Когда ты слишком влюблён, чтобы показать это

Аластер всегда считал себя относительно замкнутым человеком. Он умел хранить секреты. Черт, он всю жизнь скрывал от родной сестры тот факт, что его отец был алкоголиком. Это о чем-то говорит. И все же, вот он, излагает историю своей жизни. И кому? Тому самому человеку, который всего за несколько дней до этого обещал ему жестоко навредить, если он даже посмотрит на него, не говоря уже о том, чтобы поговорить с ним. Не говоря уже о том, чтобы говорить так долго. Но Томас был хорошим слушателем, несмотря на запутанные перепады настроения, которые он продемонстрировал несколькими минутами ранее. Через несколько минут Аластер обнаружил, что входит в своего рода ритм. Разговаривать с Томасом было совсем по-другому. С Корделией он беспокоился о ней; с Чарльзом он знал, что не стоит и пытаться. С Чарльзом было трудно говорить о чем-либо, кроме его карьеры. Его мать пережила это вместе с ним, и даже тогда он не мог говорить с ней о мальчиках. Мэттью и Анне, как он знал, повезло. Аластер был персом, он недавно приехал в Лондон, его отец был под судом, и большинство людей уже ненавидели его. Им не нужно было знать, что он гей, как еще одну причину избегать его. На самом деле это был страх. Его личная жизнь была его делом, единственной вещью, которую он мог оставить для себя и того, кого любил, и только для них двоих. Остальное его грязное белье было выставлено на всеобщее обозрение; в некотором смысле, его секреты были его убежищем. Но Томас. Каким-то образом Аластеру не удалось утаить от него ни одного секрета, и он понял, что не возражает. Когда он наконец закончил, наступила тишина. Томас, казалось, переваривал услышанное. Аластер не мог его винить. История его жизни была довольно запутанной. Когда он поднял глаза, его ресницы были влажными. — Ты в порядке? Аластер был немного озадачен. Недоверчиво он сказал: — Это не я плачу, Лайтвуд. Ты в порядке? Он слабо улыбнулся, но покачал головой. — Нет, это было очень... смело с твоей стороны. Спасибо. За то, что рассказал мне это. Это помогло, — добавил он. — Помогло чему? — ответил он, подняв бровь. — Тебе, — сказал он, ухмыляясь. — Это помогло тебе. — Значит, я на пути к прощению. — Да. — Встав, его улыбка стала шире, он заключил Аластера в сокрушительные объятия. Это было приятно. Он чувствовал себя лучше, чем когда-либо за последнее время, что, да, мало о чем говорило, но он действительно чувствовал себя хорошо, действительно хорошо. Это было что-то новое. Он прислонился к крепкому телу Томаса, находя утешение в его близости и доброте. Он не заслуживал его, но кто заслуживал? Когда они отстранились друг от друга (слишком быстро), ему показалось, что с его груди сняли груз, и он снова смог дышать. В ту ночь он заснул впервые за неделю.

***

Корделия начинала проявлять любопытство. — Райза сказала, что он был в твоей комнате. Твоей комнате, Аластер. А как же твое целомудрие? Он решил пропустить факт того ее неоднозначного (мягко говоря) заявления на последнем собрании Анклава. — Я не помню, чтобы ты хотела знать так много, когда я встречался с Чарльзом, Лейла. — Ну, это потому, что я сама это видела, — сказала она, ухмыляясь. Затем выражение ужаса промелькнуло на ее лице. — И я НЕ хочу видеть это снова. Втайне ему нравилось говорить с младшей сестрой о таких вещах. Это было не так, как с Томасом, но по-своему естественно и беззаботно. Секреты были раскрыты, и они наконец-то могли наслаждаться обществом друг друга как брат и сестра. Он догадывался, что это может быть связано с тем, что она больше не считает его ужасным человеком. Лейла вернула его к размышлениям, толкнув в плечо. — Аластер! — Прости, что? Она недовольно закатила глаза, но ее слова были игривыми. — Я спросила, есть ли что-нибудь, что я должна знать? Аластер почувствовал, что краснеет, и его сердце забилось в груди, как дятел. — Нет, — солгал он, но она хихикнула и ушла с тревожной пружинистостью в походке. — Не говори Люси! — крикнул он ей вслед. Он почти мог слышать, как на ее лице появляется лукавая улыбка. Впрочем, она уже давно отточила эту невинную песенку. "Но это будет такое захватывающее дополнение к Прекрасной Корделии!" Он мог сколько угодно притворяться раздраженным. Но это не делало это правдой.

***

В ту ночь патрулирование прошло без происшествий. Он был в паре не с кем иным, как с Ариадной Бриджсток, что делало разговор напряженным - с его стороны, потому что она заставляла его думать о Чарльзе, чего он не хотел делать, а с ее стороны, потому что Аластер и в лучшие времена не был самым увлекательным собеседником, и они, вероятно, знали друг о друге больше, чем это было удобно. Аластер всегда знал, что она любит женщин, и предполагал, что она знает и о нем. То, как она смотрела на Анну, было похоже на кусочки пазла, собирающиеся вместе. Щелчок, и вдруг все в порядке, или так можно было подумать по выражению их лиц. Большинство людей не замечали подобных вещей, но после целой жизни актерской игры, вы улавливали это. Анна и Ариадна смотрели друг на друга с такой тоской, что иногда он удивлялся, как остальные могут быть так невероятно слепы. Чарльз, он знал, никогда не смотрел на него так. Но Ариадна казалась проницательной. Он почувствовал, как его сердце сковывается, как его снова охватывает железо. Он позволил слишком многим глупцам пробить его защиту, и это не должно было повториться. Его слишком часто подводили. Легкость сегодняшней встречи с Корделией вдруг показалась ему далекой. Как могло случиться, что одна мысль о Чарльзе привела его в такое скверное настроение? После часа молчаливого шатания по городу Ариадна неуверенно взглянула на него сквозь выбившиеся пряди своих густых темных волос. — Ты в порядке? — А ты? — выпалил он в ответ. Ему не нужно было, чтобы эта девушка напоминала ему обо всей той боли, которую он пережил. Ей было явно больно, но в ее чертах начала проявляться устойчивая сила, и Аластер подумал, что, возможно, шутить с ней было не такой уж прекрасной идеей. — Вообще-то я в полном порядке, Аластер, спасибо, — прошипела она, и он не мог не поразиться ее сарказму. — Рад за тебя. — Да что с тобой такое? Они остановились прямо на крыше какой-то заурядной гостиницы под названием "Веселый кубок" или что-то в этом роде. Руны Беззвучия делали их шаги, ну, очевидно, беззвучными, но смертельные взгляды, которыми они обменивались, были настолько яростными, что Аластер не удивился бы, если бы мирской человек проснулся от силы раздражения, излучаемого этими двумя пассивно-агрессивными людьми. — Что со мной не так, так это то, что... что..., — он силился найти правильные слова и способ их сказать. Ариадна ухмыльнулась. — Проблемы с мальчиком? Слова сорвались с его губ: — Как ты узнала? — Зрение. — Ты приводишь меня в бешенство. — Если ты не скажешь мне, я не скажу тебе, Аластер, это так просто. Они, по крайней мере, продолжали двигаться, так что он предположил, что это был прогресс. — Двумя мальчиками, я полагаю. — Два? — Ее глаза, казалось, готовы были выскочить прямо из глазниц. — Это все, что я хочу сказать. Твоя очередь. На этом она просветлела. — На самом деле все идет хорошо. Как только Чарльз обручился с Грейс, — он невольно вздрогнул, — я смогла восстановить связь с кем-то особенным. — Она покраснела, но то ли от смущения, то ли от счастья, было непонятно. — Анна, — лаконично сказал он. Она прикусила губу, чтобы не улыбнуться, и отвела взгляд. Его сердце сжалось от зависти, и у него возникло искушение сделать еще одно насмешливое замечание, но вдруг в его сознании промелькнул Томас, весь такой добрый и неодобрительный, и он, удивляясь самому себе, решил быть добрым. — Я рад за тебя, — сказал он, покорно ступая по черепице крыши. Ариадна не пыталась скрыть свою улыбку. — Кто бы мог подумать, что в тебе это есть? — передразнила она, слегка подталкивая его. — Заткнись! Что ж. Патруль прошел лучше, чем ожидалось, подумал он.

***

Несколько вечеров спустя состоялся еще один бал, и на этот раз Аластер не имел ни малейшего представления о том, для чего он проводился. Эрондейлам, похоже, очень нравилось устраивать подобные праздники, что было очень мило с их стороны, но эти мероприятия были способны вызвать огромное количество неловкости и сплетен. Это, подумал он, вероятно, и было причиной того, что Эрондейлы так их любили. Они были настоящими королевами драмы. Аластеру никогда не требовалось много времени, чтобы одеться, а Корделия умела приходить раньше всех, поэтому они стояли вместе в парадном зале и ждали, когда их мать будет готова. После начала ее беременности стало очевидно, что становится все меньше платьев, в которые она могла бы влезть, поэтому подготовка к вечеринке стала менее своевременной. Не то чтобы он возражал. Втайне Аластеру нравились дети. С ними не нужно было беспокоиться о приличиях, и пока ты с ними играешь, ты им нравишься, особенно если ты их старший брат. Иногда ему хотелось, чтобы взрослым было так же легко угодить. Они с Лейлой вели светскую беседу о несущественных вещах. Ни один из них не хотел признавать дискомфорт от ее помолвки и его очевидного увлечения мисс Блэкторн, и они определенно не хотели думать о предстоящем приезде своего отца. В обычной ситуации Корделия была бы в восторге; в конце концов, это было все, чего она когда-либо хотела, чтобы их семья снова стала целостной. Но Аластер разрушил ее представления о сердечном воссоединении и об идеальном отце. Ему было интересно, любит ли она его или ненавидит за это. Становилось очевидным, что у него есть склонность к излишним размышлениям. К счастью, именно в это время Сона спустилась по лестнице и объявила, что они готовы.

***

Однако когда они оказались на вечеринке, Аластер быстро понял, что совершенно не знает, что делать. На предыдущих вечеринках он искал убежища у Чарльза, прикрываясь тем, что "заводит связи". Очевидно, это больше не было вариантом. Лейла, конечно же, бросилась к Веселым разбойникам и Люси, как стрела к цели, и они тут же принялись увлеченно обсуждать, судя по их шепоту, хихиканью и украдкой брошенным взглядам. Он наблюдал издалека со своим бокалом шампанского. Шестеро из них были такими разными, но все же они так хорошо работали вместе, как единое целое, болтали, перетекая в плавные шутки и разговоры, которые ни разу не прерывались. Аластер знал, что у него никогда не было ничего подобного. Они были словно родственные души, постоянно находились рядом друг с другом и никогда не уставали от этого. Вздохнув, он одним махом выпил шампанское и встал со своего места у стены, намереваясь отправиться за добавкой. В действительности он так и не дошел до конца, потому что его слегка постучали по плечу, и когда он обернулся, перед ним стоял Томас Лайтвуд, предлагавший ему фужер. Внезапно он почувствовал, как кровь прилила к его ушам и щекам. Веди себя спокойно, Аластер. Он прочистил горло. — Томас. Спасибо, — сказал он, принимая свой бокал, и были тысячи лучших способов сказать это, и почему он не мог выбрать один из них? Он молча проклинал себя. Будь ты проклят, Аластер. Томас выглядел таким же нервным, что немного успокоило его. На мгновение они замерли, неистово краснея, Томас потянулся вверх, чтобы погладить его по шее, как он всегда делал. Вдруг он почувствовал на себе пристальный взгляд и, повернув голову, увидел Ариадну и Анну, а также Корделию и Люси, которые уставились на него и явно пытались не рассмеяться. Им это ужасно не удавалось. Аластер почувствовал желание высунуть язык. — Кажется, я принял решение. — Он переключил свое внимание на Томаса, который возился со своим фужером шампанского. — Да? — Аластер знал, что его голос звучит болезненно взволнованно, даже для его собственных ушей. Он засиял, и это было похоже на удар молнии — опасно яркий, и он обнаружил, что не может отвести взгляд. — Я решил простить тебя. Он не закончил говорить. — Я прощаю тебя, но я не собираюсь забывать об этом. Ясно? Ты причинил боль мне и многим другим людям, но... я просто хочу быть твоим другом. Аластер выдохнул с облегчением. — Спасибо, Томас. — И во второй раз за неделю Томас обнял его, и он крепко прижался к нему, закрыв глаза от всего мира. Остаток вечера они провели в непринужденной беседе, переминаясь с ноги на ногу, и он понял, что начинает понимать непринужденное товарищество Веселых разбойников. Хорошо, решил он, иметь настоящего друга. Девушки могли сплетничать и теоретизировать сколько угодно, но он ни за что не собирался все испортить, да еще когда это было лучшее, что он чувствовал за последние годы.