Неземное дитя

---Около четырех лет. Как ни странно это было поначалу для Карката, но с утра семья завтракает вместе - Джон настоял. Иначе, как он говорит, он совсем перестанет их с Никки видеть - вечером он возвращается слишком поздно, а выходные... какие выходные? Джон умудряется жить в темпе настолько насыщенном работой, в котором выходной - это три или четыре дня в месяц. Хотя на самом-то деле, есть еще одна причина. Утренние традиции. Невозможно забыть, как Папа и Джон, сколько бы лет ему ни было - три или двадцать три - если оба Эгберта ночуют в одном здании, с утра непременно собираются вместе. Папа пьет крепкий кофе, как и полагает деловому американцу, неспешно читает газету, а Джон... рацион перестал меняться, когда ему исполнилось десять или около того. Чай и овсянка - английский завтрак, как это называл Папа. И Эгберту очень греет душу то, что в его семье тоже начинает складываться эта традиция - но при этом уже он, Джон пьет свой американский кофе. А Каркат, часов с пяти утра мучаемый Никки, который просыпается возмутительно рано, пытается накормить ребенка завтраком. С разными, стоит заметить, результатами. - Ешь,- сурово сдвинув брови велит Вантас. Джон и сам начинает быстрее глотать кофе и прятать глаза, видя строгую физиономию тролля. В неизменном черном свитере и домашних джинсах, встрепанный, с полотенцем в руках, словно одним из его серпов, он выглядит достаточно внушительно. А вот Никки все нипочем, он упрямится: - Не буду,- бормочет он, отворачиваясь от тарелки с овощами. - Нет, будешь. Доедай,- сощурившись, повышает голос Каркат. Всего на тон, не более. Приходится сдерживаться, чтобы не напугать ребенка совсем. - Я не хочу,- кривится Никки, брезгливо заглядывая в тарелку. Ему чудится, будто брокколи ухмыляется ему. "Давай, нечеловеческий мальчишка, поддайся и съешь меня. Тебе все равно придется, ты никуда сегодня не денешься, иначе отец снова будет скандалить. Ну как, страшно? Ешь, жуй, давись. Тебе придется". - Я не буду,- отвечает Никки с ужасом. Брокколи и правда страшное. Боже, и кто придумал вообще засовывать в рот такую страхолюдину? - А раз не будешь - не вырастешь. Будешь маленьким, тощим и слабым. А то и вовсе умрешь от голода,- не менее сурово продолжает увещевания Каркат. - Я не хочу умирать...- скулит мальчик. Джон, вроде бы, нередко наблюдает по утрам такую картину, но ему снова неловко видеть эту перебранку. Но Каркат хотя бы старается не материться - кто бы знал, каких сил ему это стоит! И все же, красные щеки Никки и потемневшая от прилившей крови шея Вантаса его тревожат. - Ну перестань, Каркат...- неуверенно останавливает его Эгберт,- Он ведь не хочет. - Мало ли, бл... блин, что он не хочет,- запинаясь на ругательстве, отрезает тролль,- Все дети в детстве не хотят есть, а кого не переубеждают, вырастают мало того, что непослушными, так еще и больными. Джон ежится, вспоминая, как Папа впихивал в него, когда он был маленьким, торты и пирожные. - Неправда!- возражает он,- Вспомни меня, Папу и торты! И вообще, разве тебя Крабопапа не заставлял есть? - Заставлял. - И ты ел? - Нет,- нехотя сознается Каркат,- Ну и что хорошего выросло? Безработный мутантокровка, мейтсприт человека, непотребным образом произведший на свет ребенка,- вполголоса медленно произносит он, повернувшись к Джону. Никки не поймет. Не должен понять. - Ну нет, вырос ты, очень даже хороший. Только вредный. Но хороший отец, заметь! Любимый уж точно,- Эгберт улыбается, и улыбается искренне. Каркат нередко сокрушается по поводу своего более чем шаткого социального положения, это известно Джону. Однако он редко высказывает это вслух, и то, что сейчас он это произносит - не самый лучший знак. - И вообще, разве не ты бог всей нашей вселенной?- продолжает он улыбаться. Каркат уже и сам недоволен тем, что позволил своим упадническим мыслям прозвучать, а потому мгновенно цепляется за предоставленную ему соломинку. - Действительно. И вам всем полагается подчиняться этому,- Каркат тыкает большим пальцем себе в грудь,- божеству. И это касается всех,- он снова поворачивается к Никки и хмурится,- Поэтому ЕШЬ! Джон снова в растерянности. Вроде бы, мейтсприта он вернул в прежнее расположение духа, а вот сыну не помог ни капли. И он, мысленно извиняясь, смотрит на Никки, который, судя по выражению лица, готов не то расплакаться, не то надеть тарелку Каркату на голову. Вантас снова принимается увещевать сына, а Джон прикрывается газетой. Буквы на ней словно бы разбегаются, и ни одно предложение не хочет читаться. И тут Эгберту в голову прилетает гениальнейшая идея, которую он, слыша, что Каркат вновь повышает голос, решает все же воплотить. Аккуратно сложив газету и поправив очки, Джон... резко подскакивает на стуле, тянется через весь стол, выхватывает тарелку с овощами и разом высыпает их себе в рот, роняя куски на пол и собственный костюм. И яростно жует, давясь от набитости собственного рта. В глазах Никки отражаются облегчение и настороженность - дальше-то что? В глазах Вантаса отражается прижатая к лицу рука. - Господи, блядь, Эгберт,- он даже не может сдержать себя от ругательств,- Это было бы верхом всей твоей дурости, если бы я не знал тебя. - Мым ммм мыуаымммм...- только и может издать Джон, жуя. - На, придурок, запей,- Вантас просто протягивает тому чашку с недопитым еще кофе.- А ты не радуйся. Завтра чтобы все съел. И молоко хоть выпей. И Каркат вздыхает, возводя очи горе. А Джон и Никки довольно улыбаются и пьют из своих чашек, совершенно одинаково победно булькая в них.