Корнет

Громкая музыка, звон бокалов и гусарских шпор смешались воедино. Игривые улыбки дам, уже изрядно подвыпившие гусары, шелест платий, пьяный смех — все сплелось в одно. Дом помещика Суркова давал нынче бал-маскарад для гостей со всей столицы. Молодой высокий парень, по виду совсем юнец, в костюме корнета, что так шел ему, уже в который раз скользил глазами по лицам пришедших гостей и делал глоток за глотком из высокого красивого бокала, в котором плескалось нечто мутноватое. Знакомые друзья гусары научили его пить крепкий алкоголь, да так, что теперь в нем нельзя было забыться, а забыться как раз очень хотелось. Сквозь полупустой бокал гулкий и ярко освещенный зал расплывался яркими бликами и так хотелось поскорее, чтоб эта ночь закончилась. — Шастун! Антон! — внезапно кто-то окликнул его, и широкая ладонь достаточно ощутимо хлопнула его по плечу. — Как я рад, что мы наконец нашли тебя! — пробасил здоровяк Илья Макаров, лучший друг и гусар кавалерийского полка. За его спиной маячили еще двое — юркий Илья Соболев, а также балагур и весельчак Лешка Щербаков, верные товарищи и братья по оружию. — Да я особо и не прятался, — криво ухмыльнулся Антон и салютнул своим бокалом. — Как видишь, спиваюсь здесь по-тихому. Думаю, кто мне компанию составит. Гусары взяли с ближайшего стола бокалы, а Илья достал из-под камзола принесенную бутылку чего-то мутноватого. Сноровисто разлил ее содержимое по бокалам и друзья выпили. Хорошо стало от мысли, что они не изменились в общении, после того как узнали, что их «дружок-корнет» — барский сын, сосланный подальше от войны своими родителями к своему дяде помещику Суркову. Конечно, некоторые разговоры при нем не заводили, но поболтать у них всегда находилось о чем. По большей части разговоры сводились к девицам и подвигам гусаров как на поле битвы, так и в амурных делах. Мазурка сменяла вальс, один танец за другим. Уже изрядно захмелевший Антон, поправляя сползающий камзол, пошатываясь, спустился с крыльца на широкий двор — захотел прикурить, но удалось не с первого раза. Затянулся, вдыхая пряные запахи летней ночи, и в этой благой неге внезапно где-то грохнуло, послышались выстрелы, топот копыт всколыхнул землю, черная, как смоль, лошадь, гонимая седоком, стрелой влетела на помещичий двор, поднимая клубы пыли. За ней появилось еще несколько всадников. Антон не сразу понял, что произошло, когда послышались выстрелы и одна из пуль с коротким «вж-ж-ж» просвистела буквально у его хмельной головы, врезавшись в колонну и отбив от нее колкий мрамор, отрезвляя моментально. Страх парализовал корнета. Все происходящее у него на глазах среди веселья, музыки и смеха не поддавалось здравому смыслу. Еще один выстрел, но уже от преследователей, сбил всадника на черной лошади из седла, подняв клубы пыли. — Серега, проверь его! — крикнул товарищу один из преследователей и, спешившись, подбежал к высокому парню. — Вы целы, корнет? — темноволосый гусар в запыленном мундире участливо взял его за плечи, и в следующий миг Антон, встретившись с ним взглядом, буквально утонул в них: настолько пронзительной глубокой была синева в глазах напротив. — Да, — медленно произнес он и снова кивнул. — Да. — Я рад, — мужчина тепло улыбнулся, а затем обернулся к товарищу. — Серега, ну что? — Готов, — просто ответил его товарищ и пнул носком сапога лежащего. — Крыса бонапартова. На шум и выстрелы из дома высыпали гусары и гости. Помещик Сурков, расталкивая толпу, приблизился к прибывшим. — Что происходит, господа? — Поручик Попов, — темноволосый гусар звякнул шпорами. — Простите, господа, что прерываю бал, срочное донесение его сиятельству, — гусар сделал шаг к вышедшему навстречу командиру гусарского полка, передавая тому письмо. — Внимание всех прошу я, господа, — командир полка сдвинул брови. — На родину надвинулась беда, тринадцатого в среду форсировали небо нежданно бонапартовы войска. Бал прошу я прекратить, офицерам всем немедля возвратиться в полк. — Отлично. За родину готовы умереть, — поручик Попов сделал шаг вперед, и все гусары проделали то же самое. Антон непроизвольно шагнул в толпу, оказываясь плечом к плечу с поручиком Поповым, от которого исходила такая сила, отвага и бесстрашие, что хотелось немедля пойти с ним в атаку — и будь что будет. — Счастливей под луною доли нет, чем смерть за родину. Не правда ли, корнет? — Попов обернулся, вновь пересекаясь с парнем взглядами, и в этот миг Антон понял, что готов умереть не только за родину, но и за этого смелого, отважного поручика, спасшего его от пули. Помещичий двор наполнил гул голосов, гости спешно покидали бал в своих каретах, офицерский состав резво вскакивали на лошадей и, поднимая клубы пыли, исчезали во мраке ночи. В толпе гостей и офицеров Антон потерял поручика и, теперь сам того не понимая, зачем метался в его поисках, внезапно столкнулся с ним, когда тот уже готов был вскочить на лошадь и умчаться. — А, это вы, корнет. Веселая выдалась ночка, не правда ли? — поручик тепло улыбнулся и протянул руку. — Смею рекомендовать себя. Поручик Попов, а вы? Антон протянул свою руку, представляясь в ответ, и Попов кивнул. — Я очень рад, мундир на вас, должно быть, Павлоградский. — Нет. То есть да, — на мгновение Антон запнулся, наблюдая за тем, как гусар ловко вскочил в седло. — С тобой, корнет, увидимся еще, коль не убьют нас на войне, до скорой встречи. Но! Пошла, — пришпорив лошадь, поручик умчался следом за своим полком, оставляя парня в одиночестве посреди внезапно опустевшего двора. Слуги гасили свечи, закрывали окна, убирались в залах. Помещик Сурков, вероятно, уже готовился ко сну, а Антон стоял в темной бальной зале, словно привидение. Происходящее не желало покидать разум. Здесь, казалось, далеко от войны, здесь, среди балов, алкоголя и веселья с друзьями-гусарами, но вдруг ворвался Он: растрепанный, с пропахшей дорожной пылью и порохом одеждой, с горящим взором и пылающим сердцем. Антон обернулся по сторонам: что он делает здесь? Пропивает свою жизнь вдали от дома, сосланный собственными родителями подальше от баталий и военных действий, в то время как настоящая жизнь там, на поле битвы. Там, в глазах поручика Попова весь мир. За окном темнела ночь, когда конюшню помещика Суркова покинула лошадь, ведомая высоким всадником в костюме корнета. Единственные, кто мог признать во лжи корнета-барина — это друзья гусары, но они вместе со своим полком были уже далеко.