Простая девочка

Дела

Лилит с детьми и братом сидела в такси, уткнувшись в телефон, угрюмая и недовольная. Солнце палило в окно, липы на улице уже совсем позеленели, вокруг были знакомые коричневые дома, ровная дорога, травинка к травинке, чистота, порядок, мощеные улочки, знакомые маленькие кафешки — уютный, любимый пейзаж. Они подъезжали к дому и вроде было очень радостно, но Лилит была вся в себе и в своих мыслях. — Нам надо уехать в Берлин, — две недели назад она сидела в маленькой полупустой пиццерии напротив Рустама, не притрагиваясь к еде и потирая пальцами виски — голова раскалывалась страшно. Он удивленно оторвал взгляд от своей пиццы и молча уставился на нее, сверля взглядом, густые брови поползли вверх. — Ну, надо значит надо, — пробубнил он, запихивая в рот неадекватно огромный кусок. — Ну не в смысле надо… — она явно подбирала слова. — Там есть дела. — И типа ты их сделаешь и вернешься назад, — насмешливо заметил он, продолжая с остервенением набивать рот. Она молчала. Он знал, что рано или поздно это случится, с какого перепугу ей оставаться здесь, когда границы открыли. Но все равно был зол. На себя, за то, что очень глубоко в душе рассчитывал, что она никуда не поедет, на нее, за то, что она собралась в этот сраный Берлин, на Берлин, за то, что он существует, на ее бывшего мужа. Господи, там еще этот сраный бывший муж. Рустам чувствовал, как его съедает раздражение. — Рустам… — она все еще не знала, что и как сказать. Ее злило, что ей надо вообще что-то говорить в оправдание, ее разочаровывала необходимость уезжать, но и остаться здесь и бросить все ради какого-то романтического увлечения она, конечно, не могла. — Да, да, — он запил гигантский кусок Колой и снова уставился на нее, теперь уже откровенно раздраженно. — Что? — Нам просто действительно надо уехать, — тихо сказала она, прикрыв глаза и вздохнула. — Я, вероятнее всего, скоро вернусь. Он вздохнул ей в унисон, наконец с трудом проглотил эту пепперони и немного смягчился. — Да ладно, я понимаю, — он щипнул ее за щеку. — У нас вроде фестиваль в силе. Если все получится, мы приедем. Она кивнула, по-прежнему глядя в стол. И вот теперь они подъезжали к своему дому на Пренцлауэр-Берг. Она так скучала по всему: по городу, по атмосфере, по порядку. И все равно была мрачной. Левон решил вообще с ней не говорить, чтобы ненароком не схлопотать. Огромная квартира с мансардой стояла пустой несколько месяцев и была заботливо подготовлена помощницей по хозяйству к приезду. Ничего особенного: вся светлая, со светло-коричневым паркетом, с высокими светлыми стенами и яркими пятнами ковров, диванов и предметов искусства. Лилит эту квартиру страстно обожала. Она была только ее, с мужем они жили в доме, который после развода продали, а здесь было полностью ее место, залитое солнцем, с видом на пешеходную улицу и с бассейном на крыше. Дома ей стало повеселее. Вечером, уложив мальчишек спать и включив видеоняню, она спустилась на несколько этажей вниз — к брату. Лева жил в этом же доме, в квартире поменьше и потемнее. Кирпичный лофт с кожаными креслами, неадекватного размера телевизором и кучей вещиц, которые Лилит казались хламом. Мужская берлога. Брат налил ей вина, глядя, как она, поникшая, сидит за барной стойкой. Он все еще ничего не спрашивал, знал, что она вот-вот сама заговорит. — Нет, вообще-то глупо расстраиваться, — заговорила. — Мы же не пара. Да и потом тут лететь меньше, чем ехать из одного конца Москвы в другой. — А че ты тогда расстроилась? — Я не знаю, — честно ответила она. — Поправь меня, если я неправильно понял, но, по-моему, вы гуляли за ручку, жамкались, как школьники, и разок сподобились переспать. Она кивнула. — Так и что тогда? Правда была в том, что и Лилит, и Рустам были совершенно независимыми элементами, которые испытывали друг к другу симпатию и нет-нет да и пересекались. Каждый из них был занят своей насыщенной жизнью, иногда оставляя время на совместный кофе или пиццу. Она несколько раз была в Стэндап клубе и разок даже на его съемках. На следующий день по приезду с гор она проснулась и увидела, что коридор завален цветами. Маленькими розовыми розочками. Рустам счел, что цветы все же дарить надо, ухаживать за женщинами он в целом умел, особенно если был уверен, что они ему нравятся. А эта девчонка ему точно нравилась, он так часто вспоминал их ночь, что как-то думать забыл, что можно спать с другими бабами. Были ли они парой? Совершенно точно нет. Они друг к другу присматривались, явно рядом друг с другом кайфовали, иногда в порыве симпатии страстно, как подростки, целовались, но ничего друг другу не обещали и никакое будущее и уж тем более «кто мы теперь друг другу» не обсуждали. И так бы их отношения во что-то развились, если бы жизнь не внесла коррективы. И теперь она с кислым видом пьет вино в любимом Берлине, в который так стремилась, а он с таким же кислым видом сидит в московском клубе и смотрит, как какая-то красивая телка танцует и ему улыбается. Рустам психанул, хотя знал, что просто так. Он хоть и не был жестких патриархальных взглядов, кавказское воспитание перенял, и проявлялось оно в нюансах. Например, в том, что мужчина добивается женщину и делает что-то, чтобы она была его. А он просто кайфовал, тешил самолюбие тем, что девчонка из телевизора проводила с ним время, любовался ей и радовался, что все такое непосредственное и легкое. Ревновал? Периодически. Смотрел ли на других? Иногда, но каждый раз думал, мол, ну и подумаешь, телка и телка. Была ли она его? Явно нет. Был ли он ее? О, нет-нет-нет. Отношения они, естественно, обсуждать не собирались. Стэндап-фестиваль маячил на горизонте и был вопросом нескольких недель. Наверное, разумно было бы просто плыть по течению. И даже несмотря на то, что им обоим хотелось что-то эдакое друг у друга спросить, оба синхронно и независимо друг от друга решили смолчать и дать и себе, и друг другу воздуха. Перед сном Лилит разбирала Телеграм. Жизнь как будто сошла с паузы и целые горы работы и встреч вывалились на нее, как хлам из набитого шкафа, стоило ей пересечь границу. Завтра на встречу с лейблом, потом на какое-то мероприятие Gibson, вечером ужин со знакомым клипмейкером, послезавтра приедет бывший муж за детьми, ребята из группы намерены устраивать вечеринку, интервью, Зум, звукозапись — от количества дел у нее начиналась тревожность. Среди всей груды сообщений нашлось одно нерабочее. Рустам прислал кучу коротких видеокругляшек в Телеграме. Никогда раньше этого не делал. На видео он был явно пьяный, ежился без курточки и курил. «Я надеюсь, вы нормально долетели, и Берлин встретил тебя так, как ты того заслуживаешь, фройляйн». «Нихуя се, мужик пляшет, ты глянь, посреди улицы». «Лили. Я по-французски. ЛилИ. Я проверил разницу во времени, ты по любому еще не спишь». «Если спишь, хороших снов». После этого час от него ничего не приходило, а потом еще две штуки. «Ты такая красивая, уаяяя, вот прям как армянский персик летом. В Армении есть персики?». «Ты извини, я че-то перебрал, но про персики я не шучу». Она улыбнулась. Пьяный спам, как очаровательно. Дрыгался поди в клубе с мужиками и с девахами из Инстаграма до утра. Лилит сморщила нос от этой мысли. Видеопослания в ответ записывать не стала. «В Армении есть персики, очень сладкие. От похмелья хорошо помогает яичница с беконом и тост с маслом, гутен морген 😉». На утро Рустам с трудом продрал глаза, голова трещала, его даже немного мутило. Надо ж было так основательно надраться. Стоило включить разряженный телефон, на него начали кучами приходить уведомления. Среди них высветилось одно от нее. Рустам посмотрел, что он ей там наотправлял. «Бляя, какой дебил». Армянские персики его, однако, немного развеселили. Кряхтя, он поплелся на кухню — бекон, масло, хлеб, яйца. Пока жевал похмельный завтрак, увидел в почте письмо: фестиваль состоится 1–5 мая. Настроение стало гораздо лучше. Толпа комиков катила в минивэне по центру Берлина. Народу приехало достаточно, все гудели и явно были на подъеме. Выяснилось, что в Берлине много русских, очевидно, скучающих по отечественной комедии, все вместе это сулило интересные приключения, так что среди ребят царило приятное нервное возбуждение. Лилит знала, что они прилетают. Левон резонно предположил, что вечеринка для своих ребят в Берлине — это идея на миллион. — Какая еще вечеринка? — она посмотрела на брата поверх книги. — Где? И у нас у самих выступление. — Кто ты, старая бабка, и где моя сестра? У нас на студии можно сделать. Там много места и нет соседей. Ну весело будет. Нет, я считаю, это гениальная идея, — он взялся за телефон и начал строчить: в общий чат их группы, потом Рустаму, потом еще кому-то и еще кому-то. — Ты переписываешься с Рустамом?! — Лилит покосилась в его телефон. — Так говоришь, как будто я с ним сплю. Я много с кем переписываюсь, — брат ущипнул ее за нос и удалился вон из кухни. — Тоже мне друзьяшки, — фыркнула она про себя. Вообще она этот фестиваль ждала. Ей представлялось, что все это будет весело, шумно, празднично. Как будто ту московскую атмосферу последних месяцев привезли в ее любимый город — может быть лучше сочетание? Вряд ли. На открытие они прийти не могли — работали. Но она точно знала, что успеет увидеть пару выступлений. Возможно, вечеринка — не такая уж и плохая идея. Она поерзала на стуле, задумавшись, как они встретятся с Рустамом. — Я не понял, мне тебя на руках нести в машину или ты соизволишь пойти сама? — проорал Левон из прихожей, моментально выдернув ее из сумбурных и ненужных мыслей. Она захлопнула книгу и поспешила за ним — им правда надо было ехать на студию. Рустам стоял за кулисами местного стэндап клуба и знал, что на открытие она не придет. Ее присутствие было бы приятным бонусом, но в целом, прямо сейчас его больше волновало выступление, перед которым он внезапно нервничал. Лева созвал всех на какую-то welcome-party на завтра после выступления. «Мы не можем на вас пока приехать посмотреть, но мы можем встретить вас, как в лучших домах Парижа, — написал он. Рустам любил вечеринки. Да и сюда они приехали куражиться.

***

***

***

Студия

Навстречу заезжающим за ворота машинам выскочил коренастый паренек в тельняшке с завязанными в дульку волосами, жестом показывая, где парковаться. Найти это место оказалось не так просто, оно было далеко, на выезде из города, в окрестностях было мало домов, вокруг какие-то индустриальные пейзажи, но, что удивительно, даже здесь дорога хорошая. Направо-налево-направо, и вот огромные ворота, которые с грохотом открылись. Рустам легко выскочил из машины вслед за Игорем и огляделся. Территория была внушительной, на въезде росли какие-то пахучие деревья, поодаль стоял вытянутый одноэтажный то ли дом, то ли ангар с панорамными окнами, из-за чего просматривался насквозь и было видно, что позади есть что-то вроде двора. Там сновали люди, играли Gorillaz. Парень в тельняшке стоял посреди парадной у крыльца, широко улыбаясь. Рядом нарисовался Левон с бутылкой шампанского в руке и приветственно заорал. Значит точно нужное место. На вечеринку они приехали все, рассевшись по арендованным машинам. Никто не хотел упускать возможности посмотреть, а что там у немецких музыкантов за вечеринки. «Кислота и рейв, я отвечаю», — настаивал Игорь. — Я Мик, — парень в тельняшке протянул руку Тамби. Он говорил по-русски, но с сильным немецким акцентом. — Кроме меня здесь по-русски никто не говорит, — добавил он, заметив озадаченные взгляды. — Мик — наш гитарист, — объяснил Лева, пожимая руки и представляясь тем, кого видел впервые. — Тут будет не очень много гостей, всякие наши друзья в основном, пошли. На заднем дворе царило оживление. Кто-то курил травку, кто-то что-то бурно обсуждал, кто-то блаженно танцевал, за вертушками стоял тот самый кудрявый Сол из Инстаграма. Рустам сделал вид, что понятия не имеет, кто это. К Леве подплыла какая-то роскошная высоченная девица в высоких лаковых сапогах и в длинном худи и что-то быстро затараторила на немецком. — Будьте как у себя дома, — Мик окинул двор рукой. — Там бар. Здесь все говорят на английском, если что. Народу была на самом деле тьма. На ребят никто не обращал пристального внимания, хотя подходили знакомиться. Рустам не знал, чего он ожидал, но ему, человеку компанейскому, быстро стало весело и легко, даже несмотря на языковой барьер. Про них не забывали, но никто не носился вокруг них как вокруг диковинки, не тыкал пальцем и не приставал. Немцы оказались веселыми ребятами, что у него в голове как-то не складывалось с привычным стереотипом. Периодически рядом падал кто-нибудь из гостей, начиная расспрашивать, кто они и чьи друзья, чем занимаются, и каково это — быть комиком. Публика была как на подбор: музыканты, диджеи, режиссеры клипов, дизайнеры, художники, диджитал-артисты, та высокая девица, кажется, была то ли моделью, то ли королевой красоты. — Я программист вообще-то, — пожал плечами парень в серой кофте, который сидел рядом и расспрашивал про стендап. Комики разбрелись кто куда: кто-то уже плясал, кто-то пытался выяснить у королевы красоты, есть ли у нее бойфренд и нужен ли ей таковой, кто-то вел глубокомысленные беседы, кто-то — не очень глубокомысленные. Сам Рустам, уже весь взмокший и взмыленный, успел покрутиться у диджейского пульта, познакомиться с Солом, найти его классным парнем, послушать «Крем Соду», подрыгаться на танцполе, теперь сел на деревянное крылечко попить пива и выдохнуть. Программист, который сидел рядом с ноутбуком, любезно предложил ему косячок. Рустам так и не понял, что тут делает программист, но слушать его уже не хотел, потому что стеклянная дверь из дома открылась и вслед за Миком во дворе появилась маленькая фигурка. Лилит как будто была чем-то озабочена: брови сведены, говорит и жестикулирует быстро, тараторит на немецком и совсем не смотрит по сторонам. Они остановились у входа, что-то яростно обсуждая, а он смотрел на нее, улыбаясь в бороду и забыв про свой косячок. Пока он носился с подготовкой к этому фестивалю, ее образ как-то немного померк в голове и остался отдельными деталями. За несколько недель Рустам начал думать, что это просто было какое-то мимолетное помутнение, которое начало проходить. Теперь он смотрел, как она по привычке кусает губы и убирает от лица волосы, и глупо улыбался. Программист поймал его взгляд и ухмыльнулся. — Найс, — он кивнул в сторону Лилит. — Это наша Лили. Она всем нравится. — Я знаю, — пробормотал Рустам. «Она и мне нравится», — пронеслось в голове. К Лилит и Мику подошел Левон, что-то сказал, и она наконец подняла голову, окинув внимательным взглядом весь двор и остановившись на бородатой фигуре напротив. Тот даже инстинктивно приосанился, когда она ему улыбнулась и помахала, и шире улыбнулся ей в ответ. Пока она продолжала беседу, он так и смотрел на нее, медленно моргая. — Здравствуй, Русик, — она приблизилась к нему прыгучей походкой, здороваясь по дороге то с тем, то с другим. — Привет, Боб, — она кивнула программисту, который даже не оторвался от экрана, махнув ей рукой. — Здравствуй, фройляйн, — Рустам подвинулся, чтобы она могла сесть, и коротко приобнял ее. — Ну как? — спросила она, усаживаясь поближе. — Что — как? — Все. — Все вундерщон, — он выпустил колечко дыма и повернулся к ней. Она аккуратно сложила руки на коленях и смотрела на него, не моргая, уложив на них голову. — Как начался фестиваль? — Слушай, просто приколдэс! Вам надо обязательно прийти, мы прямо такой кайф словили. Не думал, что народ будет от нас смеяться где-то в Европах. Лилит слушала его истории и просто улыбалась. Она опоздала из-за того, что отвозила детей к бывшему. Сегодня у них был трудный день, забитый переговорами, которые превращали творчество в бизнес, а от этого ей всегда потом надо было отходить. Поэтому сейчас она, немного сонная, наконец-то отдыхала, слушая бархатный спокойный голос, выделяющийся сквозь общий шум. — Здесь классно, — Рустам кивнул на гудящий двор. — Это наша студия. Мы здесь записываемся, собираемся, играем, спорим, деремся. Ты всех ребят видел? — Вроде бы. То есть вот то, что у меня в Apple music, вы прямо тут и записываете? Она кивнула: — Пойдем, покажу! Она взяла из его пальцев недокуренный косячок, затянулась и встала. Он подскочил за ней. Пока шли через весь двор, к ним раз десять подошли какие-то люди. Все говорили на немецком, все называли ее Лили, со всеми она целовалась в щечку, обнималась или смеялась. Каждый раз не забывая сообщить, что это Рустам и что он главная надежда русской комедии, и сама посмеивалась от своих слов. — Ты нарасхват. — Мы не виделись с этими людьми много месяцев, — она пожала плечами. — Мы с ними работаем или дружим, или дружим и работаем. Не то чтобы все хипстеры в Берлине со мной обычно здоровались. Она распахнула стеклянную дверь. В доме людей было гораздо меньше. Здесь было очень много свободного пространства, на полу ковры, огромные диваны, на кирпичных стенах висели инструменты, платиновые и золотые диски в рамках, какие-то награды — большой лофт, в котором все указывало на то, что его владельцы — музыканты. Лилит прихватила бутылку шампанского с кухонного гарнитура и решительно толкнула дверь в стене. Вниз вели ступеньки. — Тут обычно тусуемся и репетируем, — указала она на огромное пространство сверху. — Там звукоизоляция, там мы пишемся. Рустам пошел за ней вниз. — Ты играешь? — спросил он, осматриваясь: очень много техники, много лэптопов, большой микшерный пульт, за стеклом — звуконепроницаемое пространство с несколькими микрофонами, барабанная установка. — На гитаре, — она указала на черную матовую гитару в углу. — Это моя. — Как тебе вообще жизнь музыканта? Она пожала плечами. — А я не знаю ничего другого. Нам говорят, мол, мы просрали все свое детство. Пока ровесники играли в комп, мы пахали. Но нам же не с чем сравнить, так вот у нас вышло в жизни. Я люблю музыку, я думаю, что нам сказочно повезло, что мы можем играть, еще и зарабатывать этим, а люди хотят нас слушать. Рустам кивнул. Он понимал, о чем она. Он не мечтал быть комиком, но желание выступать горело в нем всегда. И вдруг люди стали смеяться над его шутками и платить ему за это деньги. Это было странно и волнительно. Он подошел к стене, на которой друг под другом висели одинаковые фотографии: в студии, в одном и том же порядке сидело шестеро ребят. На первой картинке были совсем дети, тощие, нелепые, угловатые. С последней на него смотрели те люди, которых он только что видел во дворе. — Это серьезно ты? — он хохотнул, высунув кончик языка и приблизил нос к фотографии, на которой Лилит совсем ребенок. — 15 лет, первая запись в профессиональной студии, — она улыбнулась и подошла к нему поближе. На фото она всегда стояла сбоку справа, здесь на ней были смешные круглые очки, волосы, завязанные в низкий длинный хвостик, нос как будто более курносый, чем сейчас, круглые подростковые щечки. — Такая смешная… — А ты не был смешным в 15? — О, бля, — он захохотал. — У меня с рождения были какие-то усишки вот эти, брови огромные, на щеках тоже какой-то пух. Мы тощие были такие с братом, нелепые. Я и не переставал быть нелепым. — Да нет, перестал, — тихо сказала она. Он оторвался от фотографий и глянул вниз на нее. Она любовалась его лицом, четко очерченной челюстью, чуть вздернутой верхней губой, густыми ресницами, зачем вообще парню такие ресницы. — У меня еще нос был, — Рустам показал пальцами длинный тонкий, как у Буратино, нос. — А что с носом теперь стало? — она говорила очень тихо, глядя то на нос, то на губы. Рустам сглотнул: — Я его прооперировал, — так же тихо ответил и сам сократил расстояние между ними, прикасаясь к ее губам. Когда ее лицо оказывалось так близко, он с трудом мог думать. Ее рот прям манил, он закрывал глаза и видел, как она шепчет его имя, постанывая, лежа на белых простынях. — Я же говорю, персик, — проговорил он с нарочитым кавказским акцентом, улыбаясь ей. Она помолчала, потом неловко, накручивая на палец шнурок от его худи, произнесла: — Я так рада, что ты приехал… Он шумно втянул воздух, прикрывая глаза и думая, что ему по-настоящему хорошо прямо сейчас, после удачного выступления, веселому, в звуконепроницаемом подвале посреди вечеринки, с армянским персиком, который рад был его видеть.

***

***

***

Кудрявая

— Спасибо всем, что пришли! Похлопайте, похлопайте этим классным ребятам! — Рустам хлопал вместе со всеми, испытывая одновременно жуткую гордость за свои достижения и полное непонимание того, как он до этого-таки дошел. Вместе с ребятами он спускался со сцены, толкаясь и придуриваясь, — они только что закончили. Они уходили и поднимались несколько раз, орали, пели, улюлюкали, и вот — все. Его первое публичное выступление в Европе завершилось. Они собирались гудеть до утра в этом стендап клубе после закрытия. Лилит отнекивалась от всех дел, чтобы прийти и посмотреть на них, порадоваться за них и побыть в этой атмосфере. Теперь она стояла за кулисами, тоже хлопая, радостная, что все так замечательно прошло. Она слышала, как люди в зале смеялись и смеялась сама. Ей всегда нравилось, когда чьи-то творческие амбиции сбывались, почему-то она получала от этого удовольствие. Рустам скакал по бэкстейджу, в руку ему уже кто-то сунул стакан с виски и колой, он видел макушку и блестящие, улыбающиеся глазки Лилит. Она хлопала, а он, как школьник, чувствовал внутри щекотку и странную гордость за то, что заставил девчонку улыбаться и себя показал. На адреналиновом подъеме Рустам подскочил к ней, такой довольной и румяной, обхватил за плечи и крепко поцеловал. Впервые при всех. Она удивленно распахнула глаза, но тут же обмякла и обняла его, запуская ручку в его шевелюру. Позади кто-то присвистнул, по любому Игорь, хотя, по большому счету, ребятам было плевать кто, где и с кем целуется. Вокруг была какая-то пьяная кутерьма, громкая музыка, Лилит и Рустам стояли в уголке и все больше молчали. В них обоих поднималось странное эмоциональное возбуждение. Рустам внезапно был такой счастливый от всего, что с ним происходит, ему казалось, что он на вершине мира со своими выступлениями и со своими успехами. В этот момент он мог сказать Лилит все, что угодно. Но сдерживался, чтобы не ляпнуть ничего, о чем потом пожалеет. Кто-то включил Круга, Лилит засмеялась. Так они и стояли, хихикая, пока на фоне звучало: «девочка-пай, рядом жиган и хулиган». Рустам резко вздрогнул и проснулся. Из большого панорамного окна в лицо светила Луна, за окном отдаленно слышались какие-то шорохи. Он лежал на животе, раскинув ноги и свесив одну руку с кровати. Ему потребовалась минутка, чтобы прийти в себя и понять, что он не дома и даже не в отеле. Потирая глаза, он нащупал на полу у кровати телефон: 4:06. Зачем проснулся, спрашивается. Он повернул голову вправо, рядом спала Лилит. Медленно и глубоко дышала во сне, подпирая ладошкой щеку и обнимая подушку. Он встал, накинул на ее обнаженное тело простыню, потянулся и на цыпочках вышел, пытаясь найти, где кухня, и не шуметь. Квартира была освещена с улицы даже ночью, в приоткрытые окна проникал весенний воздух, занавеска в гостиной колыхалась. Стараясь не громыхать посудой, Рустам налил стакан воды, вернулся в спальню и встал напротив окна, разглядывая пестрые домишки и маленькие кафешки. Лилит слышала шорохи. Материнство приучило ее спать чутко. Но ей было так блаженно, что глаза она открыла только сейчас. Рустам совершенно голый стоял у окна и смотрел на улицу. У него была широченная спина, которая внизу заканчивалась этими двумя ямочками. На фоне окна он выглядел как монументальная скульптура. — Ты чего не спишь? — она наконец нарушила тишину. Рустам вздрогнул и повернулся. — Что-то приснилось как будто. А ты? — По моему дому шебаршит огромная ящерица. — Чтоо? Это небезопасно, надо срочно проверить, не забралась ли она в постель! — Рустам нырнул в кровать, сгребая девчонку в охапку. — Похоже, все-таки забралась! Лилит крутилась и заливалась хохотом, ночная нега на какой-то миг растворилась, но, когда он перестал баловаться, Лилит выдохнула, и все снова стихло. Рустам навис над ней, перебирая ее волосы. — Ты что, кудрявая? — Да, они вообще-то вьются, — она привычно сморщила нос. Он улыбнулся и коснулся пальцем кончика ее носа, чтобы она не морщилась. Лилит смотрела на его полуприкрытые уставшие глаза и не решалась сказать, что в этой кровати, даже в этой квартире вообще-то не было ни одного мужчины, не считая друзей. И что от него, от Рустама, у нее в животе что-то сжимается, как пружинка. И что такого тоже в последние годы не было. Что ей приходят в голову стихи, когда она о нем думает, а думает она о нем все чаще и чаще, хотя и одергивает себя. Что он — какая-то находка. Она невесомо гладит его по щеке, и он совсем закрывает глаза. Рустам проснулся на этот раз от света солнца. Теперь Лилит в комнате не было, он спал посреди кровати на скомканных простынях. Подушка рядом пахла точно, как она. Рустам тихонько что-то промычал и зарылся носом в постель. Ему надо было улетать завтра. А сегодня он проснулся в квартире девчонки, которая занимала почти все его мысли. Он сполз с кровати, натянул трусы и поплелся искать хозяйку дома. Фотографии ребят из группы, фотографии детей, увесистая книжка «История кроссовок» на столике, ящик с пластинками, яркий ковер в гостиной — здесь было много интересного. Рустам глазел, убеждаясь, что девчонка удивительным образом сочетает в себе любовь к олдскульному рэпу, злому року и классической литературе, судя по всему. Она стояла на кухне в трусиках и футболке, с взъерошенными кудрявыми волосами, тихонько напевая и что-то переворачивая на сковородке. Пахло домашней едой и кофе. — О, гутен морген! — она заметила его в дверном проеме и широко улыбнулась. Такой он ее еще не видел: домашняя, заспанная, свежая, кудрявая. Сейчас, при утреннем свете она выглядела совсем юной. — Ты готовишь? — он искренне был удивлен. — Конечно! А кто меня и моих детей кормить будет? — Не знаю, домработница, — Рустам почесал затылок, усаживаясь за стол. — Я люблю сама, — она поставила перед ним чашку кофе и тарелку сырников. — Ты фея какая-то, — Рустам только сейчас понял, насколько он голодный, а сырники были отменными. Почти как у мамы. — Слушай, — она села напротив, отпивая кофе. — Мики зовет на обед. Типа барбекю. Ты хочешь поехать? Рустам оторвался от тарелки. Вдвоем в гости к ее друзьям. Вот это поворот. Но он так или иначе намерен был провести день с ней, за тем и задержался, так что, наверное, пусть будет барбекю. Ее явно порадовало его согласие.

***

***

***

Муж

Они завернули к кирпичному дому и Лилит посигналила, чтобы им открыли ворота. Дом их гитариста Мика был небольшим, зато с классным двором. Собираться за длинным столом по весне было их привычным делом. Здесь бегали дети, парни жарили братвюрст, заезжали какие-нибудь друзья, они пели, играли на гитаре, танцевали и обсуждали в основном секс и политику. По двору сновало человек десять: ребята из группы, Соломон стоял, закинув руку на плечи какому-то огромному парню, трое вообще были на одно лицо, какая-то очень красивая девушка. — Это семья, — гордо сказала Лилит, заметив, что он изучает ребят. Их приветствовали громко и настойчиво. Музыканты помнили Рустама, подозревая, что это какой-то особенный парень, потому что Лили вообще-то не таскала на семейные барбекю мужиков. Мик подошел, чтобы пожать ему руку, пока Лилит упорхнула вперед, обнимая барабанщика. Один из тех, что на одно лицо, что-то сказал на немецком, обращаясь то ли к нему, то ли ко всем. Мики что-то ответил и похлопал Рустама по плечу. — Он удивляется, Лили никого никогда не приводила. Это брат нашего барабанщика, Феликс. Рустам почему-то вспомнил, что, видимо, именно этот Феликс, по словам маленького Давида, катался на скейте и умел танцевать. Он с интересом смотрел на спину Лилит, которая активно о чем-то спорила с Левой. Брат зажал ее под мышкой, от чего она начала пищать и хохотать. Не приводила, значит. За столом царило оживление. Все, как в обычной огромной семье, Рустам видел дома такое сотни раз: кто-то дерется, кто-то смеется, кто-то готовит, кто-то мешает. Лилит сидела возле него, по привычке подогнув под себя одну ногу, и спорила с гитаристом, который сидел по левую руку от девушки. Сама она прижималась к Рустаму спиной, то и дело задевая его волосами, и приятно пахла. За спиной послышался шум ворот и шорох гравия — во двор въехал белый Range Rover, ребята за столом оживились. Лилит обернулась и закатила глаза, укоризненно глянув на Мика. — Что? Он сказал, что ты не брала трубку, у него какие-то дела, ему надо было завезти мальчишек, — Мик развел руками, словно извиняясь. — Я сказал, пусть привозит сюда. Я же не знал… Чего? Рустам тоже обернулся, чуть прищурившись. Из машины вышел высокий бородатый парень в просторной клетчатой рубашке. Издалека махнул рукой присутствующим и открыл заднюю дверь, оттуда выкатились сыновья Лилит. Это был ее бывший муж. У Рустама внутри что-то напряглось, и напряжение это росло с каждым шагом парня в их сторону. Он даже не заметил, как у него начали раздуваться ноздри. — Мама! — дети, как маленькие пульки, неслись к ней, она вылезла из-за стола, села на корточки и раскинула руки, сгребая сыновей в охапку. Они наперебой что-то затараторили. На немецком. Бородатый парень в рубашке широко улыбался, здороваясь с обедающими так, что становилось очевидно — они все старые знакомые. Лилит выпрямилась и тут же попала в его объятия. Короткие, но неприятные для Рустама, который понимал, конечно, зачем этот тип приехал, но чувствовал при этом жгучее недовольства и агрессию. — О, Рустам! — Давид заметил комика и вприпрыжку подскочил к нему, отбив пять. — Папа, — он повернулся к отцу и что-то сообщил тому на немецком. Лицо отца как будто ничуть не изменилось. Он был спокоен, расслаблен, светил белозубой улыбкой, только чуть прищурился, окинув Рустама взглядом, задержавшись на его лице, и протянул ему ладонь, покрытую татуировками. Рустам встал из-за стола и протянул в ответ свою. Он инстинктивно расправил плечи, спина стала еще прямее обычного, подбородок наверх. Рукопожатие мужика было крепким, на что Рустам сжал ладонь сильнее. Они держались за руки и смотрели друг другу в глаза чуть дольше необходимого, после чего тот отпустил ладонь и по-английски поздоровался и представился. Ребята за их спинами немного притихли. Напряжение было ощутимым. Лилит стояла между ними молча, переводя взгляд с одного на другого, после чего прервала неловкое молчание. — Рустам мой, кхм, мой друг. — Я наслышан, — бывший муж повернулся к ней и улыбнулся самым очаровательным образом. — Рустам танцует и играет в компьютерные игры, судя по словам детей. Лилит поджала губы. У них с мужем были нормальные отношения. Плохими они были еще до развода. А вот после стали очень даже ничего. Они понимали, что они одна команда, которой предстоит трудное и серьезное дело — воспитание аж двоих сыновей. Ревности между ними особой не было, и в личную жизнь друг друга они старались нос не совать. Но одна договоренность была железной: если ты знакомишь кого-то с моими детьми, познакомь этого человека и со мной. Лилит знала, что стоило упомянуть хотя бы о существовании бородатого кавказского комика, но у них не было никаких определенных отношений, да и дети воспринимали его как еще одного маминого друга среди огромного количества остальных лиц. Она слишком хорошо знала мужа и знала, что он, во-первых, не в восторге от того, что узнал про какого-то мужика не от нее, а от сына, а во-вторых, что он сейчас, вот так улыбаясь, чувствовал себя хозяином положения. Из дома вышел Лева и с диким кличем прыгнул этому типу на плечи, они устроили короткую возню, после которой все как-то отмерли и продолжили заниматься своими делами. Рустам спрятал нос в свой стакан, стараясь скрыть раздражение и растерянность от того, что его застали врасплох. Лилит невесомо коснулась его спины между лопаток, едва поглаживая, то ли извиняясь, то ли успокаивая. Этот остался обсуждать какие-то дела в кругу друзей Лилит и поедать сосиску. — Лили, иди-ка сюда, — крикнул он ей на английском, подзывая к себе рукой. — Разреши наш спор. Она отвлеклась от детей и подошла к ребятам. Рустам, которого до этого всячески занимал разговорами Мик, уже плохо его слушал, глядя поверх его плеча на эту кучку поодаль. Ее бывший муж был очень красивым, тут глупо было даже отрицать. Высокий, с блестящими каштановыми волосами, собранными в небрежный пучок, плечистый. Теперь было понятно, почему сыновья так мало на нее похожи — они один в один папенька. Такие же тонкие черты лиц, аккуратные прямые носы, очерченные скулы, вытянутый рост, та же манера говорить, двигаться и даже смеяться. А смеялся бывший муж громко и заливисто, похлопывая в ладоши. Пару раз он чем-то рассмешил Лилит, чем — непонятно, потому что все они говорили на немецком. Пару раз он дотронулся до ее плеча. Пару раз к ним подбегали дети, и он присаживался на корточки, чтобы выслушать их, или дурачился с ними. От пацанов только и слышалось: «Мама! Папа!». Рустам понимал, что вот, перед ним семья. Она не касалась его в ответ, но она с нежностью и теплом смотрела, как он бесится с детьми, она смеялась над его словами, она отвечала ему, она была с ним дружелюбна. «Это нормально, у них же дети», — говорила ему его осознанность. «Это пиздец, это муж, жена и дети», — нашептывало ему раздражение. Он медленно вскипал, сам себе удивляясь. Во что он влез вообще? Какая-то певица, которую постоянно фотографируют на улицах, аж с двумя детьми, живущая не то, что в другом городе, в другой стране. Еще и с высоченным и таким раздражающе приятным бывшим мужем. Рустаму что мало было приключений в Москве? За ним что мало ходит девок? Он с февраля, как узнал Лилит, успел познакомиться с целой толпой. Они писали ему в Инстаграм, с некоторыми он одно время переписывался, даже виделся. Они приходили на его съемки и пересекались с ним на вечеринках. Он основательно злился на все: на то, что в каждой этой девице постоянно находил изъяны, на то, что познакомился с этой Лилит, на то, как она смеялась тогда на «Что было дальше», а он смотрел на ее ровные зубы и эту тупую ямочку на щеке. Злился на нее, что она такая своенравная и свободная, что он с февраля занимался сексом всего несколько раз, из них большую часть — с ней, а остальные ему стали вдруг неинтересны. Злился на себя, за то, что по старой привычке не спешил и рассчитывал, что все будет кэжуал. Злился за то, что думал о ней, несмотря на все эти «но». Он привык, что они бегают за ним сами. Его это раздражало и навевало скуку, но он-таки привык. С одной стороны это свобода, веселье и секс с кем хочешь, а с другой — разочарование и одиночество. А теперь все какое-то взрослое и вообще вышло за рамки простого секса и перекидывания мемами. Хоть ни он, ни она в этом не признавались даже сами себе. Бывший наконец собрался уезжать. Он прощался с детьми, сидя прямо на траве и что-то им напутствуя. Она не врала — он, кажется, был хорошим отцом. Лилит зачем-то проводила его до машины. Их было видно через пушистые кусты. Он что-то серьезно ей высказывал, она пожевывала губу и кивала. На прощание он снова ее обнял и залез в свою идеально чистую тачку. Чтобы не вскипеть окончательно, Рустам удалился со двора подальше, обойдя дом и обнаружив позади несколько пустых одиноких скамеек. Он уселся на одну из них, сделал огромный глоток алкоголя, поставил стакан рядом и закурил, закидывая голову назад. Пора было собрать в кулак мужество и признаться самому себе: он ее жутко ревновал. Он не спешил ничего предпринимать, потому что обстоятельства у них были, прямо скажем, сложные. А сложностей у Рустама хватало с карьерой. Куда проще покупать коктейли девушкам в баре и катать их по Москве, чем что-то выстраивать с красоткой из телека, у которой было миллион своих забот и другие приоритеты. Он в целом подобрался к тому возрасту, когда бывшие мужья больше не были диковинкой, но никогда он не сталкивался с ними на домашнем барбекю нос к носу, и никогда они его так не раздражали. Сияющая улыбка этого типа была для Рустама спусковым крючком. Он думал, что он просто с ней потусуется, а теперь он сидел где-то в Берлине и пытался понять, что важнее: свобода и легкость или ямочка на щеке и звонкий смех. Из раздумий его вырвал звук шагов. Он даже не повернулся, когда она подошла и села рядом. А она ничего не собиралась спрашивать — ей и так все было понятно. Как божий день, ей было понятно, что их друг к другу тянет и что у них очень разные жизни. И как божий день, ей было понятно, что, если она его больше никогда не увидит, она будет, мягко сказать, расстроена. — Я не знала, что он приедет, — тихо сказала она, накручивая на палец шнурок от худи. Рустам вяло кивнул. — Послушай, я понимаю, что это все слишком трудно и душно для людей, которые, как мы, периодически видятся, — мужья, дети. Но я не могу игнорировать свою обычную жизнь, даже ради такого прекрасного принца, как ты. Рустам хмыкнул носом, чуть вздернув брови — принц. — Почему вы развелись? — перебил он. Вообще-то, когда он с ней знакомился, он не собирался в это лезть, но теперь уже хрен там — ему надо знать. — Мне было 16, когда мы начали встречаться. Первая любовь, первый серьезный поцелуй, первый раз — первое все. Рустам нетерпеливо сморщил нос. Она продолжала: — Они уже были известными, мы резко стали известными, у нас не было ни времени, ни возможности узнать других людей. Мы жили очень похожими жизнями и прекрасно все друг про друга понимали. Успех, деньги, болезни, неудачи, ненависть публики — мы это все переживали бок о бок. Но ты однажды из своей первой любви вырастаешь, как из любимого свитера. Просыпаешься и думаешь, что ты, кажется, что-то упускаешь в жизни просто потому, что ты с подросткового возраста с одним человеком. А он уже другой, и ты сам изменился, а вокруг — одни искушения. Мы расстались, когда мне было 21. После 5 лет совместной жизни он мне изменил, я узнала об этом из таблоидов. Мне казалось, что все — я помру. Что я лишилась части своей жизни, мне было так больно, я пыталась понять, чем я такая плохая, что он пошел и променял меня на какую-то никому неизвестную белобрысую девчонку, которая заглядывала ему в рот. Мы разошлись с горем пополам. Со слезами, в депрессии. С трудом перестали общаться, отвыкали друг от друга, прекратили следить за жизнями друг друга. — В 21? — Рустам пытался что-то посчитать в уме, и его математика не сходилась. — А год спустя мы пересеклись по работе. Германия — маленькая страна, тут в музыке все друг друга знают, и все друг с другом работают. Ребятам из его группы показалось, что прошло достаточно времени, чтобы мы могли нормально функционировать друг с другом, — она помолчала. Отпила из его стакана, поморщилась. — Мы не планировали детей, Рус. Мы встретились и переспали в порыве какой-то ностальгии. И я забеременела. А в 23 родила. И он настоял, что нам надо пожениться. Потому что, ну семья же, дети же. А я с дуру согласилась. Мы прожили в браке еще около 5 лет. Сначала честно старались. Потом поняли, что вся любовь осталась в подростковом возрасте, а мы только делаем хуже. Потом стало ясно, что не будет у нас счастливой семьи, если мы будем заставлять себя жить вместе ради детей и обрекать себя на одиночество. Друг с другом мы все чаще собачились, потому что были в заложниках ситуации. Решили все-таки набраться смелости и развестись, пока дети маленькие. Чтобы быть свободными и счастливыми. Нам показалось, что, если мы встретим кого-то достойного и будем счастливы, то и дети наши будут счастливы. «Ебать, какие зрелые решения», — подумал Рустам, забирая у нее из рук свой стакан и отпивая. — Вот сейчас у нас отношения легкие, мы команда. Так уж вышло, что мы родители и теперь повязаны, но мы стараемся, чтобы это работало. Это непросто, но некоторые вещи стоят того, чтобы трудиться, — вздох. — Я не люблю его давно. Она выдохнула, выговорившись, прекрасно понимая, что это все чересчур сложно и что завтра же Рустам улетит и, возможно, карантинный скомканный роман закончится. — Я знаю, что это… — Я хочу быть с тобой, — перебил он ее. Рустам наконец на нее посмотрел. Пока она говорила, он слушал ее голос, такой приятный для его ушей, и взвешивал: ямочка на щеке или бывший муж и дети. С одной стороны, у него была Москва, вечеринки, съемки до утра, алкоголь, красотки и сон в одиночестве. С другой, кое-какие вещи, которые стоят того, чтобы трудиться, просыпаться и есть домашние сырники. Чем ближе он был к 30, тем больше панически боялся пропустить что-то в жизни, не рискнуть и остаться не у дел. — Что? — Я. Хочу. Быть. С тобой. Я про тебя думаю. Всегда. Я тебя вижу, и вот тут что-то происходит, — он указал пальцем себе на желудок. — Меня адски бесит перспектива, что я тебя отпущу и тебя будет обнимать какой-то хер с волосами как из рекламы. Он впервые был так серьезен и строг. Не шутил, не придуривался. Смотрел, не мигая, чуть хмуро. Лилит моргала глазами, как будто пыталась понять, что он говорит. В ответ она могла сказать только что-то банальное, поэтому молча обхватила его лицо руками и поцеловала как-то самозабвенно. Он сгреб ее в кучу, усаживая себе на колени. — Все! Это все мое, — снова шутил и придуривался кавказским акцентом. Они пока не знали, как они это устроят и получится ли, но у обоих душа бросалась куда-то в пятки от предвкушения.