Простая девочка

На дворе стоял жаркий август. Лилит сидела за столом в саду в легком сарафане, обмахиваясь какой-то свернутой бумажкой — она всегда не очень любила жару, а теперь и подавно. Вокруг сновала целая толпа: все ребята из группы ходили туда-сюда, таская еду, друзья стояли кучками, переговариваясь и смеясь, дети носились, как угорелые, между знакомыми уже лицами. Вот-вот должен был наступить вечер, зной должен был спасть, а натянутые над беседкой фонарики зажечься. Подмосковье выглядело до странности красиво, как будто они были где-то не в России. Рядом плюхнулся Левон, откусывая от жирной жареной сосиски. — Ты чего тут сидишь такая вялая? — Жарко, — простонала она, вытирая лоб и зачесывая назад волосы, которые от влажности совсем перестали слушаться и торчали во все стороны. — Тропики какие-то. Лева кивнул — он жару тоже ненавидел, но спасался холодным пивом. Ему на шорты капнул жир с сосиски. — У, бля! Она вяло усмехнулась и снова откинулась на стуле, слегка прикрыв глаза. — Мама звонила, — между прочим заметил Лева. — Сказала, что прилетит послезавтра. Лилит закатила глаза — еще среди хлопот ей не хватало только маминого приезда. — Ну я же не скажу ей «Нет, не приезжай»! — он пожал плечами, пытаясь оттереть жир и размазывая его еще больше. — Господи, да не три ты! Понятное дело, что не скажешь. — Мы за стол будем садиться или что? — громко спросил их басист куда-то в воздух, покачивая в руках графином пахучей ледяной сангрии. — Как я хочу сангрию, — скуксилась Лилит. Лева развел руками: — Это только для пьющих. Могу принести тебе сочка. Она скривила рот. Ребята засуетились вокруг, составляя стулья и тарелки на длинный общий стол. Их было человек 10, и все вели себя удивительно дружно, хотя между ними сохранялся языковой барьер. — Дети, шагом марш за стол, — Лева ухватил одного из племянников, проносящихся мимо, за футболку. — Я не голодный, — запротестовал Давид. — Давид, ты не можешь быть не голодным, ты за весь день сожрал только пачку мармелада. — Что он сожрал? — Лилит строго повернулась к брату и нахмурилась. Лева обещал за ними приглядывать. — Давид, из-за тебя твоя мать сейчас будет меня ругать, гоу ужинать. — Руки, — устало напомнила Лилит, потирая виски. — Гоу мыть руки и ужинать! — Лева нехотя встал, понимая, что сами эти двое никаких рук мыть не будут, и придется это контролировать. Он часто кряхтел и ворчал на них, но знал, что это куда легче, чем иметь своих детей — этих он мог в любой момент сдать назад матери. А так он рад был помочь, особенно теперь. Лилит сидела на своем месте, тихонечко подпевая музыке и не особо спешила помогать накрывать на стол — сил у нее на это не было. Народ стал постепенно рассаживаться, общий гул не стихал, а Лилит смотрела за этой уютной суетой и улыбалась. Это была ее любимая картина: большой стол, большая семья, друзья, дети, песни, музыка, разговоры и вкусная еда. Ей казалось, что для счастья больше вообще ничего не нужно. За последние месяцы она стала совсем мягкой, поэтому сейчас была так воодушевлена и внезапно растрогана, что здесь все, и все свои, и все находят общий язык, и все улыбчивые, что практически готова была пустить слезу. Сдерживало ее только то, что над ней снова будут подтрунивать насчет ее бесконечного запаса слез. Сол чмокнул ее в макушку, проходя мимо, и уселся за стол. Лилит улыбнулась ему и помотала головой — ну куда делись-то. Рустам пинком открыл дверь, ведущую на задний двор, и выкатился из дома, внимательно глядя под ноги. Он был немного заспанный. За ним вышел его брат, придерживая дверь, и Тамби. Они застряли в доме, что-то увлекательно обсуждая, и спохватились, только когда увидели возню во дворе. Следом вылетели дети, Давид тут же запнулся и полетел носом вниз с крылечка, приземлившись в клумбу. — Опа, отличный нырок, братан, 9 баллов из 10, — Рустам хохотнул, остановившись над мальчишкой. — Ты нормально? Давид что-то пробухтел из клумбы и сел, отряхиваясь. Рустам свободной рукой подхватил его под локоть, поднимая. — Снова придется мыть руки, — вздохнул Давид, отряхиваясь. — Вытри об штаны, мы никому не скажем, — Рустам подмигнул ему. Лилит все видела, но тоже решила ничего не говорить. Об штаны так об штаны, все равно дети уже были жутко чумазыми. Брат Рустама обхватил Гошу за плечи, легко его поднимая над землей и потряхивая, от чего тот заливался смехом. Удивительное дело — к братьям Саидахмедовым нелюдимый Гоша прикипел моментально, постоянно с ними бесился, спокойно разговаривал и вообще вел себя как ни в чем не бывало. Казик натянул ему кепку на самый нос и потащил его за стол. — Тамби, ну ты шо-то как-то помоги, дружище, — Рустам поддел носком кроссовка педаль на детской люльке. Тамби спохватился и покатил люльку к столу, паркуя возле Лилит и шутливо отдавая ей честь. Лилит откинулась в кресле, глядя на Рустама, он все еще что-то обсуждал с чумазым Давидом присев на крыльцо. На руках у него был младенец, который умещался у него в одной руке. Давид присел рядом, сунув нос сестре прямо в лицо, от чего она начала кряхтеть и махать ручками. Рустам был заспанный, потому что спал вместе с ней. Пошел укладывать и уложил сам себя. Будить его никто не стал, эта парочка проспала добрых два часа, пока все остальные готовили и куражились во дворе. Лилит наблюдала за ними, улыбаясь и чувствуя, как пощипывает в носу. Она покрутила помолвочное колечко на пальце и сама себе улыбнулась. — Все, пошли, — Рустам поднялся и, пропуская Давида вперед, пошел за стол. — Выспались? — Лилит улыбнулась, глядя как он укладывает дочь в колыбельку и падает рядом с ней. Он широко зевнул. — Я не понял, — сказал он. — Она сама проснулась и схватила меня за волосы. Он повернулся к ней, она выглядела жутко уставшей. — Тебе надо поспать. Лилит молча кивнула. Рустам коротко чмокнул ее. Он сидел в пол-оборота, одной рукой запихивая в рот сосиски, а другой машинально покачивая колыбельку, оживленно разговаривая с парнями, то и дело поворачиваясь, если ребенок издавал какие-то звуки. Лилит молча и устало за этим наблюдала. Они пили за все подряд: за комедию, за успех, за новые проекты, за нового человека, за дружбу. Она только улыбалась. Она положила дочке на животик ладонь, чтобы та перестала кряхтеть и успокоилась, Рустам, не глядя в колыбельку машинально сделал то же самое, нащупав ладошку Лилит, улыбнулся и погладил ее по руке. На улице уже было темно, большая часть гостей разъехалась, кто-то остался сидеть в саду, обсуждая политику, кто-то играл в плойку на первом этаже. Лилит стояла у распахнутого окна в темной продуваемой комнате и покачивала дочь, пытаясь уложить ее спать. В дверь тихонько поскреблись, и заглянул Рустам. — Спит? — Неа. Я думала, ты играешь. — Я проиграл, — он подошел к девушке и положил подбородок ей на плечо, глядя на ребенка, и скорчил ей рожицу. Она тут же заулыбалась. Рустам издал какой-то невнятный довольный звук. — Господи, ей два месяца, она уже крутит тобой как хочет, — засмеялась Лилит. — Что с тобой будет, когда она вырастет. — Ничего не хочу знать, она никогда не вырастет и всегда будет малюсенькой зефиркой. Да? Да, ты всегда будешь зефиркой, — если бы ребенок умел смеяться, она бы явно сейчас заливалась. — Ты слышишь, что у тебя с голосом происходит, когда ты с ней говоришь? Рустам картинно откашлялся и приосанился. Его дочке было два месяца. В последние несколько недель он не работал — все время крутился возле нее. Он слышал, что ребенок — это что-то особенное, но не думал, что настолько, когда берешь на руке малюсенького человека, а он твоя копия, и он размахивает своими малюсенькими ручками, а ты стоишь, огромная детина, и плачешь, потому что вот — твоя кровинушка. Она ему жутко нравилась. Она была один в один похожа на него: черненькая, с вьющимися черными волосами, с огромными круглыми глазами, с вздернутым носиком. — О боже, это мой настоящий нос до операции, — Рустам надавил на малюсенький нос, как на кнопку. Он постоянно ее разглядывал и изучал, не мог наглядеться и привыкнуть, что у него теперь есть вот кто. Все месяцы, пока Лилит была беременна, он работал, как проклятый, ему казалось, что он должен заработать как можно больше, столько, сколько сможет, и еще больше, чтобы обеспечить свою семью. И теперь, совершенно измотанный, он торчал на отдыхе в съемном загородном доме, куда периодически приезжали друзья, играл в приставку, тискал дочь, тискал Лилит и иногда думал, что жизнь его, кажется, удалась. С тех пор, как она родилась, он еще ни разу не задумался о том, что все, что он делает, — напрасно. Теперь у всего был смысл. Он постоянно любовался тем, какая Лилит мать, какая она стала мягкая, плавная, тихая. Она ему нравилась и бойкой, но сейчас в ней что-то переменилось, и он в очередной раз убедился — эта идеальная женщина, чтобы быть матерью его ребенка. Они до сих пор не сыграли свадьбу как хотели — она наотрез отказалась выходить замуж беременной — нет и все. Этим вызвали гнев родителей со всех сторон — ребенок родился вне брака, что за кошмар! Но Рустам перечить беременной женщине не смел — кто вынашивает младенца, тот и прав. Он стоял у окна и перебирал отросшие волосы Лилит. Она пахла свежей скошенной травой, плечи у нее сгорели и шелушились, она похудела от недосыпа, но лицо у нее было все такое же свежее и красивое. — Слушай, — задумчиво протянул он, перебирая ее волосы. — Ммм? — она качала дочь, то и дело вытирая слюни и агукая ей в ответ. — А че бы нам не расписаться просто так? Она обернулась, задумчиво на него посмотрела и сочла это прекрасной идеей. — Я не знаю, почему мы сразу не додумались, — он пожал плечами. — Не хочешь пока свадьбу — отложим, но мы же можем официально пожениться. Она кивнула. Рустам улыбнулся, довольный своей находчивостью. — Фамилию мою возьмешь? — у них уже был короткий и непродуктивный разговор на этот счет. Тогда она очень нехотя обсуждала возможность смена фамилии. Потом Левон сказал ему, что в первом браке она фамилию не меняла, поэтому у нее с сыновьями они разные. А не меняла потому, что ей дороги были ее утерянные кавказские корни, а фамилия — была последней связующий ниточкой. Она прищурилась, разглядывая его лицо. Он тоже стал немного другим. Как будто старше. Он все так же постоянно бесился и придуривался, мог вставать на руки посреди комнаты, мог обстрелять Давида с Гошей из водяного пистолета, мог выкинуть любую глупость. Но в такие минуты покоя она видела, что тот Рустам, с которым она познакомилась несколько лет назад, и тот, который теперь стоит перед ней, отличаются. Там был мальчишка, без башни, живущий для себя, совсем зеленый, громкий и одинокий. А теперь перед ней стоял повзрослевший мужчина, отец, нашедший себя, со спокойным и довольным лицом. Она привстала на цыпочки и поцеловала его, прикрыв глаза, стараясь сдерживать всю ту нежность, которой в последнее время было так много, что некуда девать. — Возьмешь? — прошептал он, одной рукой поглаживая дочь, а второй придерживая Лилит за талию. Дочь недовольно закряхтела и захныкала. — Алана на моей стороне, — ехидно улыбнулся Рустам. — Возьму-возьму. — Ес, — он вскинул в воздух кулак. — Я завтра подам заявление. Она кивнула, разглядывая его красивое лицо и улыбаясь. — Упал же ты на мою голову. — Еще скажи, что не рада, — он засмеялся, чмокнул ее в лоб и со словами «я люблю тебя» ускакал отыгрываться в приставку. Лилит только улыбалась. Она теперь часто улыбалась.