Вечное море

2 года спустя… Лучи утреннего солнца падали сквозь занавески, рисуя золотые полосы на его плечах и шее. Чу Ваньнин вздохнул, купаясь в мягком свете, открыл глаза, поднял руку и потянулся к свободному месту рядом с ним. На мгновение, все еще в полусне, он почувствовал укол в груди, и его сердце замерло. В этом состоянии неопределенности прошлое и настоящее столкнулись, создавая странную, но отчетливую иллюзию, в которой Чу Ваньнин был одинок и никому не нужен, и каждый день просыпался в пустой, холодной постели. Но потом он несколько раз моргнул, и все неприятные мысли были смыты разнообразием звуков и запахов, доносящихся с кухни. Он зевнул, потянулся и медленно встал с кровати. Прислонившись к дверному косяку, он видел только спину Мо Жаня, который готовил завтрак, что-то напевая себе под нос. Улыбаясь, Чу Ваньнин наблюдал за этим красивым мужчиной, чьи движения были легкими, но точными, как будто все, что он делал, не требовало никаких усилий. Он ненадолго остановился, задумавшись, затем обернулся и заметил молчаливого наблюдателя, и сосредоточенное выражение на его лице сменилось искренней радостью и удовлетворением. — Доброе утро, баобэй. Ты хорошо спал? Независимо от того, сколько раз Чу Ваньнин слышал его голос, регулярно говорящий ему гораздо более интимные вещи, он все равно залился румянцем, и даже кончики его ушей покраснели от смущения. Опустив взгляд, он пробормотал: — Да, все хорошо. — Баобэй, ах, — Мо Жань положил ложку, которую держал в руках, и подошел к Чу Ваньнину, который внезапно почувствовал невыносимое желание спрятаться под кроватью или, предпочтительнее всего, полностью исчезнуть. — Ваньнин, прошло уже два года, и все же… Ты все еще стыдишься меня? Хотя на первый взгляд он казался обиженным и расстроенным, в глазах Мо Жаня появился озорной блеск, а уголки его рта чуть приподнялись. — Я никогда… Я никогда не стыдился тебя, это абсолютная чушь. Когда он наклонился еще ближе, горячее дыхание коснулось щек Чу Ваньнина, и он задрожал, пытаясь сделать шаг назад. Однако вместо того, чтобы сохранить свое достоинство, он споткнулся и начал падать, и его неудачная попытка отступления была прервана сильными и твердыми руками Мо Жаня. — Поймал тебя. — Нежный поцелуй опустился на его шею, затем еще один, и еще. Спустя около дюжины, рот молодого человека нашел его собственный, разжигая огонь в животе Чу Ваньнина, и он растаял в объятиях, лихорадочно дыша. — Мм-хм. — Когда они, наконец, отстранились друг от друга, Мо Жань прижался губами ко лбу Чу Ваньнина, прошептав: — Я так сильно люблю тебя, баобэй. Я так счастлив, что ты здесь, рядом со мной. Ваньнин, Ваньнин… — Он отстранился, качая головой, и тихо усмехнулся: — Завтрак готов, мы должны поскорее съесть его, пока он не остыл. Для такого человека, как Чу Ваньнин, всегда полагающегося на себя и боящегося впускать кого-либо в свою жизнь, требовалось время, чтобы привыкнуть к счастью. И все же, сидя рядом с Мо Жанем на залитой солнцем кухне квартиры, которую они делили уже почти год, слушая, как он рассказывает о своей работе и семье, Чу Ваньнин думал, что счастья не так уж трудно достичь. Счастьем был вкус губ Мо Жаня, едва заметное напряжение в его голосе, когда он волновался, ощущение соприкосновения их тел кожа к коже и то, как ему нравилось покусывать мочки ушей Чу Ваньнина, когда он был встревожен. Все большие и маленькие вещи, даже самые крохотные детали — все это он хранил с отчаянной преданностью человека, который был слишком близко знаком с тем, каково это — быть покинутым и одиноким. Теперь, когда он обрёл это счастье, он был готов на всё, что угодно, чтобы его удержать, и Мо Жань, прекрасно зная его чувства и опасения, каждый день старался успокоить его, окутывая своего возлюбленного неустанной преданностью. — Ваньнин. — Я люблю тебя. — Я всегда буду любить тебя, пока я жив. Были ли они переплетены между простыней, утомлённые и возбужденные, или сидели на диване, обнимаясь и нежно целуясь, впервые в жизни Чу Ваньнин был полон надежды. Как оказалось, в конце концов, счастья не так уж трудно достичь.