Заветные сердца.

Громкое, страстное пение наполняло грудь Сукуны, вибрировало в горле и разносилось по всей палубе захваченного ими корабля. Мелодия лилась свободно, нестройная, но искренняя — матросская песня без начала и конца, подхваченная ветром и солёным бризом. Руки Сукуны переплетались с руками Юджи, пока они кружились в неуклюжем, но полном ликования танце; деревянная палуба приятно пружинила под босыми ногами, нагретая полуденным солнцем. Смех звенел на нежных губах Юджи серебряными колокольчиками, и улыбки освещали их лица ярче всякого маяка. Они наслаждались теплом солнечных лучей, ласкающих кожу, и ритмичным плеском морских волн о борта, пока хриплые голоса команды подхватывали мотив, и воздух вокруг них дрожал от музыки и беззаботного счастья. Сукуна покраснел — густо, до самых кончиков ушей, — и расплылся в глупой, совершенно не подобающей грозному пиратскому королю улыбке, когда Юджи подался вперёд и страстно поцеловал его прямо посреди танца. Сердце в груди распухало от любви и обожания, переполняя рёбра щемящей нежностью; их ноги двигались в совершенной синхронности, словно они были единым существом. Казалось, весь мир вокруг замер, затаил дыхание, пока они смотрели в любящие глаза друг друга, неудержимые и недосягаемые для всего остального мира. В тот краткий, сияющий миг всё было идеально, мирно, абсолютным раем, сотканным из морской соли и тёплого ветра. А затем всё рухнуло. Внезапно волны вздыбились, словно сам океан получил удар из бездны; корабль содрогнулся от киля до верхушек мачт, и Юджи с вскриком рухнул на палубу, больно ударившись копчиком о твёрдые доски. Судно качало с необъяснимой, дикой силой, несмотря на безмятежное небо и расслабляюще-спокойную до этого погоду. — Ты в порядке? — усмехнулся было Сукуна, протягивая руку, чтобы помочь Юджи подняться. Но рука замерла в воздухе. Вместо ответного смеха багряный взгляд Сукуны встретился с расширенными от животного ужаса карими глазами возлюбленного. Рот Юджи был распахнут в безмолвном крике, лицо исказила маска леденящего душу страха. Мир вокруг Сукуны дёрнулся и начал двигаться чудовищно медленно, словно в кошмарном сне, когда он разворачивался, чувствуя, как звон в ушах нарастает, а все звуки глохнут, поглощённые вакуумом. Тишина поглотила его мир. А затем он увидел. Золотые глаза могучего зверя возвышались над кораблём, подобные двум палящим солнцам, заглядывающим в самую душу. Дракон нависал над мачтами; его бирюзовая чешуя переливалась в лучах настоящего солнца, отбрасывая блики на дымящуюся воду. Свечение, подобное заходящему солнцу, зародилось в глубине его разверзшейся пасти — ослепительный, нарастающий шар концентрированной ярости. Сукуна успел лишь разглядеть, как дрогнули зазубренные плавники по бокам чудовищной морды, и дракон выдохнул. Пламя изверглось, словно вулкан, на беззащитный корабль; поток жидкого огня пронзил воздух с оглушительным, раскалывающим небеса шипением. Огонь пополз по дереву, как хищные лианы, пожирая мачты и паруса с неутолимым голодом; его оранжевые и алые языки развевались на ветру, точно перья исполинской огненной птицы. Всё быстрее и быстрее он распространялся, облизывая снасти, взрывая бочки с порохом, пока не достиг Сукуны. Запах горящих волос и обугливающейся плоти достиг его ноздрей прежде, чем включилась боль — резкий, тошнотворный смрад палёного мяса и дыма. А затем накатила она: жаркие, соблазнительные поцелуи агонии, что лизали его кожу, вспарывая её пузырящимися ожогами. Розовая плоть плавилась, стекала, и Сукуна закричал — криком, выдирающим голосовые связки, — охваченный пламенем с головы до ног. Слёзы пытались пролиться из агонизирующих глаз, но испарялись, не успев родиться, от жара, что полз по растворяющимся чертам лица, стирая их, словно воск. Сукуна, превозмогая то, что от него осталось, рванулся вперёд, выталкивая Юджи прочь — в спасительные воды внизу. Его обугленные, лишённые кожи руки в последний раз коснулись любимого, и он беззвучно, одними губами, прошептал сквозь бушующее пламя: «Я люблю тебя» и «Прости». Пламя поглотило его целиком, превращая в чёрный, скрюченный силуэт; кости торчали наружу по мере того, как плоть таяла, сползая грудами горелого мяса на пылающие доски, и последний, нечеловеческий крик агонии расколол затянутое дымом небо. Юджи падал. Холодная вода сомкнулась над ним, удар о поверхность выбил остатки воздуха из лёгких. Он погружался всё глубже, но всё ещё тянул руку вверх, к исчезающему в огне и дыму силуэту, отчаянно пытаясь утащить Сукуну за собой, в спасение и безопасность тёмных волн. Солёная вода жгла глаза, но сквозь мутную пелену он видел, как пылающее тело его возлюбленного исчезает, тает в ничто. Сердце Юджи начало разбиваться — не метафорично, а с физической, тошнотворной болью, — при осознании того, что Сукуна умирает, если уже не мёртв. Даже когда он погружался всё глубже и глубже, и свет пожарища становился далёким дрожащим маревом над поверхностью, он потерял всякую волю бороться, волю выживать. Боль от воды, заполняющей лёгкие, когда он рефлекторно пытался вдохнуть, была острой, раздирающей, но ничто не могло сравниться с болью в груди. Тёмные фигуры зароились в толще воды вокруг него. Сквозь шок и удушье Юджи едва осознал резкую, ослепляющую вспышку боли — зазубренные зубы глубоко вонзились в его плечо, бедро, ногу, раздирая плоть лоскутами. Кровь затуманила воду красным облаком, и в тишине, нарушаемой лишь глухими ударами собственного сердца, его тело медленно разрывали на части обезумевшие акулы. Холод леденил, но боль от укусов пульсировала, угасая по мере того, как угасало сознание. Он откинулся назад в бесконечной, колышущейся тьме и принял свою судьбу, свою смерть, с последним мысленным вздохом о Сукуне. Медленно, когда всё обратилось в черноту, а остекленевшие глаза Юджи застыли, вбирая пустоту, появился свет. Сквозь сияющий, мягкий белый свет, что не обжигал, а окутывал, к Юджи протянулась рука — та самая, родная, которую он узнал бы из тысячи. Он обнаружил, что может взять её, и боль ушла, растворяясь в этом тепле. Его потянуло сквозь свет, словно сквозь толщу ласковой воды, в ожидающие, крепкие объятия Сукуны. Здесь больше ничего не болело. Всё было белым, безбрежным и спокойным, и Сукуна был там — обнимал его, целый, невредимый, любящий, защищающий. В этот самый момент Юджи осознал с глубоким, умиротворяющим покоем, что всё кончено и всё будет хорошо. Даже в смерти.