Когда ты слишком влюблён, чтобы показать это

Прошло уже несколько дней после Большого Взрыва у Карстэирсов в 1903 году, а напряжение все еще не ослабло. Осознав, что в очередной раз его собственный сын был тем, кто отвел его домой, Элиас стал молчаливым и угрюмым. Аластер чувствовал, как внутри него накапливается энергия каждый раз, когда он проходил мимо отца, и знал, что со временем она должна взорваться. По крайней мере, отец прилагал определенные усилия, стараясь оставаться трезвым в течение нескольких дней. Это было не так тяжело, как в те времена, когда Корделия не знала, но это было хоть что-то. Аластер оценил это, немного, но не настолько, чтобы извиниться. И у него было ощущение, что с тех пор, как Элиас был оправдан, он чувствовал себя непобедимым. Он собирался слететь с петель достаточно скоро. Аластер не собирался на что-то надеяться. Тем не менее, жизнь продолжалась. В отличие от его и Корделии навыков фехтования и метания ножей, соответственно, поэтому они и отправились в тренировочный зал Лондонского института, чтобы помочь друг другу. Когда они были моложе и постоянно переезжали, они просто тренировались в своих домах, но зал Института был намного больше, с гораздо большим ассортиментом оружия и платформ, и они должны были наладить связи, верно? Кроме того, они избегали своего отца, но это было лишь дополнительным бонусом. В любом случае, когда они прибыли в Институт, Тесса сообщила им, что Люси ушла в глубокую фазу писательства, и ее "нельзя беспокоить", что означало, что тренировочная комната была только в их распоряжении. Однако, к большому огорчению Аластера (и радости Лейлы), полезного послеобеденного общения и тренировки братьев и сестер не получилось. Джеймс вошел через загадочно разбитую дверь (вокруг которой были десятки неэффективных иратце, не меньше). Не прошло и десяти минут после того, как они начали метать ножи, и Корделия бросилась ему навстречу, хотя было ли это потому, что она была рада его видеть, или же она просто ненавидела метательные ножи, было неясно. Возможно, он был пессимистом, когда дело касалось Джеймса. Ему придется поработать над этим. Если он собирался продолжить дружбу с Томасом, он должен завоевать расположение всех Веселых разбойников. Он сделал сознательное усилие, чтобы повернуться, протянуть руку и изобразить ослепительную победную улыбку. Джеймс в ответ приподнял бровь, но осторожно кивнул головой. — Рад тебя видеть, Аластер? — Это прозвучало как вопрос, и он предположил, что вся эта история с “завоеванием их расположения” может занять некоторое время. — И я тебя, Джеймс. — Его щеки начали болеть. Он не так уж часто улыбался, и его мышцы были непривычны к таким движениям. Лейла смотрела на него, широко раскрыв глаза, но, тем не менее, она сделала счастливое выражение лица. — Джеймс! Я так рада тебя видеть. Мы как раз работали над метанием ножей. Не хочешь присоединиться? — сияя, промурлыкала она. Аластер внутренне вздохнул. Его сестра уже семь лет была влюблена в Джеймса Эрондейла, и хотя она была помолвлена с ним, было ясно, что он не отвечает ей взаимностью. Он безнадежно тосковал по Грейс Блэкторн, которая была помолвлена с Чарльзом. Каким-то образом ему было знакомо это чувство. Конечно, Джеймс никогда не был идеальным джентльменом, и он улыбнулся в ответ, целуя ей руку. Лейла сильно покраснела, а Аластер стиснул зубы и глубоко вздохнул: — Что ж! Было приятно встретиться с тобой. Я думаю, что поднимусь на стропила, чтобы немного попрактиковаться в падении. Лейла? Она выглядела слегка ошеломленной и несколько бессознательно кивнула. — О, хорошо. — На самом деле, это прекрасно. Если ты не возражаешь, Дейзи, я на самом деле пришел сюда ради тебя, — сказал ей Джеймс тихим голосом, который она, вероятно, нашла очаровательным. Он рассмеялся, от смущения на его невероятно высоких скулах выступили желваки. — Я пытался поработать над своим фехтованием, и ты лучшая из лучших. Поэтому я подумал, не могла бы ты мне помочь? Она хихикнула и радостно согласилась. Аластеру, который карабкался по стене, пришлось сдержаться, чтобы не закатить глаза так сильно, что они выскочили у него из головы, как винт. Ему действительно приходилось тренироваться падать. Как бы он ни старался этого не показывать, приземление с несколькими спрятанными копьями всегда было делом нелегким.Были и определенные преимущества, такие как: 1) Джеймс не видел его раздражения по поводу их постоянного флирта, и 2) он мог постоянно видеть их руки. Нет, возможно, он не был лучшим человеком, чтобы судить о том, что было правильным, а что нет - перспектива “ждать до свадьбы” была давно выброшена за дверь (что было лишь отчасти связано с тем, что он никогда не собирался жениться) - но мальчики-подростки были мальчиками-подростками и влюбленные девочки были влюбленными девочками. Особенно, если упомянутая влюбленная девушка была его собственной младшей сестрой. Однако, оглядываясь назад, он, вероятно, должен был беспокоиться о Джеймсе. Вот как это произошло: Джеймс и Лейла (Дейзи? Корделия? Слишком много имен) начали спарринг. Лейла здорово его обыгрывала, но была очень хорошим учителем. Аластер заткнул уши. От сладких слов ему захотелось поперхнуться. Может быть, он ревновал. Может быть, ему просто было противно. В любом случае, его организм реагировал не очень хорошо. Аластер балансировал на стропиле, держась за край. Подошвы его ботинок только-только коснулись воздуха, когда до его ушей донесся звук бьющегося металла, словно осколки стекла. Не забывайте, что он был в середине приземления; мир вращался и расплывался, поэтому, когда он увидел, как Кортана ударила Джеймса по запястью, откуда ему было знать, что там был серебряный браслет, который так хорошо сочетался с его бледной кожей? Как и любой здравомыслящий человек, он тут же потерял рассудок. Спасибо Ангелу за коврик на полу, потому что если бы его там не было, он вполне мог бы сломать себе спину (ведь он приземлился именно на нее). В ледяной панике он полетел по полу, отчаянно оглядывая землю в поисках брызг крови, отрубленной руки. Она выглядела такой же испуганной, как и он, парализованная шоком. Ее глаза были очень темными и так широко раскрыты, что ресницы выделялись на ее коже, как клыки, и она сделала несколько шагов назад. Кортана лежала на земле, забытая. Джеймс был в непонятном состоянии. По-другому и не скажешь. Он был настороже, как человек, только что пробудившийся ото сна; в его глазах была благодарность того, кому спасли душу; в его глазах была искра, которую Аластер никогда раньше не видел. Он смотрел на Лейлу с полным удивлением и — это был звоночек — любовью. Это была самая странная вещь, которую Аластер когда-либо видел, а в Исландии жили очень интересные демоны. Невольно он вздрогнул от этой мысли. Это вернуло остальных двоих к реальности. Все вместе они уставились на запястье Джеймса и, обнаружив, что оно цело, на лежащий на земле серебряный браслет, украшенный небольшим аккуратным разрезом с одной стороны. Лейла упала на колени, схватив браслет. — О, Джеймс, мне так жаль. Это был подарок Грейс тебе, когда ты был молод? Я... я знаю, что ты любишь ее, мне так жаль. — Она взглянула на него, ее глаза были прикрыты, ожидая удара и в то же время прозрачны от любви. В этот момент Аластер почувствовал, насколько она хороша. Она знала, что Джеймс не любит ее, и все же ее любовь была так сильна, что она все еще желала ему счастья. С какой-то другой девушкой. Он знал, что никогда не испытывал ничего подобного с Чарльзом. Некоторые влюбленные просто не выдерживали дистанции, особенно когда они были построены на страхе. Но теперь Джеймс ответил на этот взгляд, не удостоив браслет даже движением своих зрачков. Они оставались прикованными к Корделии, и мягкая улыбка разгладила его черты. — Не волнуйся, Дейзи, — сказал он, и голос его был сладким и утешительным. — Мне все равно. Почему-то я чувствую себя... освобожденным. Корделия тоже улыбнулась, и он помог ей подняться на ноги. Они молча смотрели друг на друга. Между ними не было слов, и когда-нибудь они должны были быть произнесены, но у них было время. О, радость любви. О, чего никогда не хотел бы видеть брат. Аластер был рад за сестру, и все такое. Но все же. Он впился глазами в щели двери, в коридор и на мгновение пожалел, что он не колдун, чтобы иметь возможность переноситься буквально куда угодно. Возможно, это была расплата Вселенной за то, что он целовался с Чарльзом, пока его сестра смотрела. Теперь он сожалел об этом вдвойне. Голубки по-прежнему не разговаривали, и атмосфера становилась все тяжелее от... ну, Аластер даже не знал от чего. Любови? Желания? Понимания? Он не знал, при чем тут браслет, но это была не его загадка, и у него закрадывалось подозрение, что они уже знают. Лейла должна будет сообщить ему об этом позже. Незаметно он прочистил горло: — Кхм. Ну, я, пожалуй, пойду. Думаю, я возьму карету, если вы не против. Потрясенный, Джеймс переключил свое внимание на Аластера. Он кашлянул. Дважды: — Ха. Ну... Да. Я могу попросить Балиоса или Ксантоса отвезти ее домой. Они могут вернуть их в любое время. Я имею в виду карету. И лошадь. Это тоже. Кхм. Аластер все еще был немного на взводе из-за того, что позволил своей сестре остаться наедине с Джеймсом, потому что, что бы она ни говорила во время той встречи в Анклаве, Лейла была слишком большой ханжой, чтобы действительно совершить такой поступок до брака. Верно? Ну, в любом случае, это было лучше, чем сидеть в углу, пока они стояли и смотрели друг на друга Бог знает сколько времени. — До свидания, Аластер! — позвала Лейла, когда он вышел из комнаты. Был ли он доволен тем, что оказался на втором плане? Нет, но это было лучше, чем ничего. — Тебе больше не разрешается тренироваться с Джеймсом! — ответил он через плечо. Когда он шел по коридорам, ему пришло в голову, что любой может пройти мимо и увидеть, что происходит в этой тренировочной комнате. Он остановился на мгновение, чтобы пробормотать небольшое благословение тому, кто сломал эту дверь. Кем бы он ни был, Аластер был ему очень обязан.

***

В тот вечер Лейла вернулась домой около десяти часов, предположительно поужинав с Эрондейлами. Уилл Эрондейл, похоже, обожал ее еще больше, чем ее суженый и будущий супруг, так что он подозревал, что у нее не было выбора. Сона была в восторге от того, что ее дочь так любима в столь уважаемой семье. Теперь, когда семейная драма закончилась, у них было меньше причин устанавливать такие связи, но старые привычки умирали с трудом. Кроме того, куда бы ни направлялись Эрондейлы, за ними следовали драма и волнение. Карстэирсы были относительно стабильны. Дрова спокойно горели, в то время как Эрондейлы прыгали и танцевали, так что это была интересная динамика. Две семьи просто тянулись друг к другу. Даже Аластер должен был признать, что с ними было весело, хотя он никогда бы не сказал этого вслух. Он не обратил на это особого внимания, решив лечь спать пораньше. На самом деле, он крепко спал, когда Корделия ворвалась в его комнату в проклятые четыре часа утра, но, опять же, обычно он все равно спал. — Аластер! — прошептала она, переполненная детским восторгом младшей сестры. Она не делала этого с тех пор, как ей было семь, и она была чрезмерно счастлива отрезать голову учебному манекену. По праву, тогда он был раздражен ("Почему ты тренируешься в четыре часа утра?!"), как и сейчас. — Аластер! — повторила она, просовывая свою керосиновую лампу в комнату. Он моргнул в легком раздражении. Нет, к черту это. В полном раздражении. — Аластер! Все это было обманом! — О чем ты думала в четыре часа утра?! — ворчал он. Не нужно было нарушать традицию. — О, Аластер, — мечтательно вздохнула она, опускаясь на кровать и ложась на спину. Он закатил глаза — Джеймс не мог остановить его сейчас, не так ли — и недовольно сел. — Что? — Я не могу уснуть, пока не расскажу кому-нибудь, а Люси далеко. Я не могу быть одна на улице в такое время. — Вообще-то, тебе не стоит также бодрствовать в это время. Он почти видел ее самодовольную улыбку сквозь непроницаемую темноту, лампа на полу бесполезно мерцала. — Грейс Блэкторн — ведьма, — просто сказала она. Аластер почувствовал проблеск одобрения, несмотря на свои опасения. — Вот это дух, — ответил он, натягивая одеяло на плечи. Она нахмурила брови, глядя на него, и он, конечно, не мог этого видеть, но намек был ясен как день. — Нет, она использовала магию. На Джеймсе. Чтобы заставить его влюбиться в нее. Он неопределенно хмыкнул: — Хм. — В течение четырех лет, Аластер. Что-то смутно шевельнулось в его сознании, смесь тревоги и беспокойства. — Демоническая магия? Лейла поджала губы и ответила: — Думаю, да. — Затем она вспомнила о себе и покачала головой, ее волосы зашуршали и упали на ночную рубашку. — Но, Аластер, он действительно влюблен в меня. Нам давно следовало бы это выяснить. Грейс сняла браслет на несколько дней, и, ну... — Она запнулась, слегка усмехнувшись. Ее брат спрятал голову под одеяло. — Я не хочу этого слышать. Я не хочу ничего этого знать, — стонал он, его голос был приглушен. — Пожалуйста, не говори мне больше. — Настоящим я даю тебе разрешение рассказывать мне о любых романтических приключениях, которые у тебя будут в будущем, — предложила она, но веселье светилось в ее голосе, как солнечный свет за муслиновыми занавесками. — Тебе нужно перестать так часто общаться с Люси. Она на тебя влияет. — Затем он вздохнул, и воспоминания внезапно вернулись к нему. Кроме того, я сомневаюсь, что меня ждет много "романтических приключений". — Он говорил это дразняще, но тело Лейлы напряглось, и она села, чтобы встретиться с ним взглядом. — О, Аластер, — грустно пробормотала она. — Чарльз разбил твое сердце, не так ли. Его глаза, ранее затуманенные и расфокусированные от сна, покалывало и щипало. Он яростно вытер их. — Нет, — ответил он, и она этого не заслуживала, но ему не нравилась эта боль. Ему было легче защитить себя, нападая на других. Может быть, ему действительно нужно было все обдумать. В конце концов, он любил Чарльза, какой бы извращенной ни была эта любовь. Но как он мог это сделать, если больше не мог открыться чувствам? Когда он был моложе, маленьким, слишком маленьким, чтобы понять, насколько сломлен его отец и насколько сломлен будет он сам, он подружился с улиткой. Каждый день он приходил к ней и кормил ее кусочками картофеля. Она научилась ждать своей ежедневной пищи на месте рядом с его забором. Однажды он решил побаловать своего маленького брюхоногого товарища и посолил картофель. Когда минерал коснулся его кожи, он растворился, растаял прямо у него на глазах. Он плакал несколько дней. Он знал, что это глупо, но хотел сохранить это чувство. Подобно тому, как солнечный свет окрашивал небо флуоресцентными полосами еще долго после того, как оно село, он не хотел отпускать его. Теперь он отпускал слишком быстро, и ему было интересно, есть ли кто-то, кого можно винить в этом, кроме него самого. Но сестра знала его. Иногда казалось, что она знает его лучше, чем он сам. Может быть, она все время знала, что он чувствовал именно это, хотя сам он понял только сейчас. — Хорошо, — сказала она, не давя на него. — Однажды ты найдешь свою любовь, Аластер. И, возможно, он разобьет тебе сердце. Но не сдавайся, хорошо? Чудеса случаются. Он был благодарен ей, настолько благодарен, что не знал, как это сказать. Поэтому он сделал то, что делал всегда, и отвернулся. — Спокойной ночи, Лейла. — Использование прозвища дало ей понять, что он не обижен на нее. Это было все, что он мог дать. Она кивнула и вышла из комнаты, оставив его одного в темноте. Именно так, как, ему казалось, он и хотел.