Война — это не смешно

Генри, когда переезжал в студию, находился в каком-то возбужденном состоянии духа, осознавая важность происходящего, и потому старую квартиру он оставлял в спешке. Ему не хотелось долго думать над тем, какие вещи забрать с собой, какие оставить дома, какие выкинуть вовсе — так что он пошел туда с одним чемоданом одежды и ещё пакетом разных предметов первой необходимости. Пригодится в любом случае, подумал он, и чем меньше придется возвращаться, тем, может, и лучше. Со временем волнение прошло, а окончательный переезд перестал восприниматься как решение фатальное. Но разобрать кучу принесенных вещей у Генри всё равно не хватало то времени, то желания, и он все брал из чемодана, как говорится, по времени необходимости, и клал потом туда же. Руки дошли только сегодня, после того как он пересобрал старый комод: решил наконец, что можно бы начать жить в порядке, как нормальные люди. Так что Генри приступил к перебору своего скромного гардероба. К этому делу подключился и Бенди, который ну обожал шариться по чужим вещам. Конечно, «подключился» было бы преувеличением: занимался работой только Генри, а чертенок просто смотрел и задавал всякие вопросы. Генри ничего против не имел, потому что компания к такому, откровенно говоря, скучноватому делу была всегда кстати. — А платье у тебя откуда? — спросил Бенди. — Сам уже не вспомню, — смущённо ответил Генри, — наверное, от Линды осталось, только ума не приложу, почему бы оно осталось у меня… Ладно, платья мы отдадим кому-нибудь из Потерянных, пусть развлекаются несчастные. Потерянным же пошли несколько севших после стирки рубашек — Генри был достаточно широким, а худым чернильным людям наверняка было всё равно на размер. Поддавшись альтруистическому порыву, Генри приложил к стопке секонд-хенда ещё и новый пиджак, решив, что как-нибудь без него обойдется: количество встреч и важных мероприятий в его жизни за последнее время сократилось. Были вещи, которые вовсе следовало пустить на тряпки, например, повидавшие виды рабочие штаны. — Боже, да я ещё в них обои клеил, — прокомментировал Генри специально для заинтересованного Бенди. — Ремонт у меня был, и я надел, что не жалко испачкать, и вот уже лет пять… Неважно, в общем, дальше поехали. Это у нас что?.. Он достал следующую вещь не глядя. Только когда вынул, понял — это была старая, пожелтевшая немного от солнца, военная каска. Генри застыл, как всегда застывал с трепетным почтением перед любым следом и свидетельством военных лет. От того, что лежит этот осколок памяти под старыми штанами, выпачканными цементной пылью, ему даже стало стыдно — хотя видеть и знать этого никто, кроме него, не мог. Неужели он так спешил, что не нашел места лучше? Нет, о том, чтобы распрощаться с этим, речи идти не могло. Да, фронтовой товарищ отдал её навсегда, но всё равно каска словно принадлежала не Генри. Такой ценной реликвии следовало, желательно прямо сейчас, подобрать новое место, где её не забыли бы, не потеряли или не выкинули, и где её, тем не менее, не смог бы достать кто-то вроде… — Что ты там нашёл? …Бенди. — Это что, военная шапка? — спросил Бенди с нескрываемым интересом. Бенди очень мало знал о войне, пусть студия и успела проработать несколько военных лет. До пропагандистских мультиков, слава Богу, дело не дошло, даже учитывая то, что Джоуи тогда отчаянно нужны были деньги, но сотрудники приносили то газеты, то книжки, то просто разговаривали между собой на близкие темы. В общем, понятие о происходящем Бенди, по всей видимости, имел. Другое дело, что просвещать его дальше особо никто не собирался — не до того было — и ограничивались его знания придуманными им же словосочетаниями вроде «военная шапка». — Каска называется. От друга досталась, — неохотно ответил Генри. Ему совершенно не хотелось сейчас сидеть и комментировать чертенку свои опасения и предрассудки, связанные со старым — тем более тот наверняка не сможет его понять. — А подержать дашь? — попросил Бенди, впрочем, протянув руки так, будто уже услышал положительный ответ. Деваться было некуда. — Она ценная очень, — предупредил он на всякий случай. Вряд ли её можно было как-то серьезно повредить в бытовых условиях, но дети чего только не умудряются сломать… Каска была рассчитана на взрослого человека, но у Бенди голова была большая, и она налезла идеально — не помешали даже рога. — Смотри, Генри, я теперь солдат! — обрадованно заявил он. — Знаешь что, я сейчас по-военному поздороваюсь. Он с самым довольным видом отдал честь. Генри рассеянно кивнул, не обращая внимания на то, что Бенди делает это левой рукой. Мультяшка тем временем оглянулся в поисках чего-то… И, по всей видимости, он это нашел. В углу лежала достаточно длинная «джентовская» труба, загнутая с одного конца — Бенди ухватил её так, как будто она была оружейным стволом. — Вот, теперь точно солдат, — подметил Бенди. — С ружьем даже. — Не ружьем, а винтовкой, — хмуро поправил Генри. — Да какая разница, — отмахнулся Бенди, — ты скажи лучше, мне идет или нет? Это была всего-навсего игра, ничего больше; Бенди искренне интересовался миром, который был снаружи и недоступен ему, и интересовался, конечно, во всех проявлениях. Только схож ведь был с чем-то с молодыми солдатами, впервые примеряющими на себя военную форму и впервые берущими в руки оружие — как-то даже пугающе схож. — Нет, — резко выпалил Генри. — Ну и ладно, — Бенди обиженно нахмурил брови, — а я пойду и кому-нибудь другому покажусь. И Генри даже не сразу понял, что удирает-то мультяшка в той самой многострадальной каске. Крикнуть бы — эй, это тебе не игрушка, верни живо, не понимаешь же, что это такое! — да только куда уже кричать… Идет ли? Господи. Ребенку, каска — и чтобы шла? Про военную форму разве такое спрашивают? Бенди не понимает, конечно, откуда бы! Генри встряхнулся. Мальчишка, что взять. В точности молодые призывники. Сколько их Генри встречал — и сколько остались на… Ох, бывает, западет в душу какая-нибудь ерунда, и после неё ничего уже делать не можешь, и в мысли лезет что-то непонятное.

***

— Эй, угадайте, на кого я похож? — прокричал Бенди, желая обратить на себя внимание. Борис оторвался от партии в шашки, где ход принадлежал, по всей видимости, Уолли (слишком уж сосредоточенный у него был взгляд). Алиса же, которая читала толстый и внушительный том стихов или чего-то в этом роде, не стала отвлекаться. Бенди перехватил трубу так, чтобы «дуло» смотрело вверх, потому что это казалось ему торжественней. — На пожарника, наверное, — предположил Борис неуверенно. — Только шлем у тебя зеленого цвета, а надо бы красный. — Ну на какого пожарника? — Бенди показал ему трубу. — А это тогда что? — Наверное, это… Брандспойт? — Борис развел лапами, — я не знаю, извини. Было бы странно ожидать, что Борис отгадает. Он был волк, конечно, но для волка он отличался поразительной любовью к спокойствию. Тишина была его лучшим после Бенди другом, ему никогда не нравились вещи, которые громко хлопали и тем более стреляли, а ещё он, как его домашние сородичи, вздрагивал от выстрела фейерверков в какие-нибудь праздники. Конечно, Борис бы никогда сам не разглядел в трубе винтовку. — Алис, а ты что думаешь? Алиса отложила в сторону книгу и посмотрела на Бенди. На лице у неё заиграла снисходительная улыбка. — Понятия не имею. Ты в грибы поиграться решил, что ли? Да, точно, ты мелкий зелёный гриб. — Знаешь что? — разозлился Бенди. — Да сама ты! Уолли, ну скажи ей! Уолли, так и не сделав своего хода, подскочил со своего места, кажется, даже радуясь возможности отвлечься. Бенди выпятил грудь, чтобы произвести правильное впечатление. Потерянный улыбнулся — по глазам тоже ведь можно видеть и улыбку, и много что ещё. — И думать не стану! — хвастливо заявил Уолли. — Ты же самый что ни на есть вылитый солдат. Маленький, но бравый солдат самой лучшей армии в мире, вот что я тебе скажу. — А самая лучшая — это какая? — спросил польщенный Бенди. — Шутишь, что ли? — Уолли засмеялся. — Наша, конечно же! Шикарная каска у тебя, рассказывай, где отхватил? Бенди и рассказал, а пока он рассказывал, в глазах у Уолли ясно отражалась какая-то идея, которой он торопился поделиться. — Слушай, хочешь, я с тобой поиграю? Здесь страшно как скучно бывает, подурачиться охота. Раньше Джоуи, что называется, задавал жизни темп, не заскучаешь, а тут только шашки, а я… Это, в общем, не очень важно, давай я ещё одну винтовку найду, и мы в войнушки посражаемся, а? Что такое война, Бенди представлял плохо, а что такое войнушки — вовсе не мог взять в толк. А во всякие игры, правил которых он не знал точно, он играть опасался, потому что тогда его можно было легко одурачить. Когда-то художники предложили ему поиграть в жмурки, и он минут десять пытался поймать хоть кого-нибудь, пока над ним хохотали чуть ли не на другом конце студии: никто не объяснил чертенку, что выходить из комнаты вообще-то можно. — Это хорошая штука! — заверил Уолли, поняв, что Бенди сомневается, и с азартом замахал руками. — Будем изображать военных, хочешь? Тебе понравится, ты же любишь бегать. Оружия нет, но мы понарошку будем стрелять. Только чур я за американцев буду, а ты за немцев, лады? — Лады! — согласился Бенди, решив про себя, что играть за немцев — значит играть за Генри, потому что у Генри, как он сам говорил, была немецкая фамилия, а раз Генри — хороший человек, то в игре за его страну нет ничего зазорного. — Замечательно! Знаю одно место, тебе точно понравится… — Ты ходить не станешь? — растерянно спросил Борис. — Да что там ходить, — отмахнулся Уолли, — я тут всё равно победил почти, зачем время тратить зря. Борис хотел возразить, но Уолли опередил его: быстро стряхнул фигуры с доски, чтобы проверить истинность его победы было невозможно. И никто не стал спорить.

***

Уолли нашел себе трубу подлиннее, но и держать её становилось несколько сложней; Бенди прикинул — шансы в игре были равны. А если учесть место, которое Уолли выбрал для военных действий, то становилось абсолютно ясно, что победа у Бенди в кармане. Несколько смежных помещений были уставлены деревянными ящиками, прохудившимися бочками, а где-то ещё и запчасти для многочисленной техники валялись — открыто атаковать не получилось бы. А говоря по чести, со времен основания студии в ней не было никого, кто лучше чертенка бы шнырял в узких проходах и вертелся между препятствиями. Даже молодой и верткий Уолли конкуренции не выдерживал. — Классное место, прямо сразу почти с окопами, — прокомментировал Уолли. — Что ты там, стратегию думаешь? — Не-а, — бросил Бенди, — я потом думать буду. — Наш человек, — уборщик не мог не похвалить столь близкое ему самому безрассудство, — давай, смотри, твой штаб будет тут, за этими тремя бочками, а мой — рядом с плакатом в соседней комнате, ты ж его наверняка видел. Я добегу, крикну, что начали, и ты иди тогда и пали. Бенди кивнул и тут же бросился к своему укрытию. Там он зачем-то подул на трубу и поправил каску, которая, конечно, совсем ему была не нужна, но очень поднимала боевой дух. — Поехали! — донесся из-за стен боевой клич Уолли. Его никто не видел, но Бенди всё равно решил, что надо не обойти, а именно перепрыгнуть бочки, за которыми стоял — потому что это выглядит рискованно и смело. Шаги Уолли, кажется, уходили влево, так что Бенди пошел в противоположном направлении, планируя, может быть, зайти со спины… Ух, как приятно было над всем этим размышлять, ощущать себя взрослым и вдумчивым! Конечно, надолго погружаться во всякое взрослое и вдумчивое нельзя, но иногда — приятно. Упала коробка, Уолли из-за этого громко ругнулся, и Бенди пришел в себя. Стучало рядом, и он решил, что сейчас самое время. — Ты-дыщ! — крикнул он что есть силы на спину ничего не подозревающего Уолли, — защищайся! Хотя нет, наверное, когда стреляешь, «защищайся» не говорят. В битве на мечах или швабрах можно, а с ружьем могут и засмеять, потому что это старомодно. — Со спины? — оскорбленно заорал уборщик. — Ну подлец! Берегись, я тебе ещё задам! — Не задашь! — рассмеялся Бенди, лавируя между ящиками. Интересно, можно ли обойти комнату ещё раз, чтобы опять сзади выскочить? Два раза повторить один и тот же трюк сложнее, но и интереснее тоже! Но Уолли гнался за ним прямо-таки с озверением, и Бенди оставил эту затею. Тогда он специально сбросил за собой одну коробку, чтобы догнать его было сложнее, и был просто в бешеном восторге от своей затеи, когда Уолли сзади споткнулся об неё, не успев ничего сделать. Следом Бенди бросился к двум бочкам, между которыми упала какая-то балка, создавая просто идеальную точку для того, чтобы с неё палить. За какую-то секунду он прошмыгнул под балкой, схватил свою трубу «дулом» вперед — одним словом, был готов к атаке. Уолли выбежал из-за поворота, и Бенди бросился на пол — чужое «пиу!» промчалось сверху. Успел! — вскочил и спрятался за левой бочкой, удивляясь собственной удали. Ох, видел бы Генри, как он хорошо сражается! — Э-э-эй, не жульничай! — возмутился где-то за спиной его противник. — Я в плечо тебе попал, давай высовывайся! — Ничего подобного! — прокричал Бенди, только чуть-чуть высунув голову из своего укрытия, — я пригнулся, ты потом выстрелил! Уолли бросил трубу на пол, как бы объявляя этим временное перемирие. Вот тогда Бенди вышел. — Это не дело, — сказал Уолли. — Словами перебрасываться, конечно, скучновато. Если бы видно было, попал или нет, то это было бы… А у меня идея есть, знаешь ли! Подожди-ка тут. Убежал и даже не сказал куда! Бенди сел на поваленный в жаркой битве ящик. И что этот неугомонный надумал, интересно? И надолго ли надумал? Но Уолли долго ждать себя не заставил: прибежал с ворохом бумажных мячиков из старых документов и отчетов, вывалил их все перед Бенди и заявил с гордостью: — Во, нашел! — Что это? — спросил Бенди, скептически передергивая плечами. Динамичная пальба из пусть воображаемых, но ружей привлекала его больше, чем перекидывание… мятой бумагой? — Вот такие слова и говорят, знаешь ли, что ты абсолютный дилетант и воевать не умеешь! — громко парировал Уолли, разгоряченный своей задумкой и азартом игры. — Это будут наши гранаты. Такие вот только недавно делают, мы будем хорошая очень, оснащенная по совести армия. Что же это за армия такая, в которой солдаты швыряются камнями? Он взял один бумажный мячик в ладонь. Конечно, может, «гранаты» в действительности значили другое, но у Бенди больше ассоциаций не нашлось. — А для чего они? — Не знаешь? — удивился Потерянный. — Гранаты — это эффектная вещь, потому что она взрывается! Тебе понравится, ты ж мультяшка, а у вас там постоянно всё летит на воздух. Ты её бросаешь во врага, и-и-и..! Он ждал, видимо, что Бенди подхватит его речь, но чертенок никак не мог взять в толк, что же должно случиться потом. Может, и додумался бы, но не мог собрать мысли, потому что Уолли как-то слишком бешено кричал. Впрочем, его собеседник, видя замешательство в глазах Бенди, не стал медлить и с бравадой проорал: — Она бабахает! И рвёт проклятого немца на мелкие кусочки! Э-гей-гей, наша армия лучшая в мире! Бенди отшатнулся. И даже не от громкого крика. Он был, может, и маленьким, только глупым от этого не становился. Некоторых вещей он не видел никогда, но понимал он их так же хорошо. И он приблизительно соображал, что это такое, когда человека рвёт на кусочки. У Бенди было очень хорошее воображение, но сейчас неведомая преграда поперек мыслей не дала ему заработать на полную. — Как Бориса? — в оцепенении спросил он. Что-то хуже представить было сложно. Уже один этот вопрос мог послужить знаком, что разговор зашел о том, о чем говорить не принято, что происходящее приняло чересчур пугающий оборот, что лучше замолчать и отбросить глупую идею в сторону — но Уолли не умел читать между строк и распознавать знаки. — Не-а! — замотал головой он, совсем уж распалившись. — Жестче! От этого «жестче» у Бенди сбилось дыхание. Оно означало не просто чью-то смерть, а абсолютное зверство: оно означало не оставить от человека ничего, издеваться над тем, кто уже умер, и рвать душу тем, кто этого умершего любит. И во взгляде и голосе Уолли ему вдруг померещилась такой силы ненависть, какую он сам не смог бы испытать ни к живому человеку, ни к даже воображаемому врагу. В кого? — рассеянно подумал он, ощущая, что рука с бумажным мячиком подрагивает. Даже если понарошку, то в кого бросать, зачем? В Уолли? Бенди приходилось видеть лужи чернильной крови, когда-то бывшие Потерянными, и представлять на месте такой лужи Уолли было до тошноты страшно… Даже если не в него, даже если в выдуманного немца — то всё равно неясно. Ради чего? Бенди бы что, успокоился потом, если бы разорвал человека в кровь вот так запросто? — ведь чтобы бросить что-то, и думать не надо много… И совсем страшная мысль вдруг закралась в голову — а у Генри ведь немецкая фамилия, а если бы среди немцев оказался он? — Это разве хорошо? — спросил Бенди пустым голосом, не в силах полностью принять реальность такой жестокости. — Конечно, — как ни в чем не бывало ответил Уолли, — мы же победим! Численное превосходство — это в войне половина дела. И вообще, чем там ещё заниматься, если не, собственно, сражением… Раскаяние вперемешку с гневом наполнило его, вылившись в одну только мысль — да как вообще можно в такое играть? Почему ему никто не сказал, что за жуть на самом деле происходит в битвах, почему он сам не понял? Теперь ему казалось, что его бесстыдно обманули, спрятав за безобидным развлечением настоящую бойню, и злиться оставалось только на себя… Но он не знал, он не догадывался — а Уолли знает, он-то почему не предупредил? — Нет! — выкрикнул Бенди. — Нет, я не хочу! Я не хочу гранаты бросать! Я не хочу быть солдатом! Подумать только, им же было весело! — Да ладно тебе, мы же хорошо играли, — недовольно сказал Уолли, — я только-только разошелся… Так и быть, можно и без гранат, если тебе не нравится. Ох нет, теперь Бенди не обманут! Теперь ему открылась страшная бесчеловечность и того, и другого. — А что, без гранат по-другому как-то будет? Нет, то же самое получится! — Что получится? — не понял Уолли. Боль получится. Кровавые брызги на стенах. Чей-нибудь плач, потому что на всё это без слез-то и не взглянешь. Нет уж, винтовки тоже служат смерти, и раз уж так, то в смерть Бенди играть не хотел. Понарошку, может, она не такой страшной видится, но… Играть в такое — это значит привыкать. — Не знаю, но ничего хорошего точно! С другим кем-нибудь поиграй, а я отказываюсь. Мне не нравится воевать! Он развернулся и пошел к двери, но Уолли явно не желал мириться с потерей соперника: в конце концов, немного в студии было тех, чья потребность в беготне совпадала по силе с его собственной. — Да ты… Да ты тогда… Ты дезертир, уяснил? Дезертир и трус, потому что дезертиры смелыми никогда не бывают! Понятно было, что Уолли хотел его раззадорить, выставить виноватым. Бенди понимал и уступать не собирался, но всё равно в душе шевельнулась обиженная гордость… В приступе злобы он отшвырнул бумажный мяч в угол (упаси Бог кинуть это в Уолли!) и демонстративно топнул ногой по своей недавней винтовке; хотелось, чтобы ничего не могло рассказать или напомнить про этот позор. — Ну и пусть, — дрогнувшим на секунду голосом ответил Бенди. — Пусть, ясно? Я лучше буду трусом!

***

Генри разобрал чемодан и всё сидел на том же месте, кажется, очень напряженно раздумывая над чем-то. Так даже лучше, Бенди тихо положит эту штуку на место, чтобы Генри не заметил, и просто обо всём забудет… Но не вышло: создатель резко опомнился обернулся на шаги. — О, ты вернулся, — со вздохом поприветствовал он чертенка. — что-то хочешь? Бенди торопливо снял с себя шлем, но не сразу решился заговорить с Генри: ему казалось, что он не будет этому рад и, может быть, тоже назовет дезертиром или ещё каким-нибудь словом, значения которого Бенди не знает. В итоге решительно и громко сказать не получилось, вышло только тихая, слабенькая просьба: — Возьми обратно. Он протянул создателю каску, но не смог заставить себя шагнуть вперед — кое-как отдал вытянувшемуся Генри. Мужчина взял её в руки и спросил с какой-то нарочитой холодностью: — Наигрался? Бенди хотел всего-то отдать каску и, может, извиниться, если придется, но после этого вопроса слова посыпались из него сами, рождая странную исповедь. — Мне не понравилось играть. Не понравилось, вот и всё! Уолли хоть что может говорить, я всё равно не буду солдатом, потому что это глупо — швыряться гранатами! И вообще война — это какая-то глупость! Какой больной это придумал и зачем? Это же даже не весело! Если бы я нашел этого идиота, я бы… Я бы… Он остановился и опустил взгляд, злобно скалясь: не знал, что бы он сделал. Закричал бы? Бросился бы с кулаками? Наверное, это всё мало поможет, наверное, взрослый человек просто бы отмутузил его в ответ, причем гораздо сильнее. Но Бенди хотелось протестовать, даже если это будет бесполезно, даже если мир всё равно выберет резню, взрывы и истошное «наша армия лучшая!», даже если сопротивляться войне и кричать о её ненужности будет только один мультяшка… — Это очень хорошо, — вывел его из раздумья тихий голос Генри. — это очень хорошо, что ты понимаешь. Бенди поднял глаза. Взгляд Генри горел взволнованной признательностью, будто он на самом деле хотел, чтобы Бенди разделил с ним свой гневный стыд, будто именно этого горячего возмущения ждал, сидя над давно пустым чемоданом. — Честное слово, от детей такое нечасто услышишь, — продолжил он, словно боясь, что Бенди может отказаться от своих слов. — Иногда кажется, что иному мальчишке дай волю, так он бы весь двор перестрелял, не задумываясь. А кто это тебе про гранаты рассказал, а? Читал где-то? — Это Уолли, — повторился Бенди, — он думает, что это хорошо, потому что будет численное превосходство. А я думаю, что если бы Уолли самого хоть раз на кусочки порвало, то он бы по-другому заговорил! — Уолли молодой, видел мало, а плакаты и газеты читает запоем, — сказал Генри, — а в газетах, которые он читает, только и пишут, какая у нас армия и как отважно сражается. У них там не принято писать, сколько умерло, сколько без вести пропало. — У него дрогнул голос, но он продолжил, словно чувствуя себя обязанным договорить. — И про раненых, которых на поле боя бросили, не пишут. И про то, что немцы пленных газом душили, тоже… — Чего? — спросил Бенди, который слышал об этом в первый раз. — Зачем? — Потому что… Господи, как я тебе это объясню? — Генри задумчиво обхватил голову руками. — Немцам очень долго объясняли, что их народ самый лучший и что других вообще не должно быть. Это называется пропаганда, ей занимаются умные люди, она долго ведется, и что ни говори, а многие ей не умеют сопротивляться. Поверили и пошли бороться за чистоту нации. И как только не боролись… Бенди поморщился от разочарования и обиды: вот тебе и поиграл за немцев — которые совсем не как Генри, вот тебе и ничего зазорного! Ему хотелось заткнуть уши и не слышать, что ещё ему говорят, не знать, что там люди снаружи придумали, чтобы друг друга убивать и мучить… Но Генри не стал продолжать, замолчал, как нарочно отводя взгляд от Бенди и смотря поверх его головы. — И ты против своих воевал, да? — спросил Бенди, чтобы как-нибудь нарушить молчание. — Боже, не дури, я американец все-таки больше… Бенди стоял не очень близко, но всё равно было видно, что у Генри глаза влажные и лицо напряженное, какое бывает, когда хочется спрятать слезы. — Что такое? — Да ничего, — тихо ответил Генри. — Думаю иногда, до какого люди опускаются, если им позволить. Противно сначала, а всё ж потом поразмыслишь — это же не в корне народ плохой, я же сам от него, понимаешь? Все людьми, считай, были до войны, а какого чудища власть может из человека вылепить, если ей это надо! Да и кто знает, может, случись на нас своя пропаганда, и у нас борцы за что угодно отыщутся… Пока он говорил, у него совершенно покраснело лицо. Он отвел глаза, чтобы Бенди не смотрел, и тогда-то у мультяшки уже не оставалось сил стоять в стороне. — Не плачь, — осторожно попросил он. Впрочем, вряд ли тут хватит одних слов. Бенди подбежал к Генри и, вытянувшись на носках, погладил его по плечу. Ему самому иногда хватало и этого, чтобы успокоиться, но Генри закусил губу и ничего не ответил, и тогда чертенку стало неловко. Ему всегда было не по себе, когда взрослые люди плачут: если не может сдержаться даже Генри, то насколько на самом деле всё страшно? — Ну хватит, — повторил мультяшка, у которого от всей этой истории глаза уже были на мокром месте, — если ты плакать будешь, то я сейчас тоже заплачу! Генри напряженно улыбнулся, как будто извиняясь, но глаза у него по-прежнему плакали, и смотреть на это было просто жалко. Бенди прыгнул к нему на колени, покрепче обхватил за плечи, не зная, что ему ещё сделать, чтобы успокоить родного человека, отвлечь его от этой дурацкой войны и отвлечься самому… — Не расстраивайся, я таким не буду, честное слово! Я ни в кого стрелять не стану, и душить тоже, и вообще я на немцев не собираюсь быть похожим… Ну, разве только на тебя, ты такой жути никогда не сделал бы. Я когда с кем-нибудь дерусь, то я по-дружески, мне не нравится никого убивать! Ответом ему был робкий смешок сквозь слезы; Генри тихо пробормотал что-то вроде «да тише ты, тише…» — но Бенди хотелось быть громче, чтобы он навсегда запомнил, что Бенди с ним заодно, что они вдвоем против всех, кому захочется ни с того ни с сего взять в руки оружие! — Честное слово, и если у нас в студии когда-нибудь случится что-нибудь вроде войны, то я покажу тому, кто начал, а ты не расстраивайся… Уолли просто глупый, из-за чужой глупости и плакать не стоит! Почему-то такие утешения вызывали у Генри только смех, но на это сейчас было всё равно. Если ему смешно, то пусть смеется, если то, что говорит Бенди, глупо, то так тому и быть — но пусть любимому создателю полегчает, пусть кошмары из прошлого его не мучают! — А вообще… Уолли ещё простительно, — начал в итоге Генри, когда в его голосе перестали быть слышны слезы. — Но бывает, что человек в годах, а мысли у него такие же ровно. У меня был один знакомый, который совсем чуть-чуть был моложе меня. В одном отделе работали, когда я рекламы рисовал, мне тогда было где-то сорок лет. Раньше мы были хорошими знакомыми, я про жизнь с ним поговорить любил — только он нет-нет да и заведет беседу про то, что сейчас молодежь ленивая, прежней силы духа в ней нет, а значит, нужно вооруженный конфликт затеять, чтобы нацию встряхнуть. Я долго пытался его переспорить, а потом бросил, и наше знакомство потихоньку сошло на нет. Решил, черт с ним, не знаешь никогда, что таким типам завтра в голову взбредет. — Во даёт, — неодобрительно сказал Бенди. — Ему правда нравилось? — Да кому такое понравится, а? Тут дело в другом. Он ведь не воевал, у него сердце было больное, кажется, вот и не призвали. Только отчего-то водится, что о важных вещах больше рассуждают те, кто в них ничего не понимают. Здесь, в Америке, и сражений-то не было. А я встречался уже к концу войны с одним солдатом из Союза — ты, наверное, не знаешь, где это — и он такие вещи рассказывал, что только и мыслей: вот уж где земля от горя стонала… Бенди вдруг стало страшно — а если это каким-нибудь образом повторится, если Генри окажется опять там, далеко, за морем, под пулями — и на второй раз уже не вернется? Сердце, конечно, твердило, что это невозможно, что если уж он вернулся, то это должно быть навсегда, жизнь должна быть хоть чуть-чуть справедливой, что одного и того же человека нельзя заставлять так страдать дважды — но разумом понимал: мало ли что! — Генри, — спросил Бенди, — а ты ведь больше не пойдешь воевать? — Я? — Генри улыбнулся. — Нет, не бойся, я никуда не пойду. Я уже немолод, своё отвоевал, так что меня на фронт вернуться не заставят. А я? — задумался Бенди. Он же был маленьким, свое еще не отвоевал и, по правде говоря, не хотел отвоевывать. Даром он жил в студии, где опасность и смерть подстерегают каждого и всегда — так ему ещё предлагают стать участником этой бессмысленной череды взрывов и выстрелов, где люди падают мёртвыми и постоянно льется кровь… Нет уж, ему хватит и рассказов! — А меня заставят? — спросил он, заранее продумывая, что скажет человеку, который вознамерится кого-то из студии завлечь в солдатские ряды. Неважно даже, его самого, кого-то из мультяшек или кого-то из Потерянных — он всех будет защищать! — Да кто тебе указ, ты ведь мультяшка! Танцуй себе спокойно, солдат, — усмехнулся Генри. — А я надеюсь все-таки, что туда никому идти не придется. После прошлой войны люди ведь увидели, чем она может закончиться. И когда появится тот, кому захочется снова её развязать, народ задумается, за что он сражается и ради кого. Если каждый будет слушать совесть, а не плакаты… То, может, и власти придется таких людей послушаться. Что думаешь? Если каждый будет слушать совесть… А у всех ли она проснется, всем ли вовремя скажет, что нету оправдания ни взрывам, ни смертям, ни выстрелам? Сколько людей голос разума не послушают, сколько поддадутся азарту битвы и очумелой жажде крови? Сколько услышат, но не поймут слов, как Уолли, стремясь только доказать, что их армия отважней и мощней? И так ли много будет людей, которые смогут этой толпе воспротивиться? Нет, их будет много! Всё-таки, как ни крути, таких людей, как Генри, на свете больше!