even if i die (it's you)

      — Кацуки, куда мы едем? — раздраженно спросил Шото, скрестив руки на груди.       — Секрет, — ответил Бакуго.       — Я могу заявить о похищении.       Бакуго пнул его по голени:       — Неблагодарный, — усмехнулся он. — Это же секрет. Ты должен быть рад.       Шото бросил на него злобный взгляд, выдохнул и обратился к окну автобуса. Молчание длилось около трех секунд — да, Бакуго считал — прежде, чем Шото снова обернулся, нахмурив брови.       — Серьезно, куда мы едем? Я должен был…       — Ничего, — перебил Бакуго. — Я спрашивал Наоцуки.       Шото несколько раз удивленно приоткрыл рот и напряженно свел брови:       — Ты спросил Наоцуки, — повторил он, — про мою смену? Ты что, шутишь? И она тебе сказала?       — Не-а, — самодовольная улыбка расползлась по его губам, — извините, господин медик, сегодня никаких кишок и ампутированных конечностей.       — Ты невозможен, — воскликнул Шото и отвернулся, но Бакуго видел, как покраснели его уши, причем это не было связано с погодой на улице. Да, он определенно заметил это. Фельдшеры — не единственные люди со способностью читать мысли. Но, по мере того, как офисные здания и небоскребы становились всё выше и причудливее, Шото снова начал беспокойно ерзать. Бакуго прищурил глаза и усмехнулся.       — Ты плохо переносишь сюрпризы, да?       — Слушай, мои друзья никогда не похищали меня и не заставляли ехать куда-то на автобусе, — простонал Шото.       — Ты можешь перестать называть это похищением? Я тут вообще-то делаю хорошее дело.       Шото фыркнул и немного расслабился, откинувшись на спинку:       — Ладно, — проворчал он, и Бакуго кивнул.       Через пять минут Шото вновь хотел что-то сказать, но Бакуго взбешенно прервал его: "Что?!" — и фельдшер смущенно прикрыл рот. Затем он почти шепотом сказал:       — Зачем ты это делаешь?       Бакуго приподнял бровь:       — Чё ты имеешь в виду? Просто хочу и всё, — Шото только закачал головой.       — Но зачем? — взмолился он. — Это не мой день рождения или какой-то праздник. Почему ты так пытаешься… удивить меня?       Бакуго прикрыл на мгновение глаза и опустил ладонь на плечо Шото, который моментально напрягся и застыл. Он жестко посмотрел Тодороки в глаза.       — Шо, хватить накручивать себя. Может, я просто хочу сделать тебе приятно, а?       Шото широко раскрыл глаза, а затем отвернулся. Его щеки залились румянцем, он выдавил из себя:       — Ну, хорошо… — Бакуго убрал руку и прочистил горло.       — Короче, — пробурчал он, — всё равно, не ожидай чего-то особенного.       Шото покачал головой, глядя на пол:       —Мне кажется, это уже что-то особенное, — сказал он, и сердце Бакуго вымученно заколотилось в груди.       Ничего особенного, правда.       Это мысль не отпускала его всю неделю. На самом деле, скорее, терзала его разум с того самого дня, как они вместе встретили закат в залитым пунцовым светом стеклянном переходе между отделениями. Идея эта мимолетно пробежала в его голове, отчего Бакуго мысленно произнес: «Эй, какого черта», — а затем исчезла, и больше Бакуго не думал об этом. Но, неделю спустя, в один из спокойных и неспешных вечеров Бакуго писал отчеты у машины скорой помощи, а Шото разбирал припасы. Радио тихо играло на переднем сидении, впрочем, они его даже не слушали. Такие дни для Бакуго, несомненно, были самыми любимыми. Двери стоянки для машин скорой были открыты, тускнеющий солнечный свет просвечивал сквозь щели, пыль плавала в воздухе, сверкала как золотые песчинки. На улице лежал тонкий слой снега и льда. На этой неделе, наконец, немного потеплело и снег начал таять.       Шото вышел из машины и сел на краешек, покачивая ногами, заматывая моток бинтов. Некоторое время они сидели в тишине, прежде чем она была разорвана голосом Шото:       — Кацуки, почему ты стал героем?       Бакуго на миг оторвал голову от ноутбука, глядя на огненно-багряные волосы Шото, которые словно поглощали солнечный свет. Он снова опустил голову.       — Почему ты спрашиваешь?       Шото пожал плечами, кончики его волос немного подпрыгивали, челка падала на глаза:       — Просто любопытно.       Бакуго забегал пальцами по клавиатуре, поджав губы.       — Тебе нужен короткий или честный ответ? — спросил он, наконец решив, что отчет может пойти к черту, и отложил ноутбук. Шото фыркнул и закатил глаза.       — Честный, пожалуйста, — он усмехнулся и положил чистый бинт в ящик. Затем достал ещё одну стопку бинтов и начал складывать их, а Бакуго опустился на спинку складного стула.       Он не предпочитал честный ответ. Потому что иногда он даже не предпочитал самого себя.       — Честно, сначала — когда я был в средней школе — я просто хотел стать лучшим, — сказал Бакуго, из его рта вырвался теплый пар. — Я не просто хотел стать героем. Я хотел стать особенным героем. Я думал, меня невозможно остановить.       Шото не прекращал ритмично заматывать бинты. Пока Бакуго говорил, он следил за его движениями, заглядываясь, как тени играли в костяшках его пальцев.       — Но потом я понял, — продолжил он, — что вся херня — слава, деньги — всё это бессмысленно, если я не смогу делать то, что действительно важно, — он поежился от холодного воздуха и закутался глубже в шарф. — Наверное, можно сказать, что я стал героем из эгоизма, но продолжил быть им ради других.       Бакуго почувствовал, как теплеет его лицо. О чем он говорит? Прочистив горло, он закончил:       — Я хочу помогать людям. И быть героем — самый лучший для этого способ. — Внезапно он заметил, что руки напротив замерли, вцепившись в белые бинты, и он с беспокойством поднял взгляд на лицо Шото.       Фельдшер казался смятенным. Его взгляд был беспокойным, как будто две волны сошлись внутри него, и цвета переливались под радужной оболочкой. Его плечи были напряжены, и Бакуго сразу почувствовал гнетущую атмосферу.       — Эй, Шо? Ты в порядке? — позвал он, Шото закрыл глаза и обмяк, прильнув к стенке машины со слабой улыбкой.       — Да. Просто… задумался.       Бакуго нахмурился:       — Ну и о чем ты с таким лицом думаешь?       — Ничего такого. Просто о твоих убеждениях. И о своих тоже, наверное, — неясно ответил Шото, глядя на свои ладони, тревожно лежащие на коленях.       — Убеждениях? — Бакуго прищурил глаза. — Половинчатый, ты буквально второй самый доблестный идиот, которого я только знаю. Ты чист.       — Рад, что ты так думаешь, — тихо вздохнул Шото. — Но на самом деле это не так. Вообще-то, я очень эгоистичен.       Он медленно моргнул, ничего не говоря, пока Шото растерянно не поднял лицо, и Бакуго сказал:       — Херня.       — Нет, я довольно эгоистичен, — сморщил нос Шото.       — Докажи, — Бакуго махнул рукой. — Серьезно, докажи мне это.       Шото покачал головой и сухо усмехнулся:       — Ты подумаешь, что это глупо.       — Ага, раз ты такой тупой, — заявил Бакуго, довольный, что от этого уголки губ Шото поползли вверх. — Давай, говори.       Шото провел рукой по волосам и откинулся назад. Он повернулся лицом к лучам солнца, закрыл глаза. Свет смягчал углы и цвет его лица — кожа как стекло, волосы как снег, голос мягкий и глухой.       — Я тренировался, чтобы стать героем. Я был рожден для этого. И всё же отверг свою судьбу. Лишь из ненависти, которую питал к своему старику. Разве это было правильным решением? — от того, как неуверенно скривились его губы, у Бакуго что-то стянуло в груди. Он приоткрыл глаза, щурясь от солнечного света. — Я стал фельдшером, чтобы помогать людям, не будучи героем. Но привык… сдерживать свою левую сторону, хотя в медицинском плане причуда, подобная моей, имеет множество применений, — он сухо приподнял губы. — Разве это не эгоистично? Скрывать причуду только потому, что я ненавижу того, кто дал мне её?       Бакуго не двигался, но внутри у него всё пылало.       Как можно так сильно ненавидеть того, на кого совсем недавно смотрел снизу вверх с таким обожанием? Если бы у Бакуго была возможность, зная, что Старатель заставил Шото чувствовать, что он оружие, предмет, обязанный миру своей жизнью, а не личность, он бы раздавил его череп между ладоней. Его напугало, насколько ужасающе сильным было это чувство, но затем он увидел лицо Шото, исказившееся стыдом, и страх побледнел в сравнении с яростью.       — Ты тупица, — прорычал Бакуго.       Шото приподнял голову:       — Я же сказал, это г…       — Это пиздецки глупо, — вскипел Бакуго, поднимаясь на ноги (сначала он осторожно отложил ноутбук в сторону). — Ты думаешь, что обязан миру своей причудой или ещё что-то? Что значит, он «дал» тебе её? Это твоя причуда, разве не так?       Он в мгновение ока сократил расстояние между ними, прижав Шото к стенке машины, его силуэт заслонил тому солнечный свет.       — Не позволяй никому указывать тебе, что делать с собственной жизнью. Ты нихрена никому не должен. И… — он на секунду замолчал, чтобы перевести дыхание, — …ты отличный фельдшер, слышишь? Не смей сомневаться в себе, твою мать, иначе я прибью тебя.       Шото выглядел абсолютно ошеломленным. Бинты выпали из его рук и теперь лежали на коленях. Бакуго вдруг понял, как близко они стояли. Их дыхания смешивались горячими парами воздуха, ресницы Шото были так близко, что он мог сосчитать каждую, но он не мог отпрянуть, пока до Шото не дойдет его мысль. Он стоял, глядя в его глаза, и заметил, что в сером глазу зрачок обдавался золотым ореолом. Морщинка между бровями Шото сгладилась, его лицо смягчилось. Он на мгновение опустил взгляд, глядя на… Нет, Бакуго не хотел давать себе ложной надежды. Но казалось, Шото слегка наклонился навстречу, расстояние между ними уменьшалось ещё сильнее.       Затем Шото судорожно выдохнул, выводя обоих из транса, и прошептал:       — Спасибо, Кацуки, — на что Бакуго что-то неразборчиво пробурчал. Момент улетучился, и Бакуго вернулся к работе.       С того самого дня Бакуго не мог выкинуть эту мысль из головы. Поэтому они здесь, в автобусе, проезжают мимо стеклянных небоскребов и гигантских рекламных щитов. Улицы были украшены рождественскими декорациями: гирляндами, протянутыми между зданиями, венками, украшающими двери магазинов, огромной елкой со сверкающими лампочками, стоящей возле широкого перехода. Голубые и розовые огоньки едва виднелись в дневном свете, но Бакуго знал — с наступлением темноты они затмят всю улицу.       В любом случае, это было не особо интересно. Через две остановки Бакуго подтолкнул Шото и поднялся с места.       — Наша остановка, — проворчал он, Шото удивленно взглянул на высокие многоэтажки за окном.       — Эй! Похищенный, вылезай с автобуса! — закричал Бакуго, и Шото поспешил за ним.       Их окружали стеклянные здания: одни высокие и прямоугольные, другие необычные и современные, с острыми выступами и углами — каждое выглядело из них дороже другого. Охранники стояли на входах некоторых, но самой большой особенностью квартала были вывески с огромными надписями: красочными и яркими, аккуратными и черно-белыми.       Инновации Хацумэ, FATIMA: Геройское управление и поддержка, Охранное агентство Микито.       — Кацуки, — неверяще произнес Шото, — что мы здесь делаем?       Бакуго не ответил и зашагал по улице, слушая, как Шото топчется сзади. Через пять минут они остановились перед одним из зданий и вошли внутрь.       Агентство GZ&D.       Агентство героев Эпицентр и Деку. Его агентство. Ну, его и Мидории.       Бакуго поднес ладонь к сканеру, поворачиваясь к Шото, который шокировано разинул рот, глядя на мерцающие окна над головой и широкий логотип. Бакуго усмехнулся.       — Впечатлен? — спросил он, не поморщившись, когда сканер уколол палец, чтобы проверить кровь (ему не нужно было, чтобы кто-то типа Тоги пробрался внутрь). Шото еще секунду не отрывал глаз от вывески и встретился с озадаченным лицом Бакуго.       — Это агентство Деку.       — И мое тоже, дебил! — Бакуго ощетинился, готовый вот-вот уйти отсюда. Ну всё, больше Бакуго никогда не будет делать сюрпризы. Но Шото рассмеялся, и он возмущенно вздохнул:       — Тупица, — Шото встал рядом, всё ещё посмеиваясь, стеклянные двери раскрылись, и они вошли.       — Просто он занимает более высокий рейтинг.       — И что? — ухмыльнулся Бакуго. — Флаг ему в руки. Он сейчас в Америке, оставил меня за главного, так что пошел нахер.       Шото приподнял бровь:       — Серьезно? Тогда почему здание ещё не в огне?       — О, ты нарываешься, — проворчал Бакуго.       — На что нарываюсь, Кацуки? — поддразнил Шото. Господи, как же Бакуго ненавидел этого ублюдка, его сверкающие глаза и то, как он произносил имя Бакуго.       Бакуго выдавил из себя:       — На это, — он пнул Шото по ноге, и тот пошатнулся, чуть не упав. Бакуго рассмеялся над его лицом и отвел взгляд.       Озадаченные взгляды стажеров и секретарей, отвлекшихся от работы, встретили его, он весь внезапно побагровел.       — Возвращайтесь к работе, лодыри! — хрипло закричал он, и сотрудники суетливо продолжили свой путь. Он не хотел смотреть Шото в глаза. Тот, в свою очередь, интригующе глядел на него сбоку. Твою мать. Не хватало ещё, чтобы стажеры смеялись над ним. Какой кошмар.       — Пошли, — пробормотал он, и Шото послушно последовал за ним к одному из лифтов. Бакуго нажал несколько кнопок, и лифт начал подниматься над землей. Механический голос озвучил номер этажа, двери раскрылись, и они вышли в огромное серое пространство. Пол, стены, потолок — всё простиралось на сотни метров вперед и, казалось, сделаны из одного серо-коричневого синтетического материала.       — Ну, хорошо, теперь расскажи, что мы здесь делаем, — сказал Шото, делая пару неуверенных шагов вперед.       — Секунду, — Бакуго постучал по небольшому экрану, встроенному в стену, а затем надавил.       Комната внезапно преобразилась: пустой потолок стал голубым небом, стены изогнулись и деформировались в городской пейзаж, бетонные блоки поднялись над землей высоко-высоко. Серая комната в считанные секунды превратилась в офисный район города.       — Какого черта, — ошеломленно произнес Шото.       — Я знаю, — Бакуго подошел к фельдшеру, который смотрел на изменившийся пейзаж, не веря своим глазам. — Деку знает одну сумасшедшую девку, которая работает в сфере поддержки героев, в край долбанутую, но чертовски талантливую. Она получила патент на всё это.       Шото рассеянно кивнул.       — Короче, мы пришли сюда, — начал он, и Шото повернулся к нему, — потому что я не мог перестать думать о том, что ты сказал. Что ты словно сдерживаешь свою причуду внутри.       — И… — продолжил Бакуго, сглотнув, — …после того, как ты спас меня. Ты не знал, что способен заморозить такую большую площадь.       Шото продолжал свердить его взглядом:       — Я не понимаю, Кацуки.       — Это тренировочная площадка, — сказал Бакуго. — Вся комната. Она может… может изменять среду вокруг, и стены здесь ультра-прочные. И я подумал, может ты захочешь испытать свою причуду. Узнать свои пределы.       Шото широко раскрыл глаза, осознав. Тем не менее, он всё ещё выглядел настороженным, и внезапно в голову Бакуго пришла мысль.       — Слушай, половинчатый, твоя причуда принадлежит только тебе, и только тебе решать, что с ней делать, — он серьезно впился в Шото взглядом. — Я… я не хочу заставлять тебя становиться героем или что-то типа того. Ты прекрасный фельдшер, ты намного лучше многих героев, — он занес руку за голову. — Но я решил, ты хочешь увидеть, на что способен. Может, с практикой это будет полезно в полевых условиях? Если, например, кто-то застрял в здании, а лестницы рядом нет? Ты можешь приходить сюда в любое время. Или просто выпустить пар? Ты же…       Его бессвязное бормотание было прервано крепкими руками, обхватившими его торс, и свежим запахом шампуня, когда голова с красно-белыми прядями легла ему на плечо. Тепло чужого тела тянулось к нему. Это простое объятие, но сердце Бакуго билось со скоростью бешено несущегося поезда.       Шото пробормотал ему в шею:       — Спасибо, Кацуки.       Бакуго тяжело сглотнул:       — Ничего такого.       — Заткнись, — ответил Шото. — Это идеально.       Он никак не мог подобрать слов для ответа, поэтому лишь что-то невнятно проворчал и отпустил его. Он постарался не слишком скучать по теплу объятий.       Шото отвернулся и сделал несколько опасливых шагов вглубь комнаты. Слева от него возвышался многоквартирный дом. Лицо у него было бледное и нерешительное, он повернулся к Бакуго, неуверенный.       — Я даже не знаю, с чего начать, — сказал он, постукивая ногой по земле.       Бакуго пожал плечами:       — Ну, не знаю, — он развел руки в стороны, — просто… отпусти и забудь?       Шото залился смехом:       — Ты такой банальный, знаешь? — Бакуго фыркнул.       — Да, мне так говорили, — он скрестил руки на груди и прислонился к стене. — Ну же, Эльза. Покажи себя.       Шото усмехнулся и занес руку в сторону зданий.       В ту же секунду перед ним пронеслась ледяная волна, несущая его в сторону городских лабиринтов. Изморозь расползлась под его ногами, он оглянулся на Бакуго с усмешкой на губах.       — Тогда, давай начнем.       Шото спрыгнул со здания на ледяную горку и с диким криком понесся глубже в фальшивый город. Бакуго оторвался от земли и, оскалившись, последовал за ним. Они мчались по крышам и между зданий с криками и смехом, прерываемыми звоном льда, грохотом взрывов и гулом падающего бетона. Прямо как дети. За исключением того, что их игра была в тысячу раз опаснее. Адреналин и страх кипели в крови Бакуго, смешок непроизвольно срывался с языка. Спустя время Шото начал пытаться оторваться от него, возводя стены и покрывая улицы ледяными глыбами, через которые Бакуго с легкостью перепрыгивал; их бессмысленная гонка вскоре превратилась в самые безумные догонялки в его жизни.       Он сравнялся с Шото на одной из крыш. Тот стоял спиной к нему, запыхавшись, его волосы развевались, пламя вспыхивало в его руке и на лице, но он улыбался немыслимо. Бакуго приземлился рядом, пот прилипал к коже, капал со лба, от глупой радости у него кружилась голова.       Шото повернулся, и Бакуго сказал:       — Сразись со мной.       — Ты уверен?       — Не волнуйся, — усмехнулся Бакуго. — Я буду с тобой помягче, — разномастные глаза потемнели от предвкушения и чего-то ещё.       — Не утруждай себя.       В конце концов, они оба оказались на земле. Бакуго обхватил руками запястья Шото, придавив его к полу своим весом. Они оба тяжело дышали в ритм с глупыми улыбками на потных лицах. Красно-белые липкие локоны Шото как нимб беспорядочно развевались вокруг его головы. Его глаза горели так ярко, что Бакуго казалось, словно жизнь наполняла его, будто само присутствие Шото исцеляло его. Он не мог насытиться этим чувством.       Он был так прекрасен, Бакуго никогда не хотел поцеловать его так сильно.       — Кажется, ты победил, — выдохнул Шото. Его влажные губы изогнулись в улыбке.       — Да, — выдохнул Бакуго, но больше не смотрел в его глаза.       Когда он снова поднял взгляд, Шото смотрел на него с широко раскрытыми глазами, почти не дыша, его щеки заалели. Он напрягся, только захотел встать и извиниться, как глаза Шото опустились на… Боже блядь мой. Это действительно происходит. Шото провел языком по губам, и Бакуго просто снесло крышу.       Не зная, куда себя деть, он медленно наклонился вперед.       Расстояние между ними уменьшалось с каждой секундой. Он был так близко, что чувствовал, как трепещут ресницы Шото, как он мягко прикрывает глаза. Так близко, что ощущал, как сбивается его дыхание. Сжимая запястья Шото крепче, он чувствовал, как учащается его пульс.       Так, так близко.       Звонок телефона разрезал мертвую тишину. Бакуго очень хотел кого-то убить.       Шото смущённо распахнул глаза и нахмурил брови:       — Черт, это у меня. Секунду.       Бакуго слез с него в пылающими щеками, стараясь не выдать разочарования, и лег на спину рядом с Шото, который начал рыться в карманах. Он откашлялся и сел, отвечая на звонок.       — Алло?       Кто бы это ни был, Шото вздохнул и нахмурил брови, но взгляд остался нежным. Почему-то от этого что-то внутри у Бакуго запылало и взъярилось.       — Мама, — ласково сказал Шото, — ты же знаешь, я всегда захожу после обеда. Я принесу.       Бакуго сглотнул.       Ревновать к тяжелобольной маме. Молодец, Кацуки, ты идиот.       Шото пробормотал своей матери ещё пару успокаивающих слов и через пару минут закончил звонок. Между ними повисла неудобная тишина. Что ж, Бакуго действительно не знал, что сказать.       Жаль, что твоя мама позвонила как раз в тот момент, когда мы собирались поцеловаться. Может, закончим начатое?       Если бы только всё было так просто. Вместо этого он выдавил из себя:       — Что-то случилось?       Шото раздраженно фыркнул, ложась на землю возле Бакуго:       — Спрашивала, приду ли я сегодня. И попросила принести новые цветы — старые завяли, — затем он повернул голову к Бакуго и прошептал, — Извини.       — Не переживай, — хрипло ответил Бакуго. Что ещё ему сказать? С каждой секундой ему становилось всё более неловко. Что бы ни было у него в голове, всё улетучилось. Он только что пытался поцеловать Шото, и тот хотел ответить на этот поцелуй. Всё было так чуждо, запутанно и непонятно. Бакуго ненавидел свои чувства. Ему захотелось от них избавиться.       — Тебе, кажется, пора, — пробормотал он, подскакивая на ноги. — К твоей маме, все дела.       Шото нерешительно поднялся, словно хотел сказать что-то ещё, но в последний момент передумал, уставившись на что-то за плечом Бакуго. Искусственный город исчез, и в лифте, несущем их к вестибюлю, воцарилась тишина. Бакуго проводил Шото к автобусной остановке, ему казалось, что он должен что-то сказать или сделать. Когда гудящий автобус подъехал, Шото внезапно развернулся и выпалил:       — Пошли со мной.       Бакуго замер. Автобус распахнул двери.       — Пойти с тобой?       — Познакомишься с моей мамой, — выпалил он. Бакуго вдруг захотелось прочистить уши, потому что он им не верил.       — Ты уверен? — озадаченно спросил он, и Шото кивнул.       — Да, я хочу.       Ну и как Бакуго мог отказаться?       — Хорошо, — ответил он, и Шото улыбнулся, взял его за рукав куртки и торопливо потащил за собой в автобус. Он задержался на мгновение, когда зашел внутрь, но тут же позволил себе расслабиться.       Они зашли в цветочный магазин недалеко от больницы. Внутри было тепло, запах влажной земли и цветочных нектаров окутал их, пока они обходили полки с различными букетами, расставленные во всевозможных вариациях.       — Эй, — Шото указал на цветок. — Похож на тебя.       Это была оранжевая лилия: пышная и большая, её яркие лепестки изящно выгибались наружу. В сердцевине черные пятна сплетались с узором вокруг тычинок на золотых стеблях. Комплимент был таким лестным, что Бакуго стало неловко.       — А этот похож на тебя, — Бакуго показал на толстый кактус в углу. Шото фыркнул и пошел расплачиваться за букет белых ниремберий.       Стоя перед белой дверью, Бакуго, наконец, почувствовал, как сдают нервы. Он повернулся и отошел на пару шагов. Шото озадаченно уставился на него, когда он начал задумчиво расхаживать по коридору, но ему было плевать. Бакуго снова переоценил свои возможности, свои социальные навыки и поставил себя в идиотское положение, и всё из-за половинчатого. Он бросил на фельдшера разъяренный взгляд, но тот только многозначительно приподнял бровь.       Шото пялился на него примерно пять минут, а затем, наконец, сказал:       — Ну, хорошо, что не так?       Бакуго вновь впился в него глазами, Шото закатил глаза:       — Успокойся, ничего же страшного.       — Ничего страшного? — Бакуго резко сунул руки в карманы и сузил глаза. — Я обычно не знакомлюсь с чужими родителями. Это не мое.       Шото нахмурился:       — Тогда иди. Я не заставляю тебя.       — Заткнись, я сделаю это, — съязвил Бакуго, потом понял, что только что сказал, и застонал. Возьми же себя в руки, ублюдок.       Шото удивленно посмотрел на него.       — Не понимаю, почему ты так волнуешься, — Шото прислонился боком к голубой стене. — Она же не будет осуждать тебя.       — Шото, — произнес Бакуго, — не знаю, заметил ли ты, но я не умею общаться с людьми.       — Я тоже. Но вот мы здесь.       Бакуго раздраженно нахмурил брови:       — Ты её сын, — воскликнул он, раздражаясь ещё сильнее, когда фельдшер многозначительно изогнул бровь. — Это совсем другое!       — Не совсем, — ответил Шото. — Мне потребовалось шестнадцать лет, чтобы прийти к ней.       Бакуго прищурил взгляд, затем расправил плечи и подошел к двери.       — Ты балбес.       — Я знаю. Готов?       Бакуго кивнул (нет, он не был). Шото дернул дверную ручку и вошел в комнату. Первое, что увидел Бакуго, был яркий свет.       Комната, если не считать личные вещи, выглядела идентично любой другой палате для пациентов в это отделении: белые стены, кровать у стены, прикроватная тумбочка со стаканом воды и букетом увядших роз на ней. На стене возле кровати висели несколько фотографий, белые занавески колыхались на холодном ветру, последние лучи солнца светили через открытое окно. На кровати сидела женщина, очень похожая на своего сына, с волосами цвета снега. Бледные ресницы обрамляли мягкие серые глаза.       Тодороки Рей приветливо улыбнулась ему и сказала:       — Ты, должно быть, Бакуго, — и почему-то Бакуго стало совершенно легко.       Шото подошел к матери, наклонился к ней, и она поцеловала макушку его головы. Сердце Бакуго сжалось. Ему надо бы позвонить своей маме и поздравить её с Рождеством. Фельдшер распрямился и прокашлялся, указывая на Бакуго, стоявшего позади.       — Мама, это… — он замолчал и повернулся к Бакуго. Тот ответил за него.       — Кацуки, мэм, — осторожно сказал Бакуго, — про-герой.       Её лицо смягчилось ещё больше, она окинула его взглядом, белые локоны ниспадали ей на лицо.       — Кацуки, — бархатисто повторила она, — Я столько слышала о тебе. Рада наконец-то познакомиться с тобой, — От этих слов Бакуго невольно покраснел и отвел глаза. Шото намеренно не смотрел на него, а максимально сфокусировался на букете цветов в руках.       — Мы принесли цветы, мам, — он сменил тему (ублюдок), и она кивнула, улыбаясь белоснежным цветам.       — Спасибо, дорогой. Ты не против поменять воду в вазе?       Шото замялся:       — Мама…       — А пока мы с Кацуки познакомимся поближе, — сказала Тодороки Рей, бросив на Кацуки шутливый взгляд. «О Боже. Его мама — та ещё лиса». Фельдшер, очевидно, подумал о том же и слегка побледнел.       — Мама, — предостерегающе сказал он, — не пугай его.       — Э? Запугать меня? Посмотрим, — усмехнулся он, и Шото посмотрел на него болезненным взглядом.       — Кацу…       Бакуго бесцеремонно сунул ему в руки вазу с увядшими розами:       — Иди за цветочками, двумордый, — он улыбнулся. — Мы с твоей мамой отлично проведем время, не волнуйся.       Шото смиренно вздохнул и пробормотал:       — Скоро вернусь, — и вышел из комнаты.       Дверь закрылась, Бакуго сел на стул напротив кровати.       Напротив матери Шото. Женщина, навсегда запятнавшая его лицо кровавым шрамом. Женщина, чей разум был разрушен героем, которым он раньше восхищался.       Она смотрела на него теплым взглядом, и он чувствовал, будто совершенно не заслуживает этого.       В комнате было холодно: Бакуго поежился, закутываясь в куртку. Рей усмехнулась.       — Извини, — сказала она. — Мне нравится, когда немного прохладно. Зима — мое любимое время года.       — Логично, — Бакуго кивнул. — Зная вашу причуду.       — Шото сказал мне, что поделился с тобой о нас, — Бакуго напрягся — не от нервов, в конце концов, что-то в Тодороки Рей, успокаивало его — а от воспоминаний о той истории. Он кивнул, и уголки её губ приподнялись.       — Скажи мне, ты ненавидишь меня за то, что я сделала с ним?       Бакуго посмотрел на неё и увидел удивительное сходство между матерью и сыном.       Винить себя в том, что стали жертвами.       Он представил, как давит тяжелым ботинком лицо мужчины, окруженное огнем.       — Шото нет, и я тоже.       Рей так ласково смотрела на него, что волоски на его руках встали дыбом. Бакуго был уверен, что они почти интуитивно понимают друг друга, и он не мог понять, что это было, но это чувство словно манило его под воду, чтобы утащить в глубину; бурлило и клокотало под кожей.       — Кацуки, — спросила она, — как давно ты влюблен в моего сына?       Вот, что это было. Отражение его самого в ней. Что же ещё, как не чувство привязанности и заботы к другому человеку? Он, кажется, должен был удивиться новому открытию, но оно довольно хорошо вписывалось в его внутреннюю головоломку.       Тодороки Рей любила своего сына, и Бакуго Кацуки тоже.       Как банально. Бакуго ответил:       — С того дня, как он назвал меня идиотом, — он очень хотел выйти в окно в этот момент, но Рей засмеялась.       Через несколько минут Шото появился в дверях, он выглядел так, словно пробежал марафон: одежда и волосы в беспорядке, ваза крепко сжата в руке.       — Что я пропустил? — он вытер лоб свободной рукой. — Кацуки, что она сказала?       Бакуго усмехнулся, глаза Рей сверкнули.       — Ничего такого, — ответил он, глядя в красное лицо фельдшера. Боже, как он любит его. Этот глупый идиот со своими нелепыми разноцветными волосами, теплыми улыбками, странным чувством юмора и невероятной способностью винить себя во всем. Бакуго был по уши влюблен в него.       — У нас с твоей мамой много общего.