even if i die (it's you)

      Бакуго испытывал влюбленность раньше.       Да, как бы редко это ни случалось, даже Бакуго преисполнился своей долей физического влечения в подростковом возрасте. Он винит в этом бушующие гормоны, но должен признать, что в этом имелась и его слабость к талантливым, красивым людям. К несчастью, для Бакуго-подростка в ЮЭй было полно таких людей, из-за чего он провел много времени в постоянном сексуальном отрицании. Не то, что он бы порекомендовал. Однако дело было в том, что, несмотря на свою эмоциональную неопытность, Бакуго был способен чувствовать вожделение. И ни один из его прошлых опытов не объяснял что, черт возьми, он чувстовал к фельдшеру.       После ужасного инцидента с аэрохоккеем и убитого мыслями о голых бабках стояка (Не то, чтобы Бакуго эйджист, просто он был геем. Это он признал с помощью своих друзей после многих лет внутренней гомофобии и самопознания), он понял, что его чувства к своему приятелю перешли все границы простой дружбы. Теперь он не мог точно определить, когда теплое чувство в груди от «платонически приятного» перешло в «я ничего не понимаю, но мне нравится каждая частичка тебя». Было откровенно неловко, что прозрение снизошло к нему именно таким способом. Бакуго не понимал, что это за чувство, кроме того, что оно сопровождалось трепетом в животе, учащённым сердцебиением и желанием заправить прядь волос Шото за ухо, когда та падала ему на глаза.       Конечно, раньше у него были и временные сексуальные влечения: Бакуго избавлялся от них либо агрессивным сеансом дрочки, либо просто путем избивания этого человека. Но они были недолгими, легкообъяснимыми и совершенно случайными (Бакуго не мог смотреть Аояме в глаза неделями после нежеланного мокрого сна). И они не имели никакого отношения к нынешней ситуации. Сейчас в этом новом чувстве не было ничего случайного или нежеланного. Оно было мягким и приятным, и Бакуго хотел большего. Не то чтобы его мысли не затрагивали физического аспекта в принципе. Бакуго было всего двадцать с хвостиком, ему позволено думать о том, какие на вкус губы Шото, как бы тот хватал воздух губами в его темной спальне или невольно менял температуру воздуха вокруг себя.       Но назвать это чем-то настолько простым, как сексуальное влечение казалось неправильным, поэтому его вопрос остался без ответа.       Были и более тяжкие, «больше-чем-дружба» порывы, которые и так Бакуго ненавидел всем существом, а после их преодоления ненавидел ещё больше. Потому что ему, конечно, приходилось с ними мириться. У него почти не было друзей в ЮЭй. Нарушать и без того хрупкий баланс было бы просто глупо, отвлекало бы их от цели становления героями и рано или поздно ни к чему бы ни привело.       По крайней мере, так себе говорил Бакуго, когда после долгих вспышек гнева и отстранения от социума признался Киришиме.       Киришима был добрым, в него легко было влюбиться. Между ними протянулись взаимные узы доверия и уважения, которых Бакуго никогда прежде не испытывал. Он захотел позволить чувству безопасности захлестнуть его, но затем понял, что тонет в нем. Последующие месяцы оказались самым затяжным и худшим периодом одиночества. В конце концов, Киришима стоял перед ним, усталый и со слезами на глазах, а Бакуго прошел через слишком тяжкое чувство вины и слишком много бессонных ночей, чтобы лгать ему. Они поговорили об этом, и Киришима — глупый, бескорыстный, добрый Киришима — предложил ему поцеловать его, если это поможет. Бакуго чувствовал только стыд и неправильность этой ситуации, и всё вдруг закончилось. Они просто обнялись. Им больше не нужно было говорить об этом, как будто за последние несколько месяцев ничего не произошло. Бакуго не мог поверить своей удаче.       История с Шото была новой и ещё хрупкой, но смутно знакомой. За исключением того, что он не чувствовал ни ненависти, ни желания разорвать это в клочья. Хорошие моменты были чем-то новым: как ощущение легкости и ком в горле, когда Шото смеялся; как во время патруля замечал что-то и мгновенно думал о разномастных глазах; как от пятнышка соуса на щеке Шото ему хотелось поцеловать его. Вместо вины и отвращения его наполняли искры и надежда, что, возможно, однажды. Он никогда не испытывал подобного, все предыдущие чувства и опыт казались пустым звуком по сравнению с этим.       Они по-прежнему виделись несколько раз в неделю, чаще в больнице, чем на поле боя. Крупные нападения почти прекратились. Это означало больше времени для визита к детям, которые стали для Бакуго как младшие братья и сестры, которых у него никогда не было. Его агентство вторило о том, какую хорошую рекламу приносят его посещения. Он поднялся на две позиции в топе популярности. Но Бакуго не мог думать о пиаре или месте в рейтинге героев, когда Хеджин немного поправилась и могла навестить свою бабушку на неделю. Бакуго-подросток счел бы это абсурдом, но жизнь и, видимо, фельдшеры меняют тебя.       Она прощалась с другими детьми в палате, самые младшие сквозь слёзы говорили ей: «Возвращайся скорее, Хе-чан». Шото и Бакуго провожали её, она повернулась к ним с заплаканными глазами и обняла так крепко, как только могла.       — Я буду скучать по тебе, — пискнула она, и Шото нежно погладил её черные пряди.       — Мы увидимся, когда ты вернешься, не волнуйся, — он аккуратно приподнял её подбородок. — Эй, Хе-чан, не плачь. Передай бабушке привет от меня.       Хеджин потерла глаза кулачками и хрипло ответила: — Хорошо, — затем повернулась к Бакуго. Она застенчиво взглянула на него, стоя с костылем под мышкой, словно не знала, как попрощаться с Героем номер Семь. Бакуго громко усмехнулся и развел руки в стороны.       — Эй, что такое? Если обнимаешь меня в палате, можешь сделать это и тут.       Хеджин улыбнулась и бросилась к нему, обвив его своими тощими руками, а Бакуго мягко взял её за плечи.       — Береги себя, мелкая, — буркнул он, и Хеджин кивнула, не отрывая лица от его живота. Она отстранилась и заковыляла по ступенькам больницы. Мешковатая куртка делала её и без того крошечную фигурку ещё меньше. Она остановилась возле ждущего её такси и помахала им рукой. К горлу Бакуго подкатил ком, и он перевел взгляд на Шото.       Лицо фельдшера светилось от радости. Самая искренняя улыбка играла на его губах, Бакуго подумал, что он еле сдерживается, чтобы не улыбнуться ещё шире. Его глаза блестели, в них читалась гордость и нескончаемое удовольствие. Он выглядел абсолютно счастливым.       Это был самый любимый вид Бакуго, от которого сердце подпрыгивало на месте. Он не мог отвести взгляд и просто смотрел на него.       — Это, — тихо сказал он, — самое лучшее. Когда я им больше не нужен.       Это было так противоречиво. Человек, полностью отдающий себя любимому делу, процветал, когда был не нужен. Это было похоже на обратный синдром Мюнхгаузена*. Пускай первой реакцией Бакуго был гнев и чувство несправедливости на то, что Шото всегда обречен быть брошенным, но не мог злиться, когда тот излучал такое счастье. Он сглотнул ком в горле.       — Разве это не одиноко?       Улыбка Шото стала ещё шире, он залился беззаботным и радостным смехом: — Конечно. Но это ради благого дела, не так ли?       Он повернулся к Бакуго, глаза его блестели. Бакуго не мог подобрать слов, чтобы описать, что творилось в его сердце.       — Кроме того, — продолжил Шото, — рядом с тобой мне уже не так одиноко.       И, как будто он не сломал мозг Бакуго одним предложением, он отвернулся, выдохнув морозный пар. Он поежился, обхватив себя руками, но всё ещё выглядел удовлетворенно и безмятежно. Он готов быть покинутым ради правого дела. Он улыбался перспективе одиночества, если оно означало чье-то благополучие.       — Говорят, в выходные пойдет снег, — он улыбнулся. В последнее время он делал это всё чаще. — Ещё рано, но я надеюсь на это. Мне нравится снег.       «Мне нравишься ты», — рассеянно подумал Бакуго, не отрывая взгляда от его лица. Он заворожил Бакуго настолько, что тот не знал, что делать. Они ещё немного постояли, глядя, как мимо проезжают машины и шелестят листья.       В пятницу вечером первые снежинки плыли по воздуху, усеивали улицы и автомобили, пока Бакуго ежился под вязаным одеялом в квартире Ашидо.       Это был ежемесячный киномарафон отряда Бакуго, который сам Бакуго в прошлый раз пропустил. Они проводили их уже два года, без перерывов, после того, как Серо вернулся из Испании два года назад. Однажды, празднуя второй год их традиции, они так нажрались, что всё, что помнил Бакуго, это то, как Каминари пытался испечь пирожные на радиаторе. Лишь по чистой удаче они не спалили квартиру, но здание, в котором жила Ашидо, было каким-то супер-особенным (она выбрала его, чтобы ничего страшного не случилось, если она случайно обольет всю квартиру кислотой). Это, безусловно, было лучшее место для безумных вечеринок про-героев.       Однако в этот раз у Бакуго были более насущные проблемы, чем пирожные, или, как выразилась Джиро: «Обсудить любовные проблемы».       Черт возьми.       Но, честно, он едва ли переступил порог, как его схватил ухмыляющийся Каминари.       — Хее-ей, Бакубро, — он многозначительно приобнял Бакуго за плечи. — Мужик, дружище, как ты?       Джиро высунула голову из кухни: — Эйджиро рассказал ему о твоем свидании, — она надула жвачку, Бакуго побледнел и услышал, как Киришима кричит:       — Прости, Кацуки, я проболтался!       — Рад слышать, что вы распоряжаетесь деталями моей личной жизни как вздумается, — рявкнул он и сбросил руку Каминари с плеча. Он снял куртку и подошел к вешалке. Джиро опять высунулась из дверного проема, приподняв бровь.       — Бро, ты ни разу не был на свидании. Дай человеку порадоваться.       — Да ладно тебе, Кацуки. Не будь таким занудой, — Каминари снова схватил Бакуго за руки. — Давай, поведай мне, кто этот счастливчик?       — Эй, у тебя тоже вообще-то не было никаких интрижек, — ответил Бакуго Джиро. — И, Каминари, если ты не уберешь свои руки, я их тебе сейчас оторву.       — Это потому, что я уже три года подряд в отношениях, — закатила глаза Джиро.       — Я только на прошлой неделе приклеила обои в коридоре, Кацуки, — предупредила Ашидо из другой комнаты.       — Бакубро! — спотыкаясь, зашел Серо и широко улыбнулся.       Бакуго завыл. Это будет долгая ночь.       Он не мог сдержать ухмылку.       Как и было обещано, Бакуго приготовил ужин. Как из чувства вины, так и для уменьшения риска пожара на кухне. Впадать в привычную рутину из обыденной жизни и готовки под рождественские мелодии на кухне Ашидо, слушать споры Каминари и Джиро об этой же музыке, смеяться над шутками — Бакуго скучал по этому.       Его семья, состоящая из кучки идиотов, ничем не отличалась от его настоящей семьи и превращалась в кровососов, когда дело доходило до его личной жизни. Они сидели за столом, уже раскладывая еду по тарелкам.       — Итак, Бакуго, — пролепетала Ашидо, — мне тут птичка нашептала, что ты хочешь поговорить о чем-то сегодня вечером.       — Это начинается на «маль» и заканчивается на «чик», — добавил Серо. — Если тебе интересно.       Бакуго сунул в рот ложку брокколи и начал жевать, представляя, что брокколи это голова Киришимы.       — Я убью тебя, — прорычал он, и Киришима надул губы.       — Бро, послушай, мне очень жаль, — вздохнул он. — Но в мою защиту, ты сказал, что хочешь поговорить об этом.       — При других обстоятельствах, придурок, — Бакуго смущенно набил рот рисом. Серо понимающе похлопал его по плечу.       — Кацуки, — серьезно сказал он, — ты же знаешь, что можешь доверить нам всё, что угодно, верно?       Он сглотнул. Об этом он уже догадался, иначе бы уже выскочил за дверь, а не сидел за столом.       — Да, я знаю, — проворчал он, и Серо улыбнулся снова. Они на мгновение оставили эту тему и вернулись к обсуждению других событий, произошедших за последний месяц. Затем Бакуго заговорил снова.       — Мне просто нужна помощь, чтобы разобраться… в этом, — медленно процедил он сквозь зубы. Все пятеро повернулись к нему, Киришима нарушил молчание:       — И это?..       Бакуго фыркнул: — Ну знаете, — он раздраженно указал на свою голову, — это, — Киришима ахнул.       — Ах да, твой эмоциональный блок, — сказала Джиро, даже бровью не повела в ответ на убийственный взгляд Бакуго. — Я так понимаю, ты уже прошел стадию категоричного отрицания чувств.       — Я должен услышать это своими ушами, — прошептал Киришима, и Каминари чуть не поперхнулся водой.       — Да, — он раздраженно развел руки. — Но типа, я хочу быть с ним или это просто возбуждение?       Джиро медленно моргнула: — Ладно, — сказала она, — ты хочешь быть с ним или это просто возбуждение?       Хм.       Бакуго нахмурился, погрузившись в свои мысли. Он уже провел этот процесс у себя в голове, но обсуждать это с кем-то по-настоящему совсем другое. Это усмиряло водоворот мыслей в его голове и к лучшему, и к худшему.       — Я думаю, — медленно начал Бакуго. — если бы это было просто физическое влечение, я бы не был так счастлив рядом с ним всё время.       Как же банально это было. Он убьет любого, кто лишний раз напомнит ему об этом, но отрицать очевидное уже не имеет смысла.       — Что в нем делает тебя счастливым, Кацуки? — осторожно спросила Ашидо. Бакуго изо всех сил старался не покраснеть как подросток. С треском.       — Мне нравится видеть, как он улыбается, — он пожал плечами, пытаясь отвлечься от своего разгоряченного лица. Мгновение спустя он вскинул голову, осознав, что за столом воцарилось мертвенное молчание. Все пятеро изумленно смотрели на него. Бакуго смущенно ощетинился: — Что?       В наступившей тишине можно было услышать, как падает булавка. Его друзья уставились на него с отвисшими челюстями. С губ Каминари свисала недоеденная лапша. От кого-то пахнет дымом или это он?       — Кацуки, — мрачно сказал Киришима. — Ты серьезно втрескался.       Собиралась ночь, ветер и снегопад всё усиливались, сверкающие белоснежные покрывала укутывали улицы. Снег искрился на окнах и тротуаре внизу, облепляя унылую серость зимним пейзажем. Джиро в конце концов, позволила Каминари включить в гостиной каверы рождественских песен на пианино. На экране шли финальные титры, все шестеро сгрудились у мягкого серого дивана перед телевизором. Вокруг были разбросаны пустые бутылки из-под вина и миски с зернами попкорна на дне. Бакуго вытянул ноги вперёд, одна из них лежала у руки Ашидо, другая на коленях спящего Каминари. В голове плыл приятный туман, ему хотелось закрыть глаза и заснуть прямо здесь. Другие уже опередили его. Он провел взглядом своих друзей, укрытых одеялами, мелодии пианино тихо звучали на фоне. Он вздохнул, позволив себе укрыться в нежности и безмятежности, и откинулся на спинку дивана, ощущая, как тепло разливается по всему телу.       Ашидо легонько ткнула его в ногу и прошептала: — Эй, Кацуки?       — Что, Аш? — пробормотал Бакуго, чувствуя, как она поудобнее устраивается подле дивана, подвинув его ногу.       — Расскажи мне о том парне, — спросила она, и Бакуго фыркнул.       — Он фельдшер, — ответил он, на что Ашидо проворчала: «Скучно». Смешок слетел с его губ. — Что ты хочешь знать? — спросил он. Он уже чувствовал себя спокойно от вина, искры тепла и приятного воодушевления накрыли его при мысли о Шото.       — Какой он?       — Он тупица, — Ашидо разразилась хохотом.       — Похоже, это твой тип, — поддразнила она, уткнувшись в его ногу. Бакуго усмехнулся. — Как его зовут?       — Он… — Бакуго вдруг замялся. Внезапно осознание ледяными когтями вырвало его из уютной атмосферы, словно он внезапно проснулся ото сна. — Я не знаю.       Ашидо резко повернулась к нему, глядя снизу вверх настороженным взглядом.       — Ты не знаешь?       Бакуго сглотнул, внезапно ощутив, как холод пронизывает его с ног до головы, тревога прожигает дыры в его самооценке с каждой мимолетной мыслью. Даже музыка не могла выдернуть его из внезапного всплеска адреналина и сомнений, сочащихся по венам.       — Он назвал мне свое имя, — почти шепотом произнес он, и Ашидо нахмурилась.       — Кацуки, — напряженно начала она, — тебе не кажется это немного подозрительным? Как давно вы знакомы?       — С августа, — прошептал Бакуго.       — Тогда почему ты уже почти влюблен в него, а он не доверяет тебе даже свое имя?       Бакуго не был чувствительным человеком. Порою он слишком остро реагировал и имел склонность раздувать драму из ничего, но только потому, что у Бакуго гадкий характер, а не потому, что он держит личные обиды. Обычно он довольно хорошо не реагировал на слова, обращенные к нему (это не значит, что он не способен выбить всю дурь из человека), но слова Ашидо пустили по нему волну мурашек. Ледяные иглы пронзали его легкие, мышцы и горло. Он думал только:       «Он мне не доверяет. Он мне не доверяет».       Иногда Бакуго гордился, каким человеком он стал. Гордился, что почти избавился от демонов, с которыми сражался, и своей плохой репутацией.       В эти моменты он даже не знал, изменился ли он вообще.       Рука на его колене вырвала его из мыслей, и Бакуго вдруг понял, что его взгляд остекленел. Чертово вино.       Ашидо смотрела на него мягко и обеспокоенно, чуть ли не жалостливо. Бакуго захотелось встать с дивана и уйти.       — Кацуки, — сказала она, — обещай мне, что будешь осторожен. Мы не хотим, чтобы тебе причинили боль.       И её слова… её слова звучали в его голове невероятно фальшиво: — Он не стал бы, — тихо, но уверенно сказал Бакуго. — Он не станет.       Взгляд Ашидо смягчился ещё немного, но рука на его ноге стала тяжелее: — Обещай мне. Поговори с ним.       Бакуго сглотнул и ответил: — Хорошо.       Когда на следующее утро он уходил, казалось, что Ашидо обнимает его чуть дольше обычного.       Снег шел всю ночь, теперь, когда солнце медленно поднималось над горизонтом, его лучи освещали белые одеяла, облепившие мир как мягкая вата. Снег был мокрый и тяжелый. Солнце ползло вверх, температура медленно, но верно поднималась выше и выше. Настроение Бакуго было вконец испорчено водой, пропитавшей его ботинки, пока он шел домой с головой, полной путаных мыслей и тяжелым осадком внутри, которого не было ещё день назад.       Не то чтобы он думал, что Шото не доверяет ему (он сказал, что доверяет, тупица, зачем ему лгать), но он не мог не чувствовать себя загнанным в тупик от разговора с Ашидо. Бакуго почти осознал свои чувства, но ещё даже не знал его имени. Молодец, Кацуки, он, возможно, связан с каким-нибудь серийным убийцей.       Проблема заключалась в том, что он не понимал, как отреагирует, если узнает. Что, если его друг окажется сыном кого-то из Лиги? Что тогда?       Больше всего его пугало то, что не решался ответить на этот вопрос. Он ненавидел это. Герой не должен колебаться, и всё же…       Слова Ашидо мелькнули у него в голове. Почти влюблен. Бакуго громко рассмеялся над таким абсурдом. Он не может влюбиться, даже не заметив этого.       «Откуда тебе знать», — прошептал злобный голос в его голове и исчез так же быстро, как и появился.       Остаток дня Бакуго провел в своей квартире, используя свободное время для работы над отчетами. Ближе к вечеру температура упала вновь, поднялся ветер, завывая вокруг многоквартирного дома. Телевизор работал на фоне, пока Бакуго готовил себе ужин. Краем уха он услышал предупреждение о том, что снегопад может перерасти в настоящую метель.       В воскресенье утром Бакуго проснулся в пять утра от сигнала тревоги.       Ему потребовалось три секунды, чтобы сбросить с себя одеяло, схватить телефон и, придерживая его в сгибе плеча, пойти доставать свой геройский костюм.       — Эпицентр на связи, — голос Бакуго был звонким, словно он не спал всего мгновение назад. Таких сигналов не было уже несколько месяцев.       — Эпицентр, доложили, что на шоссе номер шесть около каналов замечен злодей, — ответил сотрудник агентства, его голос перебивался помехами. — Причуда — что-то вроде усиления силы и увеличение размеров, несколько гражданских под угрозой.       — Буду там через пять минут, — сцедил Бакуго, натягивая зимний костюм. — Что-то ещё?       — Из-за снега аварийным службам трудно проехать на место, — что-то внутри у Бакуго дернулось от этих слов. — Извините, сэр, там может быть грязно.       Ухмылка поползла по его губам.       — Я никогда не боялся испачкаться, — ответил Бакуго и распахнул дверь своей квартиры.       Снаружи творился, мягко говоря, ад. Ветер бил по щекам и осыпал снегом и кусочками льда, размывая мир до непонятных серых и светло-серых пятен. Дороги были покрыты слоем бело-серой грязи, мокрый снег цеплялся за ноги. Оценка времени в пять минут вдруг показалась Бакуго слишком самоуверенной. Он понял, почему именно ему позвонили из агентства — другим потребуется слишком много времени, чтобы добраться до места в такую погоду. Даже со взрывами, поднимающими его в воздух, ветер сбивал его с курса. Он двигался зигзагами, пытаясь следовать за точкой на GPS, прикрепленном к руке.       После почти двух месяцев затишья Бакуго не понимал, зачем атаковать шоссе. Шоссе было главным маршрутом для проезда в центр, но ничего особо важного в четырехполосной дороге и прилегающем водном канале не было. Даже если бы злодей хотел достигнуть максимального радиуса разрушения, в такую погоду трафик движения снизился.       Но откуда Бакуго знать? Злодеи просто идиоты, и когда он прибыл на место, то увидел своими глазами ещё больше оснований это полагать.       Злодей размером примерно с двухэтажный автобус и какой-то звериной внешностью разорвал большую часть дороги на куски бетона, арматурные стержни торчали вокруг. Несколько невезучих водителей остановились перед ямами, несколько вышли из своих машин и сжались под пронизывающим ветром и дождем на обочине. Краем глаза он заметил, что под одной из бетонной плит разбилась машина. Когда Бакуго подошел поближе — не так осмотрительно, как хотелось бы, при таком сильном ветре — покрытый мехом злодей выгнул спину и завыл.       Идиот с комплексом диснеевского злодея. Бакуго выстрелил ему в лицо точечным взрывом.       К сожалению, этого было недостаточно, потому что, конечно, у ублюдка было какая-то причуда укрепления тела. Он быстро повернулся к Бакуго и зарычал, замахнувшись кулаком ему в голову. Что, черт возьми, за причуда у этого парня? Он оттолкнулся от земли, целясь в его грудную клетку, но ему пришлось уклониться в сторону, когда волосатая рука пронеслась к нему.       Через некоторое время Бакуго начала раздражать борьба с этим ублюдком.       Нескончаемый снегопад мешал ему видеть откуда пойдет атака и куда ему направлять свои взрывы. Ледяные порывы ветра швыряли его из стороны в сторону. Совсем не помогало то, что к злодею нельзя было подобраться слишком близко из-за гигантских кулаков и когтей, размером со всю ванную комнату Бакуго. Поэтому Бакуго держался дальней дистанции, стреляя в него, пока руки не заныли от утреннего холода.       Нечеткое, серое солнце выглядывало из-за размытого горизонта, краем уха Бакуго услышал сирены скорой помощи, что немного успокоило его. Перед глазами на секунду мелькнул автомобиль, застрявший под бетонным блоком. Бакуго взмыл в воздух, приземлившись за одним из вырванных кусков дороги. Он выстрелил в камень, не обращая внимания на ноющую боль в руках. Взрыв направил осколки камня и металла в злодея, отчего тот закричал в агонии, когда те пробили его кожу. Оранжевые зрачки встретились с его, когда зверь поднял над собой бетонную плиту, открывая Бакуго идеальное место для удара.       — Сдохни, ублюдок, — закричал он и пальнул прямо в грудь злодея, как раз в тот момент, как тот швырнул кусок дороги.       Злодея отбросило назад взрывной волной, он врезался в грязную, заснеженную дорогу и больше не поднимался. Бакуго тяжело дышал, сгибая окоченевшие пальцы, а затем повернулся, ища глазами, куда врезался обломок бетона.       Когда он увидел, его сердце ушло в пятки, и он прошипел: — Черт.       Кусок вырванной дороги был размером с большой автомобиль и сейчас застрял на железнодорожных путях, проходивших по другую сторону канала. Машинист никак не заметит его сквозь такую метель в раннее утро. Снежная жижа делала рельсы скользкими, а тормозной путь длиннее. Они столкнутся с бетоном, даже не поняв, во что врезались. Бакуго без лишней мысли помчался к дороге.       Но, видимо, зря.       Он ненавидел сражаться на холоде. Причуда Бакуго использовала его пот. Он содержал нитроглицерин, который подпитывал его взрывы и бла-бла-бла… научная херня. Проще говоря, если Бакуго не потеет, его причуда бесполезна. Бакуго заказал зимний костюм, способный накапливать и хранить его пот, но и у этого запаса есть предел, а он не потел в этой штуке с прошлого года. И в ледяной буре, сражаясь со злодеем, этот запас кончается неимоверно быстро.       Дело в том, что он был на грани, а ему нужно было подорвать целый кусок дороги с железнодорожных путей.       Он направил ладони к скале и взмолился — впрочем, в этой «молитве» было слишком много мата — любому божеству, готовому услышать его, чтобы поезд не появился в этот самый момент.       Но этого не произошло. Он подъезжал, сигналя менее чем в ста метрах, как раз в тот момент, когда дрожащими руками он подорвал последний кусок. Желтый свет фар, приглушенных падающим снегом, слепил глаза. Кожа на его ладонях высохла, стала тонкой, как бумага, и последним взрывом он успел отбросить себя в сторону.       С одной стороны, это был успех, этого отчаянного взрыва было достаточно, чтобы увести его из-под поезда. С другой, сейчас он летел в воздухе прямо над каналом с ревущими ледяными водами. Это было не слишком высоко, около четырех метров, но настоящей проблемой были сильные течения, которые унесут его под воду, стоит ему только коснуться её поверхности.       У Бакуго было достаточно времени, чтобы подумать: «Это будет адски холодно» и «Интересно, как далеко мой замороженный труп унесет вода».       Внезапно он врезался в твердь.       Боль пронзила его правое плечо и ногу — он определенно что-то сломал — он застонал в агонии и перевернулся на спину, чтобы лечь на… лёд? Сквозь туман, вызванный болью, он приподнял голову, чтобы взглянуть, на что приземлился.       Бакуго видел странные случаи. Он видел невероятные причуды, но все они были вызваны людьми, и он никогда не видел, чтобы природа сотворила что-то настолько невозможное как заморозка бушующего водного канала в считанные секунды. Он был уверен, это не тот лед, над которым он пролетел, устремляясь к железнодорожным путям. Из-за снега он не мог сказать точно, но казалось поверхность канала заледенела полностью. Белый и синий простирался до куда только могли достать глаза.       Да, чертовски странно.       Он ещё думал об этом, когда спасательная бригада прибыла через несколько минут и ему помогли выбраться и залезть в машину скорой помощи. Он смутно узнал синеволосую женщину, обычно работающую с Шото. Тревога на секунду пронзила его, но Бакуго был слишком сонным от обезболивающих, чтобы понять почему.       После того, как его доставили в больницу, его раны быстро вылечили с помощью причуды одной из медсестер. Остальные начали сами восстанавливаться, как только он согрелся. Через некоторое время его выпустили и отправили отдыхать остаток дня. Бакуго бродил по коридорам, когда мимо него прошла та же синеволосая женщина. Он протянул к ней руку.       — Эй, — хрипло сказал он, и она озадачено посмотрела на него. — Где Шото?       Её взгляд смягчился, она провела худой рукой по своим вьющимся волосам: — Он у своей матери в психиатрическом отделении. Вас провести? — спросила она, и Бакуго задумчиво покачал головой. Она кивнула и ушла дальше по коридору. Бакуго стоял как вкопанный       Навещает свою мать.       Мать Шото лежит в больнице?       Его шаги были тихими, но мысли оглушительно громкими.       Значит, матери Шото назначили долгосрочное лечение. Вопросы один за другим проносились в его голове. Как давно она здесь? Неужели она была тут всё это время? Почему он ничего не сказал?       Не в характере Бакуго чрезмерное любопытство. Но этот новый, жизненно важный аспект личной жизни Шото, который так долго был скрыт от него и раскрылся совершенно случайно, теперь осколками вонзился в его череп и разнял кусочки паззла о фельдшере, которые ему удалось собрать. Это оставило его беззащитным, с пустыми руками и неоправданно, необъяснимо взбешённым.       Потому, черт возьми, он выплакался этому ублюдку о своей неуверенности в себе в этой самой больнице, даже не зная, что его мать находится в этом же здании. Дружба — это взаимодоверие, и Бакуго никогда не интересовался банальными вещами, а теперь чувствовал себя паршиво и противно от того… как будто ему нельзя доверять. Может, так и было. Блядь.       Эта мысль ранила сильнее, чем он думал.       Он остановился у светло-голубой стены, грудь тяжело вздымалась после того, как он практически бежал по лестнице. Бакуго задумчиво зашагал по широкому коридору, слева от белых дверей висели таблички: аккуратными черными буквами были написаны имена обитателей палат. На одной из них было имя самой большой тайны его друга. Чувство вины почти заставило его уйти обратно. Но встревоженный голос Ашидо в закоулках его сознания кричал, что Бакуго заслуживает знать.       Он сел на стул, скрестив руки на груди, и принялся ждать.       Через пятнадцать минут Шото вышел из двери подальше по коридору, справа от Бакуго.       — Знаешь, что самое смешное? — Бакуго медленно втянул в легкие стерильный воздух. Шото подпрыгнул, потрясенно обернувшись к нему. На его лице быстро выразилось что-то вроде вины.       — Бакуго? — почти стыдливо спросил он. Это только сильнее злило его.       — Забавно, — продолжил он, не сводя взгляд с синей стены перед ним, под ладонями стало собираться тепло, — я понял, что знаком с тобой уже три месяца, но до сих пор не знаю твоего имени.       Шото вздрогнул и что-то темное внутри Бакуго от этого зрелища прошептало: «Да, хорошо». Фельдшер сглотнул, проводя рукой по волосам, путая красно-белые локоны.       — Черт, — вздохнул он. — Бакуго, ты… пойми, это не было чем-то личным.       — Неужели? — Бакуго встал на ноги, вцепившись в него яростным взглядом. — Не буду врать, это максимально личное.       Плечи Шото напряглись, но Бакуго не дал ему ответить.       — Твое имя. Не говоря уже о том, что твоя мать лежит в больнице. Это достаточно личное, — горький смех слетел с его губ. — Что, не доверяешь мне? Думаешь, я буду издеваться над тобой или что-то ещё?       Шото вскинул голову, отчаянно сказав: — Нет, я хотел…       — …сказать мне? — перебил Бакуго, его голос сочился гневом. — Но ты этого не сделал по какой-то неизведанной причине, о которой ты тоже, видимо, не расскажешь. Так что не утруждай себя этим просто потому, что я злюсь.       — Бакуго, прости меня, — выдавил из себя Шото.       — Побереги это, — ответил Бакуго. — Приятно узнать правду.       Он повернулся, чтобы уйти, грудь болела, горло жгло. Не смей плакать, ублюдок. Он сделал около десяти шагов, прежде чем Шото окликнул его, нерешительно, но отчаянно.       — Это не радостная история, — сказал он, и Бакуго застыл. Он не обернулся, но Шото продолжил. Его голос был прерывистым, почти смиренным и печальным.       — Я… Я хотел сказать тебе. Но не мог.       — Почему? — прохрипел Бакуго.       Он ненавидел как звучал его голос. Как он давился словами.       Шото глубоко вздохнул у него за спиной.       — Я боялся, — тихо сказал он. — И я всё ещё боюсь… что ты будешь смотреть на меня по-другому.       Бакуго обернулся, дурное предчувствие подкралось к нему.       — Как? — он спросил, даже не зная, хочет ли услышать ответ. Он не хотел, чтобы что-то менялось, не нуждался в этом.       Шото устало улыбнулся. Синяки под его глазами стали ещё заметнее.       — Боюсь, что ты начнешь жалеть меня, — криво признался он, Бакуго почувствовал, как ледяные когти слегка отпустили его сердце, и оно забилось вновь, свободно, без опаски. Жалость всегда лучше страха.       — Не знаю, заметил ли ты, — Бакуго захлебывался словами, — но мне не хватает жалости.       Шото усмехнулся, и напряжение в его плечах взмыло, словно стервятник, и испарилось.       — Да, — он смотрел на Бакуго нечитаемым взглядом, — Да, хорошо.       Он, казалось, взял себя в руки, шумно выдохнул, затем расправил плечи и поманил Бакуго за собой.       — Давай, пойдем в другое место.       Бакуго последовал за ним.       Они оказались у самой крыши. Снегопад прекратился, послеполуденное солнце заливало окна золотистыми, алыми и розовыми лучами. Пол и стены купались в кораллах и золоте, тлеющие угольки вспыхивали в красных локонах Шото, когда они шли по извилистым коридорам. Они остановились посреди стеклянного перехода между отделениями больницы. Под ними находился сад, снег украшал деревья, оранжевые расчищенные дорожки змейками тянулись по земле. Шото повернулся лицом к стеклу, свет превратил его голубой глаз в мерцающий бриллиант, а серый в жемчужину, переливающуюся всеми цветами радуги. Он начал говорить.       Он рассказал Бакуго о человеке — о герое.       Герой, не преуспевший в своей карьере, решившийся передать эту цель следующему поколению. Герой, позволивший своим неудачам довести себя до безумия. Человек, чья кровь текла в жилах Шото, но который никогда не ассоциировавшийся со словом «отец». Человек, настолько отравивший понятие героев, что Шото возненавидел их всеми фибрами души.       Он рассказал Бакуго о браке яда.       Этот человек устроил брак ради причуд. И следствие, результат этого — дети. В его глазах все они были неудачными, пока не появился Шото, чья левая сторона принадлежала этому человеку, а правая — его матери. Он был воспитан, чтобы стать идеальным героем, тренировался без устали каждый день с того самого дня, как появилась его причуда. Он не был ребёнком — он был расходным материалом, сырьем, требующим быть доведенным до совершенства.       Он рассказал Бакуго о своей матери.       Она была доброй, нежной. Её волосы были белоснежными, как и с его правой стороны. Этот брак разъедал её рассудок, медленно, но неумолимо, пока он не поглотил её. Страх, горе и боль превратились в безумие, и однажды она не могла не видеть лишь тьму во всем, чего касалась его рука.       Он рассказал Бакуго о своем шраме.       Его мать вылила кипяток ему на лицо, на левую сторону — его сторону — и с тех пор находилась в больнице.       Шото провел пальцами по краю сморщенного шрама.       — Это не её вина, — прошептал он, — только его. Всё в нем уродливо.       — Это не уродливо, Шото, — с болью сказал Бакуго.       Шото мягко улыбнулся и назвал Бакуго свое имя.       Его звали Тодороки Шото.       Сын Тодороки Энджи. Пламенного героя, Старателя. Уже более шести лет Герой номер Один.       Бакуго развернулся и зашагал в сторону.       Он сделал несколько шагов, резко повернулся и вдруг ударил кулаком по стеклу. Оно треснуло под костяшками его пальцев. Он сделал это снова и снова. Трещины, как паутина, расползались по стеклу.       — Бакуго, эй. Бакуго!       Шото схватил его за руку, он вырвал её и взглянул на него налившимися глазами.       — Это херня! — его голос был надломленным и отчаянным, но ему было плевать. Его мир рушился вокруг него и это больно. — Это херня, Шо. Этот кусок дерьма… как он может… он герой, черт возьми.       В голове у него неистово гудело, в висках бешено стучало, а глаза налились влагой.       — Он Герой номер Один, — задыхался Бакуго, — Этот ублюдок был Героем номер Один столько лет, мы все смотрели на него снизу вверх, а он просто кусок дерьма.       На лице Шото было лишь смиренное горе.       — Я знаю, Бакуго. Я знаю, — хуже всего было то, что Бакуго прекрасно понимал, что он знал, и от этого было лишь гаже.       Его рука вновь коснулась стекла, но на этот раз его ладонь нетвердо легла на его поверхность.       — Какие же мы герои, смотрим на него снизу вверх, — сухо сказал он. — Какие тогда мы герои?       Мир, каким он его знал, лежал в руинах у его ног.       — Не все герои такие, как он. Ты не такой, как он, — Бакуго покачал головой, усмехнувшись.       — Нет, — прошептал он и истощенно опустился на пол. — Это так. Вот почему ты ненавидел меня, когда мы впервые встретились, не так ли?       Он даже не смотрел на Шото. Он не смел. Стыд, разочарование, омерзение — всё это волной хлынуло на него. Краем глаза он заметил, как фельдшер тоже опустился на пол, вытянув ноги на белую плитку. Бакуго опустил взгляд на свои руки — на шрамы, тянувшиеся по костяшкам — и почувствовал, как желчь в горле и отвращение к собственным идеалам душит его.       — Впервые я увидел тебя на спортивном фестивале ЮЭй. В твой первый год.       Бакуго вздрогнул. Да, очевидно, он связал его со своим жестоким отцом-героем.       Он не отваживался произнести это вслух, иначе стыд станет слишком болезненным.       — Я увидел твою яркую причуду, твою силу, твое поведение, — продолжил Шото, — и подумал: «Он такой же, как он». Совсем как тот, кто превратил мое детство в ад, — он тихо фыркнул. — Я думал, даже если он умрет, это не будет иметь значения. Такие же, как он, продолжат появляться. Фальшивые герои, которые ничем не лучше злодеев, которых побеждают.       С каждым словом сердце уходило всё дальше в пятки, а ком всё ближе подступал к горлу.       — Это была моя самая ужасная ошибка.       Бакуго поднял глаза и, прищурившись, взглянул на Шото. Он откинул голову на разбитое стекло и смотрел прямо, словно погрузившись в воспоминания.       — Это было неправильное сравнение. Ты был просто ребенком — очень высокомерным и проблемным, если честно, но всё ещё ребёнком, у которого всё было впереди, а я слишком быстро оценил тебя. Человек, которого называют моим отцом, не имеет никакого оправдания своим действиям.       Он сделал паузу, чтобы перевести дух, и на мгновение замялся.       — Бакуго, ты… ты такой хороший. Ты честный и добр в своих намерениях. Ты… — он сглотнул, — ты такой заботливый, ты искренний. Я уважаю это. Я очень уважаю тебя, — на этих словах его выражение лица стало ласковым и смущенным. От этого самые темные закоулки сердца Бакуго вдруг оживились. Он повернулся к нему, и когда Бакуго нашел в себе силы встретиться с ним взглядом, в его глазах было столько нежности и сожаления, что по спине пробежали мурашки.       — Бакуго, мне так жаль. Ты заслуживал лучшего с моей стороны. Ты хороший герой, и… ты чертовски хороший друг.       Бакуго глубоко вдохнул.       — Ледышка, — выдавил он из себя, — скоро начнешь ругаться так же часто, как я.       Шото громко рассмеялся, и огромный камень медленно свалился с плеч Бакуго. Он наконец почувствовал, что может стоять на ногах, не сгибаясь от давления и тяжести в груди. Он выдохнул, глядя сквозь противоположную стену стеклянного перехода. Солнце опустилось ниже, заливая небо персиковым оттенком, его лучи бликами отражались в окнах.       — Прости, что не сказал тебе раньше.       — Не нужно, — ответил Бакуго.       Шото что-то промычал в ответ, а затем переместился.       — Вообще-то, я хочу рассказать тебе ещё кое-что.       — Оно всё никак не заканчивается? — усмехнулся он.       — Нет, это последнее, — пообещал он, но Бакуго уже знал, что это ложь. Он повернулся к нему лицом, их силуэты обрамлялись рубиновым светом, игравшим в стеклах. Шото спросил:       — Тебе не кажется странным, что у сына Героя номер Один такая слабая причуда, как нагревание и охлаждение воздуха?       Бакуго непонятливо посмотрел на него.       — Не знаю, немного? — степенно ответил он. — А что?       Уголки губ Шото дрогнули, а затем его левая сторона окуталась огнем.       Бакуго не удержался и отпрянул, широко раскрыв глаза от жара, обдавшего его. Шото усмехнулся, языки пламени лизали его лицо, танцевали в левой руке. Его волосы развевались в нём, словно сами были огнем. Бакуго не верил глазам.       — Это твоя причуда? — выдавил он, и Шото насмешливо покачал головой.       — Нет. Вот моя причуда, — сказал он, и опустил правую руку на пол.       Лед растекся блестящими реками от его ладони, растираясь по полу, взбираясь по стеклянным стенам, скрывая в куполе, с потолка свисали острые сосульки. Пламя отбрасывало медные тени, отраженные во льду мерцающей радугой.       Бакуго вдруг вспомнил старое стихотворение:       «Мир, говорят, спалит пожар… умрет во льду».       Это было ложью. Шото заставлял мир оживать.       Фельдшер медленно погасил пламя, накрыв их тьмой. Затем свет вновь пробился к ним, и Бакуго заметил, что Шото прижал левую руку к полу, растапливая лед. Когда его разум вынырнул из состояния абсолютного шока, осознание перехватило его горло.       — Сегодня утром. У канала. Поезд.       Удивленный взгляд Шото, мгновенно опущенный в пол и румянец на щеках отвечали на вопрос без всяких слов.       — Это был ты.       — Я увидел, как ты падал, — шепотом сказал Шото. — Мое тело слово двигалось само по себе.       Бакуго залился смехом. Эмоции, переполнявшие его, словно уносили далеко-далеко, но это было неплохо.       — Кажется, я уже слышал это раньше, — мягко сказал он, ничего не мог поделать. Шото заулыбался, а затем снова опустил взгляд в пол.       — Я даже не знал, что способен на это, — пробормотал он. — Я никогда не пытался заморозить такую большую площадь.       — Ну я рад, что ты это сделал, — искренность в его голосе подкреплялась только серьезностью ситуации, и он почувствовал, как искры пробежали по нему, словно причуда активировалась под кожей. — Иначе я был бы мертв.       Шото поднял голову: — Я тоже рад, Бакуго, — сказал он.       — Кацуки, — сглотнул Бакуго. — Я всё время называл тебя Шото. Спасение чьей-то жизни, думаю, позволяет нам перейти на имена.       Смотреть в глаза Шото было всё равно, что смотреть на солнце, встающее над горизонтом туманным утром.       — Кацуки, — повторил фельдшер, пробуя имя на языке, не отрывая глаз от Бакуго, а сам Бакуго никогда не любил звук своего имени больше, чем в этот момент. — Я рад.       В помещении было тихо, но воздух был заряжен электричеством, нитроглицерином и искрами льда и огня. О стольком предстояло ещё подумать, столько ещё сказать, и всё это комом вставало в горле, не позволяя нарушить хрупкую тишину.       Прежде чем потеряться в глазах Шото, освещенным последними лучами солнца, он сказал последнюю вещь: — Эй, Шо?       — Да?       — Я стану Героем номер Один.       Краем глаза он увидел, как Шото безмятежно прикрыл глаза.       — Я с нетерпением жду этого.       Они сидели плечом к плечу, наблюдая, как последние лучи солнца заливали плитки в пурпурный и кадмиево-желтый и исчезали за крышами зданий, и их сердца бились в такт друг другу.