Простая девочка

Решение

Рустам стоял, катая в кармане брюк какой-то катышек из ниток и смотрел на Москву. Явно нервничал. Заканчивался сентябрь, было тепло, сухо, деревья стояли золотые — идеально. Лилит должна была сегодня вернуться из своего бесконечного гастрольного тура. Однажды она ему рассказала, что, когда они только начинали, они катались в туре по восемь месяцев. Восемь месяцев! Теперь обычно по два-три с перерывами, в которые она приезжала в Москву, врывалась в квартиру и начинала прямо у порога скидывать одежду. Его эти туры доводили до белого каления. В прошлом году они эту проверку не выдержали. В этом году он сделал все, что мог, чтобы быть уверенным, что она вернется к нему в Москву. — Давай съедемся? — он стоял посреди комнаты в одних шортах и смотрел на неразобранные чемоданы. Они только вернулись из Нальчика. Она посмотрела на него с удивлением. Свои-то она уже разобрала, пока он отсыпался. — Ты настолько не хочешь разбирать чемодан? — Да! Она цокнула. — Будешь так глаза закатывать, они так и останутся, — засмеялся он. — Нет, серьезно, сколько можно туда-сюда бегать по городу. Давай съедемся, чтобы бегать можно было из комнаты в комнату. — Ты хочешь со мной жить? Он смотрел на нее своими прикрытыми глазами, не мигая. — Я че-то не так говорю? Че-то с акцентом стало? Ли-лит, да-вай съе-дем-ся. Будем жить вместе, да. Ну если ты хочешь, — тихо добавил он, пиная носки, свернутые в комочек. — Ты же понимаешь, что я живу с детьми? Он кивнул. — Ты меня постоянно пугаешь своими детьми. Я уже больше полутора лет их знаю, я даже знаю, в кого твой сын влюблен в классе. Она вытаращила на него глаза: — Влюблен? — Вот именно! — Давид? — Давид влюблен в двоих, — Рустам заржал. — В умную и в кудрявую. Лилит прищурилась. — Я сказал выбирать ту, которая смеется над его шутками. — А Гоша? — Гоша влюблен в учительницу. Лилит хлопнула себя ладонью по голове. — Ну там такая училка, помнишь, я за ними один раз ездил. — Да видела я их училку! — Где мои 7 лет, я бы тоже в нее влюбился! Лилит цокнула и засмеялась. — Не боюсь я твоих детей, — спокойно заметил Рустам. — Они правда встают рано, но я просто не буду их возить в школу! Она прикусила губу и опустила голову. Это был какой-то очень серьезный шаг. Так у них было свое пространство, свое время, они друг по другу скучали. А жить вместе. С детьми. Это совсем уже по-взрослому. Она подняла на него глаза, он с кряхтением сел на корточки и принялся разбирать битком набитый чемодан, в котором все валялось кучей. — Давай. — Я очень неприятный в быту, — посмеиваясь, заметил он. — Ты и в жизни бываешь… — Ли! — он схватил ее за лодыжку и потянул на себя, она начала хохотать и пищать, пока не упала ему на руки. Она просмеялась и поцеловала его. Сначала совсем невинно, все еще посмеиваясь, потом глубже, крепче его обнимая и обхватывая ногами. Он водил рукой по внутренней стороне ее бедра и улыбнулся, услышав стон от того, что вставил в нее два пальца. Она поерзала, двигаясь и своими ручками развязывая шнурки на его шортах. — Блин, не останавливайся, — прошептала она. Он ухмыльнулся. — Какой я там в жизни? — Рустам! — Какой? — Ну пожалуйста, — она потерлась об него, чувствуя, что он тоже возбужден. Рустам расплылся в довольной улыбке и прикусил ее нижнюю губу, вставая вместе с ней с пола и закидывая ее на диван. Она царапала его спину и просила его быстрее, и еще, и еще быстрее. Он знал, как меняется ее лицо во время оргазма, он знал, как она хватает его за плечо, как сама двигается быстрее, как сводит брови. Он все знал про ее тело. Она вскрикивает, потом еще раз от того, что он не останавливается и даже не замедляется, тянется к нему, целует его страстно и крепко и шепчет, как сильно она его любит. — Так ты будешь со мной жить или нет? Эти стоны можно расценивать как «да»? — он смеется и пробегает пальцами по ее животу. Он лежит на ней сверху на этом диване, прижавшись щекой к ее груди, не имея ни желания, ни сил подняться. — Буду, — она перебирает его волосы. Он так вкусно пахнет. — Рустам, ты очень тяжелый. Он нехотя поднимается. — А чемодан мой разберешь? — смотрит на нее, сделав бровки домиком. — Нет уж! И вот они здесь. Съехались, и она через месяцок упорхнула на свои дурацкие гастроли. Ну нет, конечно, не дурацкие. Это была вся ее жизнь, она обожала выступать. Он вообще-то гордился ей и гордился собой, что отхватил аж вон кого. Но вообще-то и ревновал тоже. Все эти мужики, которые пялятся, буэх! Спасибо ей, она никогда не проявляла к ним никакого лишнего и двусмысленного внимания. Всегда вела себя так, словно это не по ее душу за ней ходят и пишут поклонники. Простая девочка. У него через пару дней день рождения, и он все эти недели ходил и думал, что же делать дальше. Год выдался трудным, но в итоге удивительно счастливым. Даже странно. Даже непривычно. Но со своей жизнью надо что-то делать. Впервые за пару лет у него были на это силы и вдохновение. Она ворвалась в квартиру, как вихрь, бросив чемодан у входа, и с боевым воплем побежала к нему на руки. — А где дети, ты же собиралась их забрать из Берлина? Она прекратила его целовать. — Их отец устроил разнос и сказал, что у них планы, и они поедут на Мальдивы, — она помрачнела. — Он постоянно говорит о том, как сильно скучает. Он даже приехать собирался. — Ему на диване постелить или че? — Или че! Давай не будем его обсуждать, я тебя не видела почти месяц. — Я чуть не сдох. Я чуть руку не стер до костей, пока дрочил, — он засмеялся, направляясь вместе с ней к спальне. — 31 год через два дня, — задумчиво протянула она, сидя у зеркала на полу и намазывая на лицо какую-то приятно пахнущую жижу. — Да похуй, — он пожал плечами. — 30 страшно, а это уже похуй. Он продолжал наблюдать, как она что-то на себя мажет, а потом катает по лицу каким-то розовым роликом. Он сморщил нос. — Я думал, это для секса какая-то херь. Она цокнула и закатила глаза. — Такая ты смешная, — он покачал головой и упал на подушки. — Прошлый день рождения был не очень, — задумчиво протянул он. Она перестала катать и посмотрела на него в зеркало, нахмурившись. Он этого не видел. Она прекрасно помнила, почему не очень и как на следующий день она уехала от него, рыдая в машине, пока никто не видит. — В этом году вроде все идет по плану. — Что именно? — Жизнь, — он улыбнулся. Они гуляли в баре за закрытыми дверями. Как всегда, те же лица, те же песни, те же вопли. Рустам почему-то был трезвым. Эти два дня он все ходил в каких-то глубоких раздумьях, уйдя в себя и даже мало разговаривая. Лилит начинала от этого нервничать, боясь, что ко дню рождения снова что-нибудь случится. Она даже плохо спала, но ему ничего не говорила. Его замкнутость ее сначала беспокоила, потом начала раздражать — почему нельзя прямо сказать, если что-то беспокоит. Ей даже стало казаться, что он сделался холоднее, хотя они так долго не виделись. Может, из-за этого? Может, снова решил, что такая жизнь с гастролями не для него? Может, нашел кого-то, кто не пропадает месяцами? С этими мыслями она стояла и крутила в руках фужер. Как бы там не было, она ни о чем его так и не спросила, а в день рождения решила быть легкой и приятной. — Ты чего задумалась? — к ней подошел Тамби и легонько ткнул ее локтем. — Не задумалась, все хорошо. Тамби нахмурился: — Не похоже, Лилит. Она покусала губу, думая, признаться или нет. Тамби был самым мудрым и рассудительным человеком на свете. И она была жутко рада, что она ему в свое время понравилась. — Рустам опять какой-то странный стал, — тихо сказала она. — В смысле? Вроде обычный, — они оба стояли и смотрели, как Рустам пытался достать головой до потолка при поддержке их товарища. — Сейчас обычный. Дома и со мной какой-то, — она повела плечами. — Может, случилось что? Тамби мягко улыбнулся, она повернулась к нему и увидела, что он на нее смотрит. Он смотрел долго, так, по-братски, потом погладил ее по оголенному плечу: — Да все хорошо, Лилит, — он улыбнулся еще шире и тут же одернул руку, понимая, что наглаживает девушку друга. — Ой, извини. Вечер плавно начинал перетекать в утро. Лилит вымоталась от песен и танцев, успела полностью протрезветь, и теперь сидела, подогнув под себя ногу, и, медленно моргая, наблюдала, как Рустам прощался с девочками из стэндапа. Они обнимали его, трепали по волосам и щипали за щечки, как ребенка. Лилит улыбнулась. Народу осталось совсем мало. Рустам обернулся, выискивая ее глазами. Он был таким трезвым, что самому было странно. Она сидела на диванчике в уголочке, что-то перебирала в телефоне. Он чуть наклонил голову вбок, думая о том, какая она красивая и как он дошел до этого момента. Когда ты только узнаешь человека, даже если он тебе нравится. Даже если ты видел его раздетым. Даже если ты его целовал. Он все равно не родной, он новый, он другой, между вами пока еще целая пропасть. Вы пока ходите вокруг друг друга и присматриваетесь. Когда ты знаешь человека без малого два года, и все два года, с первого дня он у тебя в голове. Когда ты живешь с ним и отдаешь ему удобную подушку. Когда ты запрещаешь ему смотреть новые серии сериала без тебя. Когда ты ничего не говоришь по поводу авокадо в салате, хотя ты вообще не особенно в восторге от авокадо. Когда его запах тебя успокаивает. Когда ты вдруг больше никого не хочешь. Тогда он вдруг становится родным, как будто и был тут всегда. Он знал, что она так улыбается только ему. Так смеется до икоты только с ним. Так крепко обнимает только его. Когда он простыл, она варила ему суп и пела колыбельную. — Не дай бог кто-то узнает, — прогундосил он. — Я мужик! — Никто не узнает, милый, засыпай. Он улыбнулся. Он, конечно, наломал дров, но вот что решился ее вернуть, это он правильно сделал, молодец. — Ты чего тут в уголок забилась? — он сел рядом и потрепал ее по коленке. — Сонная, — тихо ответила она. Она повернулась и внимательно на него посмотрела. Губы чуть приоткрыты, глаза устали, но еще блестят, брови чуть сведены. — Не хмурься, — он ткнул пальцем между ее бровей. — Русик, все хорошо? — Что? Конечно, все хорошо, ты чего. — Ну ты эти дни какой-то, — она расплывчато помотала рукой, тут же жалея, что заговорила об этом. Под утро. В баре. На дне рождения. Он вздохнул, от чего она напряглась еще больше. — Думал много, — тихо сказал он. Он нахмурилась еще сильнее — так она и знала! Она даже не знала, спрашивать ли, о чем он думал, или уже и не стоит. Ее отвлек какой-то грохот — Тамби рухнул со стула. Послышался смех, она тоже тихонько засмеялась, на миг отвлекаясь от Рустама и глядя на Тамби. Рустам же смотрел на нее. У него внутри все ухало, у него кровь так прилила к ушам, что он ничего не слышал. Он потер вспотевшие ладошки друг об друга. Глубоко вздохнул. В желудке что-то щекотало как перед самым страшным экзаменом. Как когда нашкодил, и мама узнала. Как когда впервые должен выходить на сцену. Как когда на ватных ногах позвал одноклассницу гулять. Он прикрыл глаза, снова сделал глубокий вдох, как перед прыжком в ледяной бассейн. Он вообще-то собирался сделать это по-другому, но он уже давно себя мурыжил этой мыслью и больше ждать не мог. Сейчас или вообще не надо. Она, посмеиваясь, повернулась обратно к нему. На них совершенно никто не обращал внимания, у ребят там была своя атмосфера. — Ты чего? Нормально себя чувствуешь? — с опаской спросила она. — Лилит, — он сделал паузу, закусил губу, подождал, пока сердце перестанет так бешено биться. Она в это время сидела сама не своя. Что за странная сцена, сказал бы уже все прямо, что ему не так, и покончили бы с этим. — Лидавайпоженимся, — выпилил он на одном дыхании. Ей показалось, что на нее вылили таз ледяной воды. Что? Что?! Она хотела его что-то спросить, но не могла ни звука выдавить и просто хлопала глазами, открыв рот. — Так, ладно, неправильно я сделал, — Рустама немного отпустила первая волна паники, он залез в карман джинсов и достал колечко. — Лилит, выходи за меня? Она по-прежнему сидела все с тем же лицом, но теперь смотрела то на него, то на кольцо. Он снова начал нервничать. С чего он вообще взял, что она согласится. — Я… Ну хочешь я на колено встану. Я просто думал, пока тебя не было, и решил, что ты… ну что мы… я… Блять, как это трудно, оказывается. Лилит, я люблю тебя. Я не знаю, что нас ждет, но прямо сейчас я тебя обожаю. И… ну вот. Он понимал, как тупо он звучит. Как сбивчиво и по-идиотски. Интересно, ее первый муж тоже так же по-идиотски делал ей предложение. Он даже не знал, что он будет делать, если она откажет. Как дальше себя вести, как ни в чем не бывало поехать домой? Или разъехаться и пожить отдельно? Или она вообще скажет, мол, ты себя-то видел, какой из тебя муж. Нет, так она не скажет, она его любит. Любит же? — Да, — едва слышно сказала он. — Чего? — он тут же вынырнул из своих хаотичных мыслей. — Да, — повторила она. — Выйду. В этот момент в кино пары страстно и картинно целуются. А эти двое смотрели друг на друга, оба в панике, оба бледные и оба глупо моргали и волновались, не зная, а как там дальше. Она протянула ему правую ручку, он легко надел на палец кольцо. Все как будто было в каком-то тумане. Как будто какой-то сюр. Он никогда не представлял себе свою помолвку и свадьбу. Она поднесла руку к лицу, глядя на кольцо, потом снова на него. — Я… — он снова запнулся, выбирая слова. Как будто надо было сказать что-то очень многозначительное, но он не мог. Он мог только смотреть на нее, как завороженный, и не до конца понимать, что такая женщина сказала ему «да». И что он осмелился спросить. И вообще захотел спросить. — Я идиот? — спросил он. — Я не знаю, как делать предложения, я вынашивал эту идею очень давно. Я все дни перед днем рождения паниковал. Вот в чем дело было! — Я думала, ты на что-то злишься, или хочешь расстаться, или еще что. Он засмеялся. Она потянулась к нему, поцеловала его и прижалась своим лбом к его. Вот теперь они оба начали успокаиваться. — Ты серьезно хочешь за меня замуж? Она закивала. — Я люблю тебя, дурной ты. — Господи, какой пиздец, я весь вспотел как скотина, — прошептал он. Она тихо засмеялась. — Очень романтично. — Ну прости! — Кто-нибудь знает? — Твой брат и Тамби. — Мой брат?! — Я не могу делать тебе предложение, не спросив твоего брата! Она присвистнула. Надо же, и не раскололся. Она прижалась к нему ближе, обнимая и сминая руками рубашку. — Я люблю тебя, Лилит. Уаяя, как я тебя люблю. Их заметил Тамби. Первым его порывом было что-нибудь проорать. Но он увидел, как она крепко его обнимает, как жмурится, как нежно целует его в висок, как гладит по голове, и ему расхотелось нарушать их идиллию. На руке у нее было колечко, значит согласилась. Хотя он сразу говорил, что согласится. Это Рустам паниковал и даже думал уже ничего не спрашивать. На что ему Тамби напомнил, что он и на Comedy Battle думал не выступать. И вообще каждый раз говорит, что все плохо. И все в итоге получается. И в этот раз получилось. И как раз когда Тамби решил, что их надо не трогать, Рустам оторвался от Лилит, встал с ногами на диван и проорал во всю глотку, что он женится. Она захохотала и спрятала лицо в ладонях. Пока народ орал, Лева подошел к Тамби, протянул ему стакан сока и чокнулся своим бокалом с его. — Наши дети женятся, господин Масаев. — Породнимся семьями, господин Дадаян. Они совершенно без сил приехали домой. Их не хотели отпускать, Рустама качали на руках и таскали туда-сюда, Лилит обнимали; те, кто протрезвели, снова успели напиться. Она со стоном скинула лодочки в коридоре. — Я вообще не понимаю, зачем это носить, чтобы потом вот так стонать. — Ну красиво шоб! — Ну правильно, я же как эти туфли дурацкие на тебе увидел, так и решил: женюсь! У него не было даже сил на душ, он завалился в кровать прямо в одежде, хотя знал, что она за это ворчит. Но она была не лучше, поэтому упала рядом тоже в чем была. Они лежали молча, стараясь не заснуть прямо так. Она поднесла к лицу ручку, разглядывая кольцо. Оно было самым простым: из розового золота с небольшим прямоугольником розового рубина. Такое красивое и невычурное. — Такое красиво, — сказала она. — Это мамино. — Чегоо? — она резко села, аж спать расхотела. Он засмеялся. — Раскрываю карты. Я решил, что хочу жениться. Долго думал, че-то прикидывал. Пока тебя не было, так задумался, что слетал домой на пару дней. С папой посоветоваться. Лилит вытаращила на него глаза. — Папа сказал: «Сын», — он изобразил голос отца, заставляя ее смеяться. — «Сын! Жениться надо на женщине, которую ты представляешь, когда думаешь о доме». И я подумал, и это была ты. Такой вот, блять, странный дом у нас с тобой. И мама начала рыдать, что я такой большой. Что это такая ответственность. Что я должен заботиться о тебе и о детях. Ну в общем, — он махнул рукой. — Сказала мне напутствие. И вот. Сказала: «Лилит подойдет! Это твой папа подарил мне на первую годовщину», — он изобразил голос матери. Лилит смотрела на кольцо, и ей самой хотелось разрыдаться от того, что ее, получается, приняли в семью. Из-за того, что она, получается, стала частью чего-то большего и важного. Из-за того, что это именно он. И внутри что-то наполнялось до краев. — Ты сейчас заплачешь, да? — он улыбнулся. Она кивнула и шмыгнула носом. — Откуда в одном человеке столько слез, — засмеялся он и взял ее за руку, чувствуя, как она сжимает его ладонь своей маленькой ладошкой. Они снова замолчали. — Это так странно, — прошептал он. — Я женюсь. Как это странно и прикольно…

***

***

***

Ничего не зря

— Ну ты же, наверное, хочешь пышную свадьбу? — Рустам стоял посреди кухни и жевал толстенный кусок колбасы. Лилит сидела за кипой каких-то бумаг, на голове у нее была смешная дулька, на носу круглые очки, она сидела в огромном худи с лицом Рустама на нем и была очень сосредоточена. Она оторвалась от своих записей и удивленно посмотрела на него: — Кто сказал? — Ну, женщины же мечтают о пышной свадьбе, нет? — он пожал плечами. На нем был серый спортивный костюм, а на макушке нелепый хвостик. — Что за! Женщины мечтают о других вещах: о работе, о равных правах, об уважении… — Ой, ой, все-все, — он засмеялся и поднял руки. — Феминизм в здании. Ты же понимаешь, о чем я. — На самом деле, мне не так важно. Я хочу просто, чтобы нам всем было прикольно. Он удивленно вскинул брови — он-то готовился морально ко всем этим типичным заскокам невест. У его сестры вообще башню рвало, когда она выходила замуж. А тут — нате вам. — Что на тебе за футболка? Джейсон Стэтхем, — она внимательно оглядела его с ног до головы — футболка была жутко тесная, под ней видно было весь его рельеф. Она отодвинула бумажки, откинулась на стуле и продолжила его рассматривать. — Чтооо? — он оглядел себя. — Она старая. То есть, если я скажу, чтобы все гости на свадьбе были в костюмах Мстителей, ты согласишься? Она кивнула. Он говорил что-то еще, она на все соглашалась, продолжая его рассматривать. — А если я… Что ты делаешь, мы серьезные вещи обсуждаем, — он смотрел, как она молча встала, кинула очки на стол, стянула с себя толстовку, потом маечку и все это с совершенно невозмутимым лицом. — Женщина, это домогательства. Женщина, я почти женатый человек, — он смеялся, пока она все с тем же невозмутимым лицом подошла к нему и принялась снимать эту дурацкую тесную футболку. Рустам только обхватил ее за талию, целуя, как в коридоре хлопнула дверь и послышались детские вопли. Лилит нехотя оторвалась от Рустама, наспех натягивая на себя снова кофту. Вернулись Лева с мальчиками с какой-то Лего выставки. — Мама, Лева купил нам пиратский корабль, мама! — Давид несся по комнатам, разыскивая мать. — Мы здесь! — крикнула она из кухни. Давид влетел в кухню, рассказывая взахлеб, что купил им Лева. Левон зашел следом, скептически окинув взлохмаченную сестру и Рустама, который так и стоял в одних штанах. — Че делали? — ехидно протянул он. — Обсуждали… кхм… свадьбу, — Рустам попытался пригладить волосы. — И к чему пришли? — Лева все так же улыбался, цепляя с общей тарелки бутерброды. — Рустам хочет, чтобы все были в костюмах Мстителей, на этом закончили, — Лилит снова нацепила очки и уселась за свои бумаги. — Ну норм, не то, что на прошлой свадьбе, — Лева осекся, затолкал в рот целый бутер и поспешно скрылся с кухни. Рустам устало потер глаза. — Что там такое было на твоей прошлой свадьбе? Я больше не могу игнорировать ее упоминания. — Самая обычная свадьба, — Лилит пожала плечами, не поднимая головы. — Белое платье, музыка, цветы, мать плачет. Он почесал затылок и вдруг стал серьезным: — Я не хочу, чтобы ты про нашу свадьбу потом говорила так же. Я хочу, чтобы ты была довольна. Она внимательно на него посмотрела. — Русик, я уже довольна. Я буду довольна, если мы сходим в ЗАГС и распишемся. Я вообще не планировала снова замуж выходить. — Зачем выходишь? — По любви, получается, — она беззаботно пожала плечами. Он опустил голову и улыбнулся. Ему все еще странно было думать, что он женится, на ком он женится, что он всерьез обсуждает с женщиной свадьбу. Ему иногда казалось, что он должен в лепешку разбиться, чтобы она была довольна торжеством. А она сидела со смешной прической, вся домашняя и была довольна и так. Он уезжал на гастроли и до этого хотел хотя бы обсудить дату. Здесь она была непреклонна: надо жениться летом, остальное — хоть трава не расти. — А вы кроме свадьбы о чем-то еще разговариваете или все темы исчерпаны? — Лева вернулся на кухню. — Мы собирались заняться сексом, пока ты не пришел, — все так же беззаботно ответила она, ухмыльнувшись над тем, как скривилось его лицо. — Доволен? — Да Лили, ну мне блевать от этой мысли хочется каждый раз. Че вы за люди! Рустам громко засмеялся, на шум тут же прискакали дети — как это, веселье и без них. — А зачем люди женятся? — спросил Гоша, усаживаясь с ногами на стул и доедая материн тост. — Потому что любят друг друга и хотят жить вместе. — И мы женимся? — Ну если захотите. — А если я люблю Вику, я должен на ней жениться? — поинтересовался Давид. — А Вика — это умная или кудрявая? — Это другая, она рыженькая такая, — он неопределенно показал копну волос. — Уже другая, — мать усмехнулась. — Братан, погоди, вдруг с понедельника новая понравится, а ты уже на этой женился, — засмеялся Рустам, за что получил строгий взгляд от Лилит. — А если тебе с понедельника другая понравится? — Неа, — он беззаботно откинулся на стуле. — Откуда мы знаем? — Я со своей уже много понедельников провел, а он со своей — всего парочку. Лилит довольная собой улыбнулась, снова пытаясь погрузиться в документы. В голове у нее были мысли совсем о другом. Она сидела в своей огромной светлой кухне, рядом копошились ее дети, ее брат говорил какие-то глупости, а ее любимый мужчина шутил свои дурацкие шуточки и смеялся. Иногда она смотрела на него и видела своего привычного Рустама. Иногда он начинал выводить ее из себя. А иногда она глядела на него жутко влюбленными глазами, и ей казалось, что это самый прекрасный мужчина в мире. Иногда она просыпалась, смотрела, как он рядом спит, и ее даже пугало всеобъемлющее чувство, которое росло внутри. Она каждый раз в такие моменты хвалила сама себя, что дала их отношениям шанс. — Ладно, я поехал, — он прервал ее мысли, чмокнув ее в щеку. С кухни уже все разбрелись. Она повернулась к нему и потянулась за нормальным поцелуем. — Ты какая-то стала… такая ласковая, — он снова поцеловал ее и умчался по делам. Лилит сидела на полу в ванной, перебирая ворсинки коврика и устало закинув назад голову. Она чем-то отравилась и который день ей было жутко плохо. Рустама не было четыре дня, стоило ему уехать, ка кона тут же разболелась, и ей казалось, что прошла целая вечность. Она стала чаще хныкать, как ребенок, и мечтать, как бы свернуться калачиком, чтобы ее обняли. Брат старался обнимать ее почаще, но это все было не то. Пару раз она пожаловалась Рустаму, мол, вся расклеилась. Он нахмурился и забеспокоился. А она с детства не переносила, когда вызывала беспокойство, поэтому быстренько свернула свои жалобы ему в прямом эфире. Все равно он ничего не мог сделать, только отвлекался. В дверь постучали. — Да. В ванную заглянул Лева: — Нам ехать скоро, ты как? Она сморщилась. Они собирались на студию, потом было запланировано какое-то мероприятие с Афишей. Будь ее воля, она бы все это к чертям отменила и осталась дома в своей пижаме, но работа есть работа. Ей всегда было смешно, когда публика уверяла, что музыканты только и делают, что тусуются, мол не жизнь, а сказка. Сомнительная такая сказка, в которой у тебя очень мало возможности сказать «нет». — Ну так. — Что ты могла такое сожрать, чтобы блевать третий день подряд, ты врачу не хочешь показаться? — Нет! Когда я с простым отравлением ходила к врачу. Дай мне 20 минут, я буду готова, — она с усилием поднялась с пола и принялась собираться. В студии она, вялая, еще как-то отсидела, а вот на встрече Афиши пару раз принималась блевать в туалете под присмотром брата, который стоял и смотрел на это, скривив лицо. — Можно мы пораньше поедем домой? — спросила она, вытирая рот и стараясь не размазывать макияж. Лева кивнул. Перед отъездом она тихонько подошла к девочке-организатору, чтобы предупредить, что они сваливают. Та, совсем юная, вся благоухающая, беременная, понимающе закивала, тараторя, что она надеется, на скорейшее выздоровление Лилит, и вообще, спасибо, что пришли, как замечательно, как жаль, что она приболела. С трудом с ней распрощавшись, Лилит заскочила в машину брата и выдохнула. — Беременные такие милые, — заметила она. — Не знаю, ты не была милой, ты была злой, — он засмеялся, и тут же получил тычок в бок. — Ну она так вся благоухала и сияла, даже непривычно. Беременность обычно столько сил отнимает. Это, наверное, потому что она молодая… — задумчиво произнесла Лилит. Дома ей пришлось собирать чертов корабль из Лего с сыновьями, потом с трудом укладывать их спать, она упала в кровать около полуночи совсем без сил, голодная. Долго лежала и прикидывала, поесть ли ей. В итоге решилась и поплелась к холодильнику. Поедание куриного филе с рисом было фатальной ошибкой — она снова оказалась на полу в ванной со слезящимися глазами. На этот раз она не сидела, а лежала, рядом стоял стакан воды, она молилась только, чтобы детям не приспичило встать, потому что ей нужно было немножечко покоя. Она валялась на теплом полу и прокручивала в голове сегодняшний день и эту благоухающую девчонку. Надо же, как бывает. Беременная, и такая сияющая. Лилит резко выпрямилась, что-то мысленно перебирая, пожевала губу, выругалась и подскочила так резко, что аж голова закружилась. Она натягивала куртку, на ходу названивая брату. — Что случилось?! — судя по голосу, еще не спит и испугался. — Поднимись, посиди с детьми. — Зачем? — Мне надо отъехать. — Куда? — Ты можешь молча посидеть с детьми 20 минут? Они спят, ничего не надо делать. Он появился в дверях, с беспокойством глядя, как она бегает по коридору то ща шапкой, то за носками, то за телефоном. — Лилит, что случилось? Ты меня реально пугаешь? И куда ты нахрен собралась посреди ночи? — Я тут рядом. Сейчас вернусь. Он не успел ничего сказать, она отпихнула его и выскочила в подъезд. Запрыгнула в машину и рванула в ближайшую круглосуточную аптеку. Ворвалась она туда вся взмыленная, сгребая в корзинку аскорбинку детям, гематоген Леве, витамины для волос, пластыри с динозавриками и еще какое-то невразумительное барахло. Оплатила и поехала назад. Не соврала, дома была даже меньше, чем через 20 минут. Отдала Леве пакет и, пока он шагал за ней, пытаясь выяснить, что на нее нашло, захлопнула перед ним дверь в ванную. Он задумчиво почесал бороду, начиная всерьез беспокоиться. Лилит сидела на крышке унитаза и сверлила глазами тест, нервно дергая ногой. — Добрый вечер, — выдохнула она. Конечно, отравилась она! Куда уж там! Она погрызла ноготь на большом пальце, раздумывая, что сделать: позвонить Рустаму, или сказать Леве, или вообще смолчать. Она даже не понимала, что чувствует, все мысли были вразброс, руки вспотели, она то и дело нервно потирала лицо и по-прежнему дрыгала ногой. Пока осознать новости у нее не получалось. Пока это все было как будто не с ней. — Ты мне что-то скажешь или сделать вид, что у тебя просто крыша отъехала и тебе понадобились витамины для волос и пластыри с динозаврами ночью? — Лева сидел на кухне, запихивая в рот гематоген. Она пожевала губу. — Лили, ты бледная какая-то, давай без шуток, я волнуюсь. Она ткнула кнопку чайника и молча полезла за кружкой. Левон смотрел на нее, прищурившись. Сестра — это продолжение его самого. Они вообще всегда вместе. Они даже болеют всегда вместе. У них даже зубы одни и те же болят. Им даже иногда снятся одинаковые сны. И когда происходил сбой, и он переставал ее понимать, у него, обычно спокойного, начинала зашкаливать тревожность за нее. Он молча за ней наблюдал и вдруг его осенило. — Ты че беременна?! — он аж подскочил. — Ты беременна! Она налила чай, села напротив и глубоко вздохнула. — Ты беременна, — тише повторил он. Они сидели молча, когда он снова беззаботно заговорил: — Не сказать, что я в ахуе, Лилит. Мы радуемся, или мы грустим, или мы планировали, или мы в ужасе? Она задумчиво посмотрела куда-то на потолок. — Мы не поняли до конца, что с нами, — улыбаясь ответила она. — Мы не знаем, что нам скажет на это второй участник коллаборации, — она помолчала. — Это немного странно, Лев. Ничего мы не планировали, столько было планов творческих. У нас квартиры своей тут даже нет. Столько всяких нюансов. Я и рада, и встревожена. Мы даже не поженились, господи, опять свадьба по залету! — И правда! — Левон встал, подошел к сестре и обнял ее сзади, поглаживая по голове. — Все у вас будет хорошо. Ты супермать. Я всегда с тобой. Ну и потом, насколько я понял, я конечно, могу ошибаться, но шо-то как будто бы у вас любовь, — он тихонько засмеялся и поцеловал ее в макушку. Она задумчиво кивнула. Звонить Рустаму не стала — на дворе ночь, он спит, у него там работа, не до того. Но и себе места найти не могла. Все происходило в ее жизни вдруг резко и быстро, она долго жила по установленной системе, размеренно, по плану, с немецкой точностью. А потом встретила этого сумасшедшего, и все куда-то понеслось. Она волновалась за будущее, боялась неизвестности, ее не успокаивало даже, что у нее уже есть двое детей и куча денег, чтобы родить и вырастить еще целую футбольную команду. Ее снова, как в первый раз, пугало будущее. С какой-то нервозностью и щекоткой внутри она попыталась уснуть, но не смогла. Вернулась в гостиную, где брать играл в ГТА, села рядом с ним, уложив голову ему на плечо. Пока смотрела, как он играет, постепенно задремала. Левон увидел, что она уснула, и сделал потише. Он был рад и тронут. Он, в отличие от нее, ни одной минуты не сомневался, что все будет замечательно. Рустам вернулся через три дня. Она так и не набралась смелости ничего сказать по телефону, убеждая себя, что такие новости надо сообщать лично. Они никогда не обсуждали детей. Однажды Рустам обронил, что раньше хотел троих — как у его родителей. Но общих детей они не обсуждали. ЕЙ казалось, что ни к каким отпрыскам он не готов. Ему бы шутить, орать, веселиться, путешествовать. Какой уж тут ребенок. Поэтому она с какой-то повышенной тревожностью думала о том, а что и как ему сказать, и главное, как он отреагирует. Он вернулся мрачнее тучи. У них случился какой-то скандал с организаторами, какая-то накладка с выплатами, в итоге он был жутко недоволен их поездкой. Он прилетел рано утром, залез в кровать, пока она спала и бесцеремонно разбудил. — Руусик, — протянула она, потягиваясь, как кошка и обнимая его всеми конечностями. — Как ты съездил? — Крайне дерьмово, — буркнул он, снимая с нее футболку и стягивая белье. Она спросонья была вся мягкая, теплая, не сопротивлялась, только жмурилась и поддавалась всему, что он делал. — Мне днем надо будет уехать в офис, — сказал он, глядя в потолок. — Как ты себя чувствуешь? Он повернулся к ней, все еще хмурый. Его даже секс не развеселил. Она подвинулась к нему ближе, утыкаясь носом ему в плечо и думая: сказать не сказать. Но он был такой дерганный и уставшей, что она смолчала. — Лучше, — прошептала она. Он рассеянно поцеловал ее в лоб и повторил: — Днем поеду в офис. Она кивнула — жаль, но работа есть работа. После нескольких часов прерывистого сна, утренних детских воплей, одного раздражающего звонка с не очень хорошими новостями по поводу прошедшего концерта, он весь дерганый рассеянно чмокнул Лилит в губы и уехал. Она закрыла за ним дверь и вздохнула: ну и встреча. За неимением дел она весь день слонялась по квартире и грызла ногти. Ее снова тошнило, она пыталась поспать, но вся искрутилась. Почему она нервничала настолько, она даже себе объяснить не могла. Лева забрал племянников, чтобы дать ей хоть немного продохнуть. Поцеловал ее в лоб и скрылся за дверью. Она попыталась сесть за ноутбук и заняться музыкой, чтобы хоть чем-то отвлечь голову. Рустам вернулся поздно, злой, как собака. Они искали новые форматы, меняли старые, он бросил «Что было дальше», и ему в последнее время казалось, что он катится куда-то не туда. Он столько лет в Москве, а занимался не пойми чем. «ЧБД» себя давно исчерпало, из-за него как будто жизнь Рустама пошла не с той скоростью, с какой он хотел, и не в том русле. Как обычно в состоянии разочарования, ты замечаешь, что все твои сверстники, а иногда и ребята помоложе, куда успешнее, богаче и интереснее тебя. Он смотрел на своего друга Кантемира, который оказался гением международного масштаба и занимался очень серьезным кинематографом. Он смотрел на Азамата и Сослана, которые в Лондоне собирали огромные залы и заставляли людей биться в экстазе от своей музыки. Он, в конце концов, смотрел на Лилит и ее товарищей, которые уже как будто не за что не боролись — у них все было достигнуто. Потом смотрел на себя и злился, что занимается какой-то хуетой. Теперь на работе навалились проблемы в кучу, и он был недоволен уже всем: и собой, и всем вокруг. Он упал в кресло, стянув носки и кинув их в угол. Знал, что Лилит будет ругаться, но даже вставать не хотел. Она заглянула в комнату. — Ты чего в темноте сидишь? Есть хочешь? Он дернул плечом. Она вошла, но подойти не решалась. — Расскажешь? Он откинул голову. Рассказывать ей о том, что он чувствует себя никудышным, он не хотел — позорище. С другой стороны, он прекрасно знал, что она никогда не осуждала слабости. Никогда не сомневалась в нем. Никогда не говорила с ним о деньгах, квартирах и успехе. Только о творчестве, вдохновении и целеустремленности. И всегда приговаривала, что дорогу осилит идущий. А сидящий на кресле и вздыхающий — вряд ли. — Лилит, я занимаюсь хуйней. — Кто сказал? — Я говорю. Мы придумываем что-то новое, пытаемся заниматься творчеством, но всем, блять, подавай ЧБД, чтобы ты выглядел идиотом и обсирал других идиотов. Мы, по-моему, никуда не идем. — Так всегда было. Публика — существо такое. Это не значит, что надо сворачивать лавочку или идти у нее на поводу. Тут нет либо, либо. Ты можешь заняться тем, что ты действительно хочешь, и они подтянутся, надо время. — Нда? А деньги мне в это время рисовать? — Поправь меня, но, по-моему, ты немало заработал за эти годы. — Ли, это ты немало заработала. Я заработал что-то. Она тяжело вздохнула — его упрямство непобедимо. Теперь новости будут еще больше некстати. — Мне казалось, мы делаем что-то стоящее. Теперь я смотрю на эти несколько лет, и понимаю, что что-то я просрал. Что потратил их на какие-то кривляния и развлечения, вместо того чтобы найти, чем заниматься, вместо того чтобы заняться этим всерьез. Ты знала, что Артур написал концерт на английском и будет выступать в Стэндап клубе в Нью-Йорке? А вот знай. Че-то все вокруг или страшно богатеют, или добиваются своих целей, мы ни туда, ни сюда, мне, блять, 31 год уже, а я выслушиваю от организаторов какого-то концерта, что мы не так выступали, от нас в восторге одни школьницы. Кантик Оскара скоро получит! Нурик в Форбсе сидит. И я! Его несло и остановиться он уже не мог. Он сам не понимал, зачем он на нее все это вываливает, он не хотел ее расстраивать, но рта закрыть тоже уже не мог. Ему стоило бы сказать, что хотя бы с ней он не облажался, но ему было совершенно не до этого, чем больше он говорил, тем менее удачной ему казалась его творческая жизнь. — Все как будто зря… — выдохнул он и снова откинул голову. Она глубоко вздохнула. Ей это все не казалось правдой, она знала, что он чересчур к себе критичен и редко себя хвалит. Со стороны ей было виднее, как он подрос и-ка кон стремительно и легко мог достичь чего угодно, если бы чуть меньше сил тратил вот на такую злость и поедание себя. Она знала, что фраза «Все будет хорошо» тут не помогает, но ей очень хотелось, чтобы он увидел себя ее глазами. И чтобы он знал, что ничего не зря и что он оставил след не в одной жизни. Она подошла к нему, села на пол у его ног и положила ему голову на коленки. Она иногда так делала, как кошка, теплая, спокойная. В комнате стояла полная тишина, он положил ей руку на голову, наматывая кудряшку на палец. Теперь он начал остывать, и ему было стремно за этот поток самобичевания. — Русик, у нас будет ребенок, — едва слышно сказала она, но в его голове ее слова прозвучали громом. Он тут же перестал крутить ее кудряшку, выпрямился и уставился на ее макушку, которая так и покоилась на его коленях. Открыл рот, чтобы что-то сказать — не смог, закрыл. Она подняла на него голову и увидела испуганное, удивленное, ошарашенное лицо. Две минуты назад он считал, что он просрал свою жизнь, а теперь он вдруг отец. «Отец» — это у него в голове вообще не могло уложиться. Он — отец. Она протянула свою рук уи взяла его за руку, поглаживая кисть большим пальцем. Она знала, что ему надо время, чтобы впитать и переварить, поэтому ничего не говорила. Он наконец сполз с кресла к ней на пол так, чтобы их лица были на одном уровне. — У нас будет ребенок? — У нас будет ребенок. Я беременна. Он моргал, пытаясь обернуть это вокруг головы. Ощущал, как в нем неконтролируемым вихрем поднимались радость, гордость и ужас. — Я буду отцом? Как мой отец? — Ты будешь отцом, как твой отец, — она мягко улыбнулась, убирая с его лба вьющуюся челку. Он выдохнул «Лилит» и крепко ее сжал, утыкаясь носом ей в шею, пытаясь понять, что случилось, и все молчал, зажмурившись и сжимая ее крепче и крепче, как будто она была его спасательным кругом. Она гладила его по спине и целовала в висок. Ей вдруг резко стало спокойно. — Давно ты знаешь? — Пару дней. Я не хотела говорить тебе по телефону. — Тебя поэтому что ли тошнило? — Меня все еще тошнит. Он снова к ней прижался. — Русик, ты зря так, — прошептала она. — Ты сделал много замечательного. И сделаешь еще больше. И ты нам очень нужен. Он закивал, не отрываясь от нее. Его дневные переживания начали отходить на второй план. Теперь он вдруг снова ощущал, что он сильный, что он ей нужен, что он будет ее оберегать и вот так вот держать и не разведется с ней ни через пять, ни через десять лет. Как тогда в горах, когда она плакала и рассказывала ему жуткую историю из прошлого, а он ее обнимал и думал, что убережет от всего. Он оторвался от нее, посмотрел на ее спокойное улыбающееся лицо, которое уже стало родным, и тоже улыбнулся. — Я вас не подведу. Пару дней спустя он проснулся посреди ночи в поту. Стянул с себя одеяло и выскочил на балкон, ему было нечем дышать. Про ребенка они все еще никому не сказали, а он по-прежнему был полон радости и ужаса. Он пытался отдышаться, оперевшись о балконные перила и высунув голову в окно. — Ты же простынешь. Он вздрогнул. Она тихонько подошла сзади, кутаясь в одеяло и попыталась посмотреть ему в глаза. — Что случилось? — Трое детей, Лилит, — прошептал он. — У нас будет трое детей. Я должен все сделать, чтобы они все были здоровы, счастливы, чтобы они знали, что их любят. Отец всегда говорил, что мужчина должен умереть, но сделать. А если я что-то не то скажу, а они это запомнят? А если что-то не так сделаю? А если… — Погоди, погоди. Русик, у нас будет один ребенок. — Да, но два уже есть. — Я тебе всегда говорила… — Я знаю, я им не отец, я не обязан бла-бла-бла. Но я живу с ними. У них будет брат или сестра. Я несу за них всех ответственность, — он выдохнул, пытаясь остыть. — Трое детей, — повторил он и закурил, но тут же опомнился и потушил сигарету. Она мягко взяла его за руку. Она прекрасно знала этот страх, что ты не справишься, но ты будешь лажевым родителем и что ты подведешь детей. — Будет сложно. Потому что дети — это сложно и страшно. Но если их любить, то все получится. Рус, из тебя получится отличный отец. Смешной, веселый, строгий — лучший папа в мире. Он нахмурился. — Я все сделаю для этого, — пробормотал он. Она кивнула — в этом она не сомневалась. — Я рад, Ли, правда. — Я знаю, — она улыбнулась, приглаживая его бороду. — Надо купить квартиру, — еле слышно проговорил он, задумчиво глядя в окно. Она кивнула. — Моя мать сойдет с ума от счастья, — он улыбнулся и прижался лбом к ее лбу. Они часто так делали в моменты единения, в этот момент вокруг них не было больше ничего и никого. Он поглаживал ее ладошки и думал, что она права — все получится. Он наконец-то не один. — Ты меня извини, я нарушу атмосферу, — она мягко высвободилась. — Но меня сейчас снова вырвет. Он остался стоять на балконе, глядя на Москву. Скоро должен был начаться рассвет. Ничего не зря.