Когда ты слишком влюблён, чтобы показать это

Томас привык думать об Аластере как о звезде, яркой и сияющей, как маяк всего, чем он когда-либо хотел быть. Это было, конечно, когда он был молод и восприимчив к поклонению героям. Это было также, когда волосы Аластера были выкрашены в ослепительный светлый цвет, и именно эти волосы являлись Томасу в туманных грезах. Теперь, однако, его волосы были цвета черного дерева (и намного красивее, хотя он ненавидел признаваться в этом самому себе). Свет растворился в темноте, как и его видения. Искры в нем погасли, превратившись в клубящуюся черную массу смятения. Он всегда знал этот укол зависти, адреналина и чего-то еще, что сжимало его сердце всякий раз, когда Аластер приближался; это был просто факт. Однако, узнав об ужасных слухах, которые ходили по его губам, этот приступ боли смешался с таким сильным гневом, что он угрожал подавить все остальные чувства. Люди всегда в шутку говорили, что он такой же нежный великан, как Маленький Джон. Томас никогда не возражал. Конечно, у высокого роста были свои недостатки, и дверные проемы всегда были немного неудобными, и обнимать людей было немного похоже на их сдавливание, но это было все. Он никогда не думал использовать свою силу против кого-либо, кроме демона. И вот он сидит на ступеньках бального зала, лицо его пылает от ярости, горло саднит от произнесенных слов: Я сброшу тебя в Темзу. Аластер сбежал, Люси последовала за ним по пятам, и это было все, о чем на самом деле думал Томас, когда Мэттью хмыкнул и тихо сказал ему, приподняв фляжку в шутливом салюте: — Молодец, приятель. За то, чтобы преподать урок этому ослу! Затем он, казалось, был сбит с толку, когда Томас тоже побежал, хотя и в другом направлении. Мэттью мог быть довольно забавным, а Томас был не в настроении развлекаться. Кроме того, здесь был Магнус Бейн. Мэттью было чем отвлечься. Он просто хотел побыть один. Слишком много всего происходило: Барбара, провозглашение героем за противоядие, сделанное Кристофером, Аластер. Ему хотелось спрятать лицо в ладонях и позволить мыслям кружиться вокруг него, как хаос Пандемониума. Хотя, похоже, у Вселенной были другие планы. Люси бросилась к лестнице, чуть не споткнувшись о свое платье, но, в конце концов, это был путь Люси — она всегда бежит, всегда думает, всегда возбуждена, задыхается и готова броситься в любую ситуацию, хотят ее там видеть или нет. Томас не смог сдержать легкой улыбки, изменившей его лицо. — Томас! — выдохнула она, наконец остановившись у подножия лестницы. — Что ты там делаешь? — громко спросила она, и ее голос эхом разнесся по комнате. — Могу я подняться? Не дожидаясь ответа, она проворно перепрыгивала со ступеньки на ступеньку, пока не добралась до него и не села. Заметив его наигранную радость, она побледнела и положила руку ему на плечо. — Что случилось? Он понял, что ее рука была на его татуировке, но в отличие от плавной грации, с которой Аластер прикоснулся к ней, хватка Люси была твердой и непоколебимой, возвращая его внимание к реальности. Томас покачал головой и поднял глаза с еще одной благодарной улыбкой. Оглядываясь назад, вероятно, он выглядел как бурундук. — Ничего! Я в порядке, Люси. Иди, развлекайся. Лицо Люси исказилось сочувствием, но ее хватка только усилилась. — Нет, это не так. Отгораживайся от меня сколько хочешь, но я не оставлю тебя, пока ты не скажешь. — Она положила вторую руку, сжимая ее с силой, о которой никто бы не догадался, если бы не видел, как она метнула один из своих боевых топоров. — Это из-за Барбары? — Ее голос был мягким, осторожным. Сумеречные охотники знали, что такое потеря. Слезы обострили его зрение, но он поспешно отогнал их. Снова покачав головой, он ответил: — Я полагаю. Это только часть. Искра писателя заметно зажглась в ней. Брови Люси изогнулись сами собой. — Какая-то особенная леди доставляет тебе неприятности? Он слегка усмехнулся, но его сердце было не там. — По-моему, ты слишком много времени проводишь с Анной. — Ты не ответил на мой вопрос. — Вообще-то это Аластер, — выпалил он. Он зажал свободной рукой рот. Томас не хотел этого говорить. Люси ничего не сказала, только поджала губы и опустила руки. Кровообращение возобновилось, что было приятно, но часть его ждала большего. Вздох, возможно, или, может быть, некоторое замешательство. Определенно не печальное, окончательное “о”, которое он получил. Подождите. — Ты знала? Люси отвела взгляд, теребя перчатки. — Хм? Он повернулся к ней, и она, поморщившись, повернула голову. — Вроде того? — Вроде того? — Ну, это многое объясняет! Мир двигался слишком быстро. — Что именно это объясняет? Она практически дрожала от желания рассказать. — Почему он плакал! Томас резко остановился. Его голосовые связки странно сжались. — Он плакал. Ее голубые глаза спешно метались, наконец остановившись на Грейс в зеленом платье в углу. Она ядовито дернула головой, и Люси встала, разглаживая ткань платья. — Хорошо, я оставлю тебя, — на ее лице отразились тени беспокойства и печали. — Удачи тебе, Томас. — И с этими словами она ушла. Томас никогда в жизни не был так сбит с толку.

***

После помолвки прошла целая неделя, а Томас все никак не мог прийти в себя. Аластер, по сути, разрушил жизнь Мэттью. Аластеру тоже было так плохо, что он заплакал, чего Томас никогда не видел и не хотел. Боль не отступала, но гнев утих. Почему именно так? Почему Томас никогда не держал зла? Он всегда быстро прощал. Но Аластер ранил так много людей, просто повторяя слова, которые он даже не проверял, людей, которые значили для Томаса гораздо больше, чем Аластер когда-либо будет. Верно? Один человек не стоил таких хлопот. Даже если этот человек был так прекрасен, так неотвратимо прекрасен, что, если бы Томас смотрел на него достаточно долго, он захотел бы простить его. Потому что, когда он смотрел на Аластера, в его глазах вспыхивали только хорошие воспоминания: Аластер в Париже, заинтересованный тем, что хочет сказать Томас. Аластер в Академии, такой холодный ко всем, но теплый и нежный к Томасу, никогда не отмахивающийся от него и не игнорирующий его, как многие люди, только потому, что он был таким маленьким. Аластер прислонился к стойке, пока Томас работал над противоядием, помогал убирать столы, передавал ему инструменты и поддерживал беседу, смеясь и улыбаясь все это время, пока Томас не смог не улыбнуться в ответ. Как можно злиться на того, кто заставляет вас так себя чувствовать? И все же он почти не видел Аластера. Никто не видел. По словам Корделии, он отказался выходить из дома. Однажды, когда Томас мимоходом взглянул на резиденцию Карстеирсов, он увидел другого парня за своим столом, и тот выглядел осунувшимся, бледным и совсем не похожим на Аластера. Когда его не было рядом, гнев легко поглощал Томаса, но один взгляд — и он рассеивался, сменяясь жалостью и любопытством. После слишком многих ночей, проведенных в тумане противоречивых эмоций, он решил выяснить. Это ведь не повредит, правда?

***

Обычно Томас не возражал против жары. На самом деле, она ему нравилась. Но в этот поздний летний день было слишком жарко. Его лицо покраснело, что, несомненно, было связано с солнцем. Он тяжело дышал, когда добрался до дома Карстеирсов и постучал в дверь. Опять жара. Это было настоящим беспокойством. Дверь открыла хорошенькая женщина в фартуке. Томас узнал в ней Ризу, служанку Карстеирсов. Он никогда не проводил с ней достаточно времени, чтобы по-настоящему узнать ее, но она всегда казалась доброй. И она впустила его, изо всех сил стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, когда он врезался в дверной косяк, так что это тоже было хорошо, напомнил он себе, когда его лицо вспыхнуло еще сильнее, чем раньше. — Томас Лайтвуд. Я искал Аластера? — сказал он, злобно потирая лоб. Она пристально посмотрела на него, прежде чем он осознал свою ошибку. — Гм. Мистер Карстеирс. Я здесь, чтобы увидеться с мистером Карстеирсом. Она подавила еще один смешок, но молча направила его наверх и дальше по коридору к его двери. Когда Риса оставила его стоять в неловком одиночестве, она с сомнением подняла бровь, но ничего не сказала. — Аластер? — тихо позвал он, как только Риса исчезла там, где она была (надеялся Томас) вне пределов слышимости. Когда ответа не последовало, он постучал. По-прежнему ничего. Черт возьми. — Я просто собираюсь войти. — За дверью никто не пошевелился, что, по мнению Томаса, означало, что он был порядочным человеком. Непрошеные мысли промелькнули у него в голове, и его щеки потемнели еще больше. Должно быть, в этот момент он выглядит как свекла, подумал он, высокая, широкая, гуманоидная свекла, но тем не менее свекла. Какое ему дело до того, что думает о нем Аластер? Его мнение больше не имело значения. Томас решил перестать думать и просто открыл эту проклятую дверь. С другой стороны, он мог толкнуть слишком сильно, потому что дверь поддалась слишком легко, и он вошел в комнату Аластера, спотыкаясь и хватаясь за ближайшую вещь для поддержки, которая оказалась Аластером, сидящим за своим столом. Клянусь Ангелом, здесь было жарче? Аластер, надо отдать ему должное, казался совершенно невозмутимым. Он просто взглянул вверх, глаза его покраснели, от бессонницы или слез, было непонятно. Он выглядел совершенно измученным, но, увидев Томаса, вцепившегося в его рубашку, лицо его по чистой привычке преобразилось в выражение отвращения. — Что ты здесь делаешь, Лайтвуд? — Я... я, гм, извиняюсь. Полагаю, я хотел тебя увидеть, — пробормотал Томас, вставая и изо всех сил стараясь не обращать внимания на то, что на Аластере не было ни пиджака, ни жилета, а его белая рубашка была довольно тонкой с точки зрения материала. — Я думал, ты сказал мне, что если увидишь меня снова, то бросишь в реку. — Он действительно казался сердитым. Не фальшивый, оборонительный гнев, к которому привык Томас, — это было настоящее раздражение, и Томас ненавидел, что все его планы были сорваны просто так. Все, чего он хотел — это чтобы Аластер не сердился на него. — Мне очень жаль. Тогда я не думал. Я действительно скучаю по тебе, Аластер, — его голос не кстати дрожал. — Я скучаю по своему другу. Угольки за темно-карими глазами смягчились и погасли, пока не остался только Аластер,уязвимый без огня, который обычно горел так ярко, достаточно ярко, чтобы это было все, что замечали некоторые. Томас никогда не видел такого зрелища. — Я думал, ты меня ненавидишь. — Его голос был тихим. — Я не ненавижу тебя. Я зол на тебя. Есть разница. — Томас сглотнул. — Я никогда не буду ненавидеть тебя. — И я никогда не ненавидел тебя. Я не единственный, кто не думал, Томас. Когда я произносил эти слова... Я никогда не думал... — он запнулся, затем заставил себя встретиться взглядом с Томасом, — Я никогда не думал, что это причинит тебе такую боль. — И Мэттью, — почувствовал он себя обязанным сказать Томас. Аластер, казалось, был готов возразить, но через мгновение решил, что лучше согласиться. — И Мэттью, — Он криво улыбнулся, и Томас вдруг осознал, что возвышается над другим мальчиком, и сел напротив. И все же ему нужно было спросить еще кое-что. — Почему? — Прошу прощения? — Ухмылка вернулась, но Томас видел, что она ничего не значит. — Почему ты это сделал? — Он говорил мягко, но они оба знали, что он не уйдет без ответа. Неровный стук в груди мог продолжаться сколько угодно; это не означало, что он не мог злиться или, по крайней мере, не заслуживал ответов. Даже если он все еще не был точно уверен, что означает этот стук. Аластер вздохнул и обхватил голову руками, теребя пальцами волосы. Взгляд Томаса был стальным. Когда он заговорил, голос его звучал приглушенно. — Я никогда никому об этом не рассказывал. Знает только Корделия. Какая-то часть его хотела остановиться, не делать ничего, что могло бы поставить его в неловкое положение, но он должен был перестать быть таким слабаком. Поэтому он ждал. Когда Аластер говорил, он говорил по-настоящему. История была обширной и трудной для слушания — с отцом и его “болезнью”, судом, Чарльзом. Как он сам нес бремя алкоголизма Элиаса. Как он начал защищать себя еще до того, как его ранили, как он использовал свое поведение как щит. Как, когда Клайв Картрайт был убит, он начал осознавать серьезные последствия своего доспехов, но уже зашел слишком глубоко. Как он использовал Чарльза, чтобы сбежать, и как Чарльз использовал его, и как любви иногда бывает недостаточно, чтобы спасти двух человек. Это началось как форма защиты и превратилось в нечто большее. Намного хуже. — Благими намерениями вымощена дорога в Ад. Томас был почти уверен, что слышал это раньше.