод». Никогда не мог понять, почему именно собачий, но это словосочетания как нельзя кстати подходило к определению моих ощущений. Однако, как известно, холод не берётся из ниоткуда. Это непреложное правило было и всегда будет являться аксиомой данного места. Холод стал для жителей Азкабана не только способом определения времени года или суток, но и также сигнализировал о скором приходе дементоров. Эти тёмные сущности всегда были окружены им, привносили его в нашу жизнь, олицетворяли его.       Вот и сейчас я чувствовал, что они здесь, рядом, буквально в нескольких сантиметрах от меня. Вновь набились в мою камеру практически всем скопом и чего-то ждут.       Из рассказов мистера Долохова я узнал, что эти твари питаются эмоциями заключённых, но самым желанным для них деликатесом является душу. И пользуясь этим фактом Министерство Магии ввело такой вид наказания, как «Поцелуй Дементора», суть которого заключается в том, что вместо смертного приговора суд разрешает деметору поглотить душу преступника. Такой вид наказания призван вызывать страх и трепет у граждан, ведь в результате его исполнения волшебник лишается не своей жизни, а чего-то намного более ценного и важного – своей бессмертной души.       Из-за их присутствия я не мог понять, как долго находился без сознания, ведь благодаря температурным изменениям можно узнать какое сейчас время суток, но эти твари своим холодом заполняли всё вокруг себя, вытесняя нормальные показатели температуры.       Попытавшись нащупать рукой ранее отставленное в сторону зелье я наконец-то обратил внимание на своё состояние, а оно в корни отличалось от обычного. В основном в присутствии деметоров я ощущал вымораживающий до костей холод. Мои движения, когда эти твари находились поблизости, были заторможены или совершались урывками. Однако на этот раз рука отказалась подчиняться указаниям мозга так и оставшись лежать безвольным куском плоти на обледенелом полу. Насторожившись, я попробовал пошевелить остальными конечностями, но результат был прежний, то есть – никакой! Ни руки ни ноги не хотели двигаться, более того, складывалось такое ощущение словно всё моё тело сковало льдом и приморозило к одному месту.       «Это же, как долго я находился в одном положении и как долго дементоры ошиваются рядом со мной, чтобы достигнуть такого результата?» — мысленно вопросил сам у себя.       На удивления ни паники, ни страха из-за сложившейся ситуации я не чувствовал. Мне было абсолютно всё равно. Угрозы от дементоров я, как и раньше совсем не ощущал. Они были для меня элементами декорации, обязательной составляющей этого места, частью очередного спектакля, который кто-то решил разыграть с моим участием. Впрочем, почему «кто-то»?! Я прекрасно знал, догадывался, кем может быть этот неизвестный. За всё-то время, что я провёл в его обществе, не узнать его почерк стало для меня невозможно!       Ему нравилось устраивать различные сцены с мои участием. Он словно режиссёр заставлял меня отыгрывать различные сценарии, ведомые лишь ему одному. Иногда в таких играх он давал участвовать ей. Так в них появлялось третье действующее лицо, прямо как сейчас. И хоть сцена и сам сценарий очень сильно отличался от привычных, я чувствовал некую общность между ними.       Холод стал ощущаться в стократ сильнее, видимо дементоры подобрались ближе.       Неожиданно что-то склизкое коснулось моего подбородка, задрав голову выше. Рот непроизвольно раскрылся. Не в силах что-либо предпринять я смиренно стал ждать продолжения, и оно не заставило себя долго ждать. Лёгкий тёплый импульс в области груди начал стремительно разрастаться. Вскоре внутреннее пожарище охватило всё тело, однако я всё ещё продолжал ощущать морозный холод на коже.       Перед моим мысленным взором замелькали картины из прошлого. Редкие момент счастья и довольства, когда я был сыт и тепло одет стремительно выцветали, покрываясь уродливыми трещинами. Когда-то яркая, насыщенная краска стала отколупываться от них, оставляя после себя грязный холст в убогой и скособоченной раме.       На первый планы стали вырываться самые ужасные моменты моей жизни. Я не хотел вновь видеть их, не хотел снова переживать эти ужасы. Однако они, в отличие от моментов моего счастья, не собирались осыпаться пылью.       Во всей этой ситуации был лишь один плюс, чем больше я вспоминал плохих моментов из прошлого, тем меньше становилось пламя в теле. Оно словно под натиском моей боли сворачивалось в области груди, собираясь в маленький огненный шарик.       Веря, что на этом мои мучения закончились я облегчённо выдохнул, но боже, как же я ошибался...       Неприятное чувство, словно один из внутренних органов зацепили крюком и тянут из меня через горло, появилось в тот же миг, как шарик огня полностью сформировался в груди. Пламя немного вильнуло вверх, но я мысленно удержал его. Почему-то мне казалось, что я ни в коем случае не должен позволить ему покинуть моё тело.       Незримое перетягивание каната, то есть огненного шарика, между мной и дементором длилось около десятка минут. За это время мне удалось вернуть чувствительность пальцев рук. Этот положительной момент меня, несомненно, обрадовал, ведь глядишь так я всё тело снова смогу чувствовать.       Резко тянущее чувство из груди пропало. Моё тело покачнулось, и я упал спиною на пол. Обрадовавшись свободе, я воодушевился и попробовал поднять руки, чувствительность к которым вернулась до локтя. В тот же миг ошеломляющее чувство пронзило мою грудь. Словно сотни иголочек единовременно воткнулись в неё, зацепившись своими концами за огненный шарик.       Немой крик сорвался с моих уст. Чувство боли, от которого я сумел отвыкнуть, пронзило всё моё естество. Оно калечило не тело, а саму душу вырывая её с корнями, словно та была многовековым древом, что за многие года сосуществования плотно срослось с земною твердью.       Я изнывал болью и отчаяньем. Сотни, а может и больше канатов, тянули маленький огонёк моей души в разные стороны, разрывая его на части. Эти муки казались вечностью. Я пытался оборвать путы, но они оказались слишком крепкими. Я старался держать пламя в себе, не позволяя ему покинуть моё тело, но их было слишком много. Магия, подчиняясь моей воле, вырвалась наружу, пытаясь отогнать мерзких тварей подальше, но это не помогло. Я слышал как потоки силы, не встретив на своём пути препятствий, ударялись о стены камеры. Но всё это проходило мимо моего сознание, всё оно, вся моя суть была сосредоточена на удержании пламени во мне.       Борьба была дикой и необузданной. Единственной её целью было даже не желание выжить, а стремление удержать, не отпустить, не позволить погаснуть огню моей души...