Черный цвет солнца

Багровая капля недолго пробыла круглой. Лань Чжань смотрит, как она впитывается, растекается крестом по волокнам. Неровные, грубые нити, каким и должно составлять ткань церемониального ханьфу. Он сам срезал крапивные побеги для него. Сам извлекал сердцевину из каждого. Сам вытравливал смолу. И пускай оставшееся сухо и грубо, это основа. Ее надлежит начисто отделить от мимолетного, живого, суетного. — Восемь. Капли не случилось, мелкие брызги расцветают цепочкой крестов на грубом полотне. Эта ткань не защитит от боли, от нее ничто не защитит. Но сохранит достоинство. Последнее, что он еще может потерять. Но он не станет. — Девять. Шелк не годится. Шелк не смог бы, он теряет прочность, намокая. А белое волокно рами только крепнет. Пускай пока белый шелк лежит там, на дальнем конце скамьи. Пускай ждет. Только бы до него не долетели капли. Пускай останется белым. — Одиннадцать. Капля падает в песок перед его лицом и застывает черной крошечной чашей. Идеально круглой. Сейчас. Сейчас это случится. Это всегда случается, он знаком с болью, он знает, как это бывает. — Двенадцать. В боли есть милосердие. Она отделяет прочную основу от мимолетного, живого, суетного. Тело продолжит вздрагивать под ударами, веера алых брызг будут взлетать над ним крыльями, ткань ханьфу перестанет быть белой. Но он будет далеко. Сейчас. Уже скоро. — Тринадцать. Тогда каплям некуда было впитаться. Круглые, черные, они уносились в дымное ничто. Разбивались о лицо Вэй Ина, текли по щекам. Мешали смотреть, но он все равно видел. Сначала тень там, внизу. Далеко внизу. И потом проблеск. А Цзян Чэн? Он заметил? — Четырнадцать. На суде спрашивали, видел ли он смерть Старейшины Илина. Смотрели пристально, им было важно. Он сказал им правду: он видел, как Вэй Ин упал. Про сеть не спрашивали. Значит, никто больше ее не заметил? Этот блеск ни с чем не спутать, они рано учатся узнавать его. Не видеть глазами — что толку от них в темноте и дыму? Сети божественного плетения дают о себе знать иначе, они… — Пятнадцать. Вэй Ин просил отпустить его. Он знал? Знал, что его поймают? Но кто? Кому он так доверял? Нет. Он не стал бы. Спастись обманом? Никогда. Он не стал бы сам и никому бы не позволил. Но что, если Цзян Чэн... — Шестнадцать. Ему было плохо видно тогда. Пот заливал глаза. И очень трудно было оторвать взгляд от лица Вэй Ина. Очень страшно было пропустить что-то. Не расслышать. Не понять. И все-таки он видел растерянность на лице Цзян Чэна. Беспомощность. Что могло заставить Цзян Чэна так выдать себя? — Семнадцать. Как понять, видел ли Цзян Чэн тоже тень внизу? А сети? Знал ли он, что происходит? Он ударил в скалу. Он мог дотянуться до брата, он кричал «умри», но его меч ударил в скалу. Значит, видел? — Восемнадцать. Цзян Чэн не знал, нет, не знал. Он был слишком растерян. Когда Вэй Ин исчез в темноте и они оба поднялись, они смотрели друг на друга. Все на них смотрели. А они смотрели друг на друга. Слишком растерян. Цзян Чэн не знал. — Девятнадцать. Что, если это был страх, а не растерянность? Что, если Цзян Чэн боялся? Боялся, что Лань Чжань тоже увидел, что он расскажет? Он не стал бы. Он не станет. Правила Гусу запрещают лгать. Но про сеть его не спросили. — Двадцать. Сеть удерживает даже самых сильных. Что ей одно человеческое тело? Не такое тяжелое тело. Даже он удержал бы. Он бы удержал, поднял, если бы не Цзян Чэн. Почему он появился? Он знал? — Двадцать один. Вэй Ин просил отпустить его. Никого другого он бы не стал слушать. Нет, не стал бы. Если бы только это был кто-то другой. Если бы не знакомое тление сетей далеко внизу. Но кто? Кто смог поставить сети там? — Двадцать два. Мокрая изжеванная коса выскальзывает из зубов. Наверное, он кричал. Как хорошо, что он заплел косу. Кнут мог бы вырвать прядь волос. Это явило бы неуважение к предкам. Как плохо, что коса выпала из зубов. Руки не поднять. Не вернуть ее обратно. *** Когда он открывает глаза снова, вокруг только тишина и снег. Белый, он высветлил ночь, покрыл собой все вокруг, и рулон шелка на дальнем конце скамьи тоже. Остался ли шелк белым там, под снегом? Кто-то вздыхает. Лань Чжань не видит этого человека, головы не повернуть, но и незачем, вздоха достаточно. Он знает, кто сидит рядом. И знает, что этот вздох значит. Такова воля Неба, безмолвно шепчет дядя, и белое облачко пара тяжело, как камень. Он поднимается на ноги, Лань Чжань слышит, как медленно, тяжело. И уходит. Хрустит гравий. Поскрипывает снег. Снежинка цепляется за ресницы, и Лань Чжань с облегчением закрывает глаза снова. Ему теперь достаточно малого.