Заветные сердца.

Сукуна стоял у крошечного, затянутого соляной коркой иллюминатора, рассеянно проводя пальцем по холодному, шершавому металлу решётки. Едкий запах ржавчины, сырости и застарелого трюмного мрака въелся в само его естество, став почти привычным за эти бесконечно долгие дни заточения. Размеренный, убаюкивающий плеск волн о борт «Бесконечности» нарушил звук шагов — уверенных, тяжёлых, гулко разносящихся по пустому коридору. Когда они замерли прямо за дверью, Сукуна раздражённо повёл плечами и, не оборачиваясь, бросил сквозь зубы: — Опять пришёл орать? Он был уверен, что это Фушигуро — надзиратель, что вечно сверлил его взглядом, полным едва сдерживаемой, обжигающей неприязни. Но ответом стала тишина — плотная, звенящая, а затем неуверенный, до боли родной голос, от которого в груди мгновенно разлилось обволакивающее тепло: — В-вообще-то, я пришёл принести тебе немного еды. Я слышал, тебя ограничили в питании. Алые глаза Сукуны метнулись к решётке. По ту сторону стоял он — его нежданный свет во тьме, его единственное сокровище. Добрые карие глаза сияли мягко и тревожно, пушистые розовые волосы топорщились во все стороны, обрамляя лицо, на котором застыла застенчивая, чуть виноватая улыбка. В руках Юджи держал деревянный поднос, заставленный мисками; от горячей похлёбки поднимался ароматный пар, густой и пряный, смешиваясь с запахом свежеиспечённого хлеба, от которого у Сукуны предательски засосало под ложечкой. Еды было так много, что хватило бы на несколько дней. — Юджи… — выдохнул он, и имя это сорвалось с губ почти как молитва. Он рванулся к решётке с неожиданной для самого себя отчаянной прытью; тяжёлая цепь, сковывающая лодыжку, взвизгнула и загремела по каменным плитам пола, больно дёрнув кожу. Вцепившись пальцами в ледяные прутья, он жадно вглядывался в каждую чёрточку лица своего сокровища, пытаясь уловить малейший намёк на боль, страх или скрытую печаль. — Ты в порядке? — голос его звучал хрипло, требовательно. — Они тебя не ранили? Юджи тихо рассмеялся — тем самым смехом, что всегда разгонял любые тени в душе Сукуны, — и ловко отпер дверь ключом, который, видимо, дал ему капитан. Едва замок щёлкнул, пленник оказался рядом, подхватывая его за плечи и с дотошностью, пугающей его самого, осматривая каждый дюйм кожи на предмет царапин, синяков или ссадин. — Не стоит беспокоиться о том, что они причинят мне вред, Сукуна, — мягко улыбнулся Юджи, принимая эти судорожные, почти лихорадочные прикосновения как нечто само собой разумеющееся. Он осторожно, чтобы не расплескать, поставил поднос на пол. — Они не такие, как твоя старая команда. Они меня не обидят. Я даже пытался поговорить с капитаном Годжо о том, чтобы тебя выпустили, и предложил свою комнату, чтобы мы жили вместе. — Я просто рад, что ты цел, — с тяжёлым, полным облегчения вздохом выдохнул Сукуна, позволяя себе наконец поверить в реальность этого тепла, этого голоса. — Эй, тебе не обязательно быть таким защитником теперь, когда мы на «Бесконечности», — Юджи успокаивающе сжал его ладонь; прикосновение его мозолистых, но тёплых пальцев отрезвляло лучше ледяной воды. — Просто потерпи здесь ещё немного, и я обязательно вытащу тебя! Он оказался прав. Спустя несколько томительно долгих дней, когда Сукуна уже начал от скуки считать трещины на сыром потолке, тишину коридора разорвали новые шаги. Эти были совсем другими: лёгкими, пружинистыми и пугающе беспечными. Когда знакомая фигура возникла в дверном проёме, Сукуна с удивлением увидел самого Годжо — в одиночку, без охраны, во всём своём самодовольном великолепии. Капитан небрежно покручивал на пальце связку ключей, и в камере повисло мелодичное, раздражающее позвякивание металла. — Йо, Сукуна, — небрежно бросил он, входя внутрь. Его шаги были почти бесшумны, но аура, распространяемая им, давила на плечи невидимой, удушающей тяжестью. От него пахло морем, сандаловым деревом и чем-то сладковатым, напоминающим сахарную вату, — этот запах странно контрастировал с холодной угрозой, исходившей от его расслабленной позы. — Что, пришёл поиздеваться надо мной? — криво усмехнулся Сукуна, расправляя плечи. Он привык быть здесь королём, но этот человек раз за разом выбивал его из равновесия. — Вообще-то, я пришёл, чтобы освободить тебя, — медленно приближаясь, произнёс Годжо, и его улыбка вдруг стала холодной, острой, как арктический лёд. — И сделать одно предупреждение. Говоря это, он поднял руки и медленно, почти театрально, стянул с глаз свою чёрную повязку. Мир в камере словно замер, обратился в беззвучную картину. Ресницы его были подобны инею, а радужки… Сукуна перестал дышать. Радужки сияли яркой, искристой синевой, вмещавшей в себя безграничность неба и пугающую бездну моря одновременно. Каждая мерцающая искорка походила на солнечные блики, скользящие по гребням разбивающихся волн в ясный день, но за этой завораживающей, нечеловеческой красотой таилась такая непроглядная, первозданная тьма, что у бывшего короля морей пересохло во рту. Это был взгляд, несущий в себе абсолютное, безапелляционное обещание смерти. — Если ты попытаешься что-нибудь выкинуть, я без колебаний убью тебя на месте, — произнёс Годжо, и каждое слово падало тяжело, как надгробный камень, как приговор. — Теперь ты часть моей команды, и здесь главный я. Понял? Сукуна не мог подавить призрачный холодок, змеёй скользнувший вдоль позвоночника и растёкшийся ледяной лужицей где-то в животе. Он, кто десятилетиями сеял ужас на всех широтах, впервые в жизни ощутил леденящую душу дрожь настоящего, животного, первобытного страха. Этот человек не блефовал. Он был ходячей катастрофой. — Д-да, сэр, — неохотно, едва ворочая языком, выдавил из себя Сукуна. — Рад, что мы на одной волне! — в один миг аура смерти рассеялась, будто её и не было. Годжо сиял, как ни в чём не бывало, возвращая повязку на место. Он непринуждённо присел на корточки перед узником и с отвратительно-мелодичным лязгом отомкнул тяжёлые кандалы. Лодыжку обдало приятным холодком освобождения. «В этом человеке есть что-то опасное, что-то запредельное, чего я не могу понять», — пронеслось в голове Сукуны, пока он машинально массировал натёртую, саднящую кожу. Он смотрел вслед удаляющемуся капитану, который весело насвистывал бодрый мотивчик, словно не он секунду назад внушал ужас, парализующий саму волю. Страх — спокойный, глубинный, холодный — пробрался до самых костей и осел там ледяной крошкой. Он умрёт, если предаст доверие этого существа; это было неоспоримо. Взглянув на свои пальцы, Сукуна заметил, что они предательски дрожат, и никаким усилием воли он не мог заставить их остановиться. Когда он наконец поднялся на верхнюю палубу, яркий солнечный свет ударил по глазам, заставив зажмуриться. Свежий, невероятно чистый морской бриз хлестнул в лицо, пропитанный солью и запахом нагретых солнцем, мокрых после недавней уборки досок. Тут же послышался знакомый радостный крик. Проморгавшись, Сукуна увидел, как его дражайшее сокровище, ловко скользя по канатам, спускается вниз, чтобы встретить его. Розовая макушка сияла в лучах солнца, словно корона. Следом за Юджи, как неотвязная тень, скользил Фушигуро Мегуми, сверля своего бывшего врага недобрым взглядом исподлобья. Сукуна и наглец, что когда-то бросил вызов его любви к Юджи, обменялись коротким взглядом — острым, как скрещённые клинки, и в зелёных глазах на мгновение вспыхнула чистая, обнажённая ревность. Но всё внимание короля тут же переключилось обратно. Он заключил Итадори в объятия — крепкие, жадные, — зарываясь носом в его волосы и вдыхая родной запах, пахнущий солнцем, ветром и чем-то едва уловимо сладким. Это было лучшее освобождение из всех возможных. — Да-да, я знаю, ты скучал по мне! — усмехнулся Юджи, слегка отталкивая от себя прилипчивого Сукуну, хотя в его глазах плясали смешинки. — Ты в последнее время такой прилипчивый! Давай, я покажу тебе, где ты будешь жить! Сердце Сукуны пропустило удар, а затем забилось с утроенной, почти болезненной силой, когда мягкие, родные ладони обхватили его предплечье. Юджи радостно потащил его за собой, вглубь корабельных переходов, туда, где пахло деревом, смолой и свежевыстиранным бельём. Он с гордостью продемонстрировал крошечное пространство: узкая кровать внизу и подвесной гамак прямо над ней, покачивающийся в такт волнам. В каюте было тесно, но невероятно уютно; в углу стояла небольшая масляная лампа, источавшая мягкий желтоватый свет, а на подоконнике, оклеенном выцветшими картами, лежала книга, заложенная какой-то засушенной травинкой. — Я знаю, тут не много, и комнату придётся делить, — сказал Итадори, и его пальцы всё ещё крепко сжимали ладонь Сукуны, сплетаясь с ними так, словно они были единым целым. — Но я надеюсь, здесь будет казаться таким же естественным, как твоя большая, шикарная комната на «Красной Смерти!» От этой милой, невинной улыбки, озарявшей полумрак каюты ярче любого солнца, Сукуна покраснел так сильно, что почувствовал, как кончики ушей наливаются предательским жаром. Сердце бешено колотилось, гулким эхом отдаваясь в висках и заглушая плеск волн. Он должен сказать ему. Прямо сейчас. Юджи обязан был узнать о чувствах, что разрывали его изнутри, бушуя ураганом в душе бывшего короля. Медлить было нельзя.