Поиски места под солнцем

***

      В джунглях опять было невыносимо душно, хотя в этот раз дорога не отняла много сил: как я уже упоминала ранее, местоположение камня Разума было вполне чётко отмечено на картах, хотя от этого нисколько не становилось легче. Весь неполный день дороги я в тревоге ломала голову, что же выкинет именно этот камень, учитывая, что нас уже чуть не сломали два предыдущих. Но делать было нечего… нельзя было допустить, чтобы у Фауста было преимущество, а потому надо было сжать зубы и идти вперёд и только вперёд.       Не знаю, чего я ждала от храма камня разума, но к вечеру мы вышли к достаточно высокой скале с тремя округлыми пиками, которых будто бы когда-то очень давно касалась рука человека, но природа давно взяла всё в свои руки. О том, что это был действительно храм, говорила лишь огромная голова божества с закрытыми глазами, высеченная прямо в податливой породе, и на его лбу была увесистая вмятина, словно когда-то давно там действительно был камень… но Камень разума никогда не был таких размеров!       — Что думаешь, Кейт? — негромко спросил Том, когда мы подошли к храму, и на удивление, вокруг не было ни души, хотя… хотя я знала, что Фауст выдвинулся в путь примерно в то же время, что и мы, а значит, он точно был где-то рядом. Антоха, едва мы остановились, сбросил с плеч тяжёлый рюкзак и свалился на влажную траву, тяжело дыша, а я задумчиво посмотрела на ту самую голову, высеченную в скале.       — Надо идти. Фауст, возможно, уже внутри…       — Значит, надо быстро придумать план! — взревел Антоха, смахнув со лба пот. — И обязательно держаться вместе, а не как в прошлый раз!       Я чуть заметно дёрнулась, будто бы в насмешке, и Том, внимательно смотревший на моё лицо, сразу это заметил. Но не стал ничего спрашивать, ожидая, пока я сама всё добровольно скажу. И я, набрав в лёгкие как можно больше спёртого удушливого воздуха, горько прошептала:       — Нас всё равно разделят внутри.       — Ты уверена? — осторожно протянул Том, ещё пристальнее вглядевшись в моё будто бы покрытой корочкой льда лицо, и я тихо выдохнула:       — Нет. — Подумав про себя: «Я знаю». И он быстро прочитал это и шумно вздохнул. — Нужно просто идти вперёд, не сопротивляясь силе камня, словно вы входите в реку с очень сильным течением… если попробовать плыть против него — то быстро выбьешься из сил и утонешь.       — А если дать ему унести тебя, то очнёшься в ебенях… если вообще очнёшься, — проворчал Антоха, и я бледно улыбнулась, так как в какой-то мере и он был прав.       — Возможно, именно туда нам и нужно?       — Не знаю, кому куда нужно, а мне — домой, к Элли, — продолжал ворчать Антоха, исподлобья посмотрев вместе с нами на огромную голову, на которой навсегда застыла самозабвенная улыбка спокойствия… или усмешка, здесь с какого угла посмотреть. И эта издёвка, было видно, ещё больше злила нашего друга, внутри которого и так плескалась ненависть ко всей этой авантюре. Да оно было и понятно, это была точно не война Антонина, в которую он, можно сказать, был затянут совершенно случайно. Это было наше с Фаустом противостояние, в которое по несчастливой случайности уже втянуто слишком много живых людей и не очень… но только я подумала об этом и собралась шагнуть на осыпавшиеся от времени ступени храма, внутри которого гулял ледяной пронизывающий ветер, как сбоку раздалось тихое:       — Кейт… — Я обернулась и вопросительно посмотрела на Тома, и тот глубоко вздохнул и прошептал: — Знай, что я рядом. Даже если ты меня не видишь, я всё равно рядом. Просто помни об этом.       Раньше, пожалуй, эти слова прозвучали бы для меня как угроза, но сейчас, когда я сама для многих стала угрозой, когда я сомневалась в каждом своём шаге, в каждом человеке, который окружал меня, когда тени давно умерших людей постепенно вытеснили из окружения живых… эти слова были для меня как глоток свежего воздуха. Том был сволочью, и он останется таким навсегда. Но иногда даже сволочь может сделать гораздо больше, чем любой порядочный человек…       — Эй, я тоже всегда буду рядом, — добавил Антоха, встав на ноги, и я наконец устало улыбнулась, подошла к нему и ткнулась лбом в его широкую грудь, и он сгрёб меня и крепко обнял широкими лапами.       — Я знаю. Спасибо вам.       В эту секунду по моей щеке скатилась одинокая кровавая слеза, хотя казалось, что осколок камня смерти забрал у меня всё, что было можно. Но видимо, немного души внутри меня ещё осталось… и она болела и ныла от мысли, что я обрекаю на невыносимую пытку не только себя, но близких мне людей…       — Значит, ты считаешь, что камню… сопротивляться не надо? — уточнил Том, когда мы наконец собрались и вместе двинулись к широкому входу в храм, который ровно никак не охранялся и был открыт каждому. Я-то знала, что именно так выглядел медвежий капкан, но для охотников за сокровищами это вряд ли было очевидно.       — Нет. Как и предыдущие два, он будет нас испытывать. Надо лишь пройти его испытание… и камень будет наш.       — Ты так говоришь, будто это как за хлебом в булочную сходить на соседнюю улицу, — буркнул Антоха, поднимаясь по ступеням, обветренным временем и ветром, и я поджала губы.       — В любом случае, если ты будешь сопротивляться, то камень сведёт тебя с ума. Дай ему сказать то, что он хочет сказать, а потом… потом сам задавай вопросы.       — Тебе не кажется, что она слишком много времени проводит одна взаперти? — заговорщически прошептал Антоха Тому за моей спиной, и я повернула голову и сощурила красные глаза. — И начинает так же невнятно выражать мысли, как ты… иногда, — спешно добавил он, когда и Том сощурил свои глаза. — Ладно, проехали… где там испытание, я готов!       Антонин вышел вперёд из-за наших спин и первым вошёл в прохладную тень, хотя было видно, что несмотря на показную храбрость, у него, как и у нас, прошёл мороз по коже от первого же порыва ветра изнутри, который принёс едва уловимый запах плесени и гнилой листвы. И что-то ещё, что я так и не смогла различить… какой-то едва уловимый аромат, похожий на…       — Паучиха была здесь, — мрачно проговорил Антоха, когда мы зажгли палочки, света которых всё равно не хватало, чтобы дойти до верха необъятной пещеры, из которой и был вытесан древний храм. Из тени то и дело выглядывали осыпавшиеся статуи, от некоторых из которых остались лишь фрагменты тела, а я вдруг вспомнила тот едкий запах французских духов, которыми пользовалась самая преданная помощница Фауста.       «Они уже здесь», — хмуро подумала я, а тем временем свет от палочки скользнул по статуе с десятью руками, голова которой валялась у меня под ногами. Сама статуя была выше меня минимум в два раза, и в темноте казалось, что голова просто выше, чем падал свет. Но она была там, и по коже снова прошёлся мороз от ощущения, что за мной следили, причём довольно тщательно. — «Нужно идти».       Путь был только один — в следующий зал, который соединялся с первым одним-единственным проходом в виде арки, которая тоже терялась где-то в темноте потолка. По сравнению с такими масштабами ты сам казался таким маленьким, ничтожным… Неужели люди прошлого чувствовали себя комфортно в такой обстановке? Или это специально создано для гостей из будущего, как мы?       Во втором зале было практически то же самое: полуразрушенные статуи божеств в два — три человеческих роста, теряющийся в темноте потолок, запах сырости и затхлости, грязь и осколки статуй под ногами. Единственное, что отличало этот зал от предыдущего — то, что арок, ведущих дальше, было не одна, а шесть, не считая той, что была за нашими спинами. Итого — семь, и шесть впереди ничем не отличались друг от друга.       — Куда? — открыл было рот Антоха, и эхо зловеще повторило последний слог, отчего Антонин сразу замолчал.       Я медленно переводила взгляд с одной громадной арки на другую, совершенно не представляя, куда идти дальше. Теория вероятности гадко шептала, что шанс угадать составлял не более двадцати процентов, а ошибаться было никак нельзя, тем более что Фауст был впереди. Я не знала, насколько, но впереди, и отставать было нельзя. Только вперёд.       «Это как войти в реку с очень бурным течением… — напомнила я себе, закрыв глаза, и сделала первый осторожный шаг вперёд. — Никакого сопротивления, это всего лишь очередное испытание, и я его пройду… »       Удивительно, но, закрыв глаза, я стала видеть намного больше, чем с открытыми. Сам Сид подсветил мне все залы в храме, все проходы и закоулки. А камень разума сиял в темноте кроваво-красным, словно бы уголёк, в котором заключена немыслимая мощь. И к нему вела именно четвёртая арка…       Один осторожный шаг, ещё один… Я постепенно входила в течение, и оно в конце концов подхватило меня и вынесло к первому берегу.       Едкий запах табака, водки и пота… Открыв глаза, я обнаружила, что нахожусь в многолюдном баре, где присутствовал всякий сброд, а убийственный запах могла перебить только ужасно громкая, резкая, рваная музыка. Почему-то в одно мгновение меня разбила такая тоска и такой страх, что я не задумываясь уселась на свободный стул между двумя громилами, которые меня совершенно не замечали. Бармен без слов подставил мне стакан, доверху наполненный дешёвой водкой, и я залпом выпила… И в голову словно кто-то ударил бутылкой, отчего и дрянная музыка, и ядрёный мат, и мерзкий пот отошли на второй план. Но чувство страха всё равно осталось, и я опасливо оглянулась и выпила второй стакан, который появился сам собой, без каких-либо телодвижений со стороны бармена. Но даже пятый удар по голове не смог убрать тот липкий, словно дёготь, страх. Я вляпалась, крупно вляпалась, и меня скоро найдут…       — Свободно?       Рядом сел мальчишка, чуть старше меня, может, на несколько лет. И одет он был совсем не так, как местная нищета, к которой я пыталась пристыковаться ради укрытия. Он был словно из другого мира, в аккуратном костюме, прилизанный… От него даже пахло по-другому: мылом, а не водкой и потом. Я не успела заметить, как громилы по обе стороны исчезли, а франт довольно улыбнулся и заказал виски.       Бармен недовольно поморщился, но достал пыльную бутылку, видимо, вид чужака был достаточно презентабельным, чтобы показать такую редкость. Мне он не понравился, но прежде, чем я успела это сказать, тем самым завязав драку, незнакомец улыбнулся и тихо прошипел:       — Есть работа, возьмёшь?       — Нет, — хмуро ответила я, так как за мной гнались серьёзные люди, и этот мог быть одним из ищеек. Эта мысль ударила в голову больнее водки, но только я смирилась с неизбежностью драки, как франт усмехнулся, нагнулся и вкрадчиво прошептал мне на ухо:       — У тебя проблемы, причём серьёзные… В том углу сидит мужчина по твою душу.       Мы одновременно обернулись, и среди грязи и пьянчуг действительно притаился ищейка в штатском. Он выделялся на общем фоне так же, как и чудик рядом со мной, и смотрел он именно в нашу сторону. До моей поимки остались считаные минуты, но чужак продолжил шептать:       — Я отвлеку его… могу его отвлечь, — с усмешкой поправился он, — но взамен мне самому нужна будет помощь.       — Уведёшь его — и я вся твоя, — мрачно отозвалась я, согласная даже на сделку с дьяволом, с кем угодно, лишь бы не в лагерь.       Чужак довольно улыбнулся, встал из-за барной стойки, так и не прикоснувшись к стакану с виски, и чуть заметно прошептал мне:       — У тебя две минуты, чтобы скрыться. А потом я тебя сам найду.       — По рукам, — прохрипела я, протянув ладонь, и парень уверенно, крепко пожал её, будто бы мы были знакомы сто лет, не меньше.       И только он с прежней невозмутимой улыбкой двинулся в сторону ищейки, как я залпом выпила его виски, занюхала рукавом старой кожаной куртки, отцовской, и рванула в сторону заднего двора, откуда можно было по-быстрому сбежать и с улицы, и с города… А этот чудик пусть потом меня ищет хоть вечность! Хотя что-то внутри меня шептало, что мы очень скоро увидимся.       Вот только, выйдя за пределы бара, я оказалась не в очередной пещере и даже не на улице, пропитанной вонью, а в небольшой комнатке, похожей на чердак, переделанный под детскую. Все предметы казались неестественно большими, и одновременно до боли знакомыми, родными. Сознание само менялось, подстраивалось под окружающую обстановку, едва менялась локация… и я уже забывала, кем я была на самом деле и вживалась в роль другого, неизвестного мне человека, проживая полностью кусок его жизни… Что же ждало меня здесь? Что камень хотел сказать этим?..       Две большие деревянные кровати, комод, грубый увесистый платяной шкаф. Я сидела на кровати, прислушиваясь к шуму снаружи, а под закрытой дверью выла и скреблась собака. В какой-то момент я уяснила для себя, что шум вызывал во мне беспокойство, и не только во мне: Бетховен так раньше себя не вёл. И поэтому я вскочила с кровати и побежала к соседней, на которой спал мой младший брат.       — Что? — спросонья прошептал он, но я схватила его за руку и потащила прочь из комнаты, прямо в пижаме.       Удивительно, но ручка от двери находилась неестественно высоко, но я смогла повернуть её, подпрыгнув. На лестнице был включен свет, и были слышны крики мамы и папы. Бетховен сорвался вниз, едва увидел нас с братом, а в нос ударил запах гари.       — Бегите, скорее! — прокричала мама, когда заметила нас, бегущих по лестнице с чердака. — Отец, быстрее, они здесь!       Дедушка тотчас выскочил из соседней двери, одетый в пушистый пурпурный домашний халат, а в руках у него искрилась палочка, что значило: дела плохи.       — Ha улицу только после меня! — скомандовал он, отодвинув нас к себе за спину, и грозно прорычал: — Собаки!       Его пышные усы буквально тряслись от злости, что было совсем плохим признаком, и он рванул вперёд, на первый этаж, где уже стояли родители и дядя, все с палочками и тревогой на лицах. От этой картины стало ещё страшнее, братик, не на шутку испугавшись, прижался ко мне, дрожа всем телом. Я и сама была ужасно напугана, а горло начал щекотать поднимавшийся серый дым. Взрослые были заняты: кто-то пытался проникнуть в дом. Нужно было что-то делать, куда-то спрятаться, пока всё не уляжется. Не зря же дедушка взял в руки палочку аж ночью!       Бетховен вдруг снова заскулил и побежал по лестнице на кухню, а мы, не задумываясь, побежали за ним. Шум снаружи усилился, где-то послышался взрыв. Брат заревел в голос, но ему было можно, он маленький, а я большая и должна решать проблемы, а не реветь. И я взяла себя в руки, крепко сжала маленькую ладошку и побежала за собакой.       Вся кухня уже была в дыму, и мы дружно закашлялись. Но Бетховен сквозь дым побежал в дальний угол за жёлтым кухонным шкафом, а мы побежали за ним. И там, в углу, была решётка! Это было отличное место, чтобы переждать!       Братишка легко пролез в лаз, я — с трудом, за мной с ещё большим трудом пролез старый пёс. Дым лез из всех щелей, забиваясь в глаза, ноздри и рот, но мы упрямо ползли вперёд, где в конце концов оказался тупик с такой же решёткой, ведущей на улицу, но выломать её брат не смог, а я не могла пролезть вперёд, чтобы помочь ему, ведь места было катастрофически мало. И мы втроём постепенно уснули от дыма, валившего из дома.       Жара. Жара плавила разум, и он вытекал из ушей… но я должна была думать… должна!       Я проснулась в сидячем положении в палатке, задремав на какое-то время. Разбудил меня Антонин, который в очередной раз заглянул внутрь, чтобы узнать, как были дела… но всё было то же самое, и он ушёл ни с чем, прочитав всё по выражению моего лица. А впереди, на кровати, обмотанная влажными тряпками… лежала девушка с бронзовой загорелой кожей, растрёпанными каштановыми волосами и впалыми глазами.       Уже забыв, кем я была и как выглядела, я удивлённо посмотрела на саму себя, а в душе разливалась тревога. Девушка передо мной умирала, и как бы банально это ни звучало, тот, за кого я переживала кусочек жизни, знал это. И также он знал, что ничего не может сделать. Следом за тревогой в душе разлилась боль и отчаяние, и я зло сжала кулаки. Этого не случится никогда!       Вслед за болью пришёл гнев. Хотелось взять и переломать вокруг всю мебель, перевернуть всё вверх дном, хотелось рвать и крушить… но я знала, что девушке рядом это никак не поможет. Как и не поможет ни одно зелье, которое было сварено из ингредиентов, купленных на чёрном рынке. Она умирала, я знала этот запах, этот лёгкий холодящий ветерок — дыхание самой смерти — и оно холодило мой затылок. Гнев снова сменился отчаянием, и вспышка гнева прошла, очистив разум. Что бы я ни сделала — это будет бесполезно, если она и выберется, то сама… сама…       Я просидела несколько часов совершенно неподвижно, смотря в одну точку — на её лицо. Хотелось запомнить во всех деталях, словно так я могла на что-то повлиять… так хотя бы создавалась иллюзия, что я могу на что-то повлиять. Но это был чистый самообман. Я верила, что она ещё держится, что она… она сможет как-то выйти, она же… она же непобедимая! Даже для меня. Пусть будет так, лишь бы она была жива… давай… живи… молю тебя…       Второй раз, задремав, очнулась я уже сидя за школьной партой. Мел противно скрипел по доске, и именно этот звук заставил меня дёрнуться. Рядом засмеялись мальчишки, видимо, они успели заметить, что я заснула. Учитель в строгой, почти военной одежде, одновременно знакомый мне и нет, с прищуром посмотрел в нашу сторону, и все разом затихли. И он продолжил скрести мелом по доске, а у меня за спиной тем временем послышалось чуть слышное:       — Подкидыш!       Я знала, что это обращение было именно ко мне и звучало оно не в первый раз. Внутри разгорелась нешуточная злость, и я от бурлившей ненависти плотно сжала губы, подняла глаза на доску и принялась переписывать текст. Отцу очень не понравится, если я принесу из школы замечание, а не высший балл за проделанное задание.       — Не обращай на них внимания, — негромко проговорил высокий блондин с короткими кудрями и небесно-голубыми глазами — Вильгельм — мой единственный школьный друг. Я в ответ лишь шумно выдохнула, выдавая тем самым накопившиеся эмоции, а Вильгельм улыбнулся и тепло добавил: — Они просто завидуют твоей концентрации и силе воли. И уму…       — …и такому другу, как ты, — тихо добавила я и сама улыбнулась такому простому факту, что была не одна. Со мной рядом всё-таки был человек, который меня понимал.       Я знала, что мои родители умерли, настоящие родители, но я их почти не помнила, точнее, совсем, а потому считала семьёй приютившую меня пару. Они были скупы на эмоции, и порой я вообще не могла понять, почему они решили взять из сиротского приюта именно меня. У меня часто возникало чувство, что я мешаю им, особенно когда пытаюсь требовать хоть немного внимания к себе. Они всё делают будто бы через силу, через себя, хотя когда я приношу из школы отличные отметки, они будто бы даже гордились мной. Поэтому я пыталась заслужить хотя бы это. Мне было это очень нужно!       Школа, дом, школа, дом. Секция по боксу, в которую отец сам отвёл меня в старших классах, когда я пару раз неудачно ввязалась в драки по поводу того самого ненавистного прозвища. Я делала успехи и там, а на улицах тем временем говорили о скорой войне. Страна готовилась к ней и все знали, что рано или поздно, но она наступит. И я должна была занять своё место в ней, как и отец, ведь он был военным хирургом и даже участвовал в предыдущей, которая закончилась проигрышем моей страны. Но в этот раз мы, именно мы, этого не допустим!       Софи. Она была как лепесток белоснежной яблони, цветущей по весне. Весной мы встретились, когда она перевелась к нам в класс, и весной — ровно через год — она ушла от меня. Чахотка. Её семья постоянно переезжала, пытаясь найти лучших врачей и лучшее лечение, и в какой-то момент я хотела рвануть следом за ней, когда они снова собрались уехать в санаторий в горах. Отец не позволил мне это, тихо сказав, что она не жилец, лишь разрешил попрощаться… он был прав. Софи не прожила и месяца с этого разговора… отец всегда был прав.       Когда я блестяще сдала экзамены и поступила в военно-медицинскую академию, отец впервые широко улыбнулся и громко заявил, что гордится мной. Поэтому отличная учёба была уже само собой разумеющимся фактом. Благо мне нравилось, мне нравилось всё и всё получалось, а особенную страсть я питала к хирургии. Перед глазами бесчисленные часы в анатомичке, в компании свежих трупов или не очень. Это всё пронеслось за один миг, чья-то чужая жизнь — одно мгновение, но я проживала эту жизнь, пропускала через себя, чувствовала каждую эмоцию, вся боль — была и моя боль, вся радость — была моей радостью. Но в какой-то момент первой стало намного больше, чем второй.       Выпуск, фронт. И вот уже я оперирующий хирург в полевом госпитале. Сначала всё было хорошо: чистые операционные, опытные медсёстры помогали мне и делились опытом, всего хватало и было даже в излишке, в отличие от пациентов. И вдруг я не успела моргнуть, как оказалась в замызганной палатке, где рядами лежали окровавленные тела. Земля дрожала от взрывов, день сменяла ночь, но я этого не замечала: я отходила от одного стола к другому, а на освободившийся тотчас клали нового раненого. Несколько часов на отдых, гром, взрыв, я моюсь водой, дождевой водой, и снова иду к столу, на котором агонирует будущий труп.       Инструменты бегло моют и прокаливают в огне, благо, его вокруг достаточно. Но солдаты не успеют умереть от сепсиса — заражения крови. Они быстрее умирают оттого, что из них вытекает кровь, так необходимая нам для жизни. Только я берусь за одну рану — открывается другая. Труп. Ампутирую ногу, всё чисто, но кожа бледнеет — в животе скопилась вся кровь, в том числе и из ноги. Труп. Разбитая голова, мозг вытекает из дефекта в черепе. Труп. Трупы, трупы, трупы! Их становится гораздо больше, чем живых!       Взрывы, взрывы, взрывы… Две моих медсестры и фельдшер погибли, вытаскивая офицеров и солдат с линии фронта, я осталась одна. Десять столов — десять трупов, ведь они умрут быстрее, чем я возьмусь хотя бы за первого. Скоро линия фронта будет уже здесь, и я тоже стану трупом… Все мы ими станем, рано или поздно. Но сейчас я встаю к столу и делаю свою работу, так, как могу, стараясь не думать о том, что будет потом и доживу ли я до него. Будущий труп.       Закончив безуспешные попытки реанимировать очередной труп, я подхожу к следующему столу, и вдруг мне в палатку вносят ещё одного, кому повезло меньше остальных… скальпель падает из рук, ведь я знаю этот мундир, знаю эти кудри и круглые разбитые очки… Нет, только не он!       — Вильгельм?..       Горло отказывается выпускать воздух, отказывается выпускать имя, а из-под ног постепенно уходит земля.       — Вильгельм?!       Он не слышит, да и вряд ли когда-нибудь уже услышит собственное имя. Все столы заняты, и его кладут прямо на пол «операционной». Так нельзя, но они знают, что я захочу попрощаться. Ближе человека у меня нет и не было, только он. Почему он?..       — Вильгельм…       Рваная рана бедра, что можно увидеть паховый треугольник и его топографию. Задета бедренная артерия. Осколок черепа висит на лоскуте, если его отодвинуть, можно увидеть, как пока ещё пульсируют сосуды головного мозга и его борозды. Из-под рёбер торчит ещё один осколок кости, задето лёгкое. Он истечёт кровью быстрее, чем попадёт ко мне на стол, и я успею прокалить инструменты. Или умрёт позже от лихорадки и сепсиса… слишком много ран, слишком глубоких ран. Он уже уходил, прямо на моих руках, но я не хотела его отпускать… я не собиралась этого делать!       Постепенно его хриплое дыхание затихло, а сердце остановилось. У меня же по щеке скатилась одна-единственная, одинокая слеза, больше во мне не было ничего.       — Я так больше не могу… — прохрипела я, прижав к себе обескровленное тело лучшего друга, а разум горел от боли и ненависти. — Я так больше не могу…       Земля задрожала под ногами от очередного взрыва, за моей спиной на столах истекали кровью и хрипели люди, но я не могла встать и продолжить оперировать, не могла… Что-то во мне сломалось в этот момент, что-то надломило мою железную волю, благодаря которой я ещё держалась на ногах.       — Я больше не могу… — слетело с высушенных губ, и я покрепче прижала к себе труп Вильгельма и продолжила шептать ему, ему одному, ведь только он один меня всегда слышал. — Я не могу, не могу, не могу… больше не могу...