Почини мое сердце

      Звонок раздался почти под утро. В единственное окно, которое еще вчера было наглухо затянуто темной шторой, уже пытался пробиться надоедливый солнечный свет. Юнги даже не смог разобрать, сколько времени было на часах. Ему пришлось буквально вскочить с кровати. По дороге к двери, в которую уже нещадно колотили, мастер попытался разлепить сонные уставшие после долгой ночной работы глаза и понять, что происходило там, за пределами его квартиры. Юнги наспех поправил смятый халат и повернул в старом замке ключ.       На пороге стояли два работника службы по оказанию экстренной помощи. Оба были в специальной одежде, а на руках у одного из них, крупного широкоплечего мужчины, лежал паренек. Его руки и ноги обессиленно свисали, глаза были закрыты, на голову был небрежно накинут капюшон, скрывавший только лоб и волосы. Юнги заметил бледное лицо и отсутствие хоть какого-нибудь румянца на впалых щеках. В районе груди виднелась серьезная рана. — Несите его в мастерскую, — быстро среагировал Юнги, хотя его собственное тело после недолгого сна еще не слушалось. Все произошло практически мгновенно, а времени на осознание того, что к мастеру привезли человека, который мог умереть у него на глазах, не было.       Паренька положили на небольшой мягкий диванчик, предназначавшийся разве что для минутного отдыха в перерывах между работой. Ее всегда было много, но сейчас Юнги не мог совладать со своими чувствами. Он впервые видел человека в таком тяжелом состоянии. Собственное сердце невольно сжалось при виде славного паренька, возможно, подростка, который почти не подавал признаков жизни. — Что произошло? — уточнил мастер, начиная осмотр, осторожно подкладывая под голову пострадавшего небольшую подушку. Колющая боль в ребрах и страх за чужую жизнь отрезвляли.       Паренек, лежавший без сознания, выглядел плохо и едва дышал. Он казался истощенным. Его грудь была перетянута специальными бинтами, перепачканными еще не успевшей засохнуть кровью. Видимо, сотрудникам службы удалось остановить кровотечение не так давно. — Буквально час назад в службу поступил вызов, — заговорил мужчина — тот самый, что минуту назад держал слабого паренька на руках. — Парень позвонил сам, потом звонок резко прервался. Вероятно, он потерял сознание и больше не мог говорить. Мы узнали адрес и выехали на место. Нашли его уже таким и оказали первую помощь. В сознание он не приходил ни у себя в квартире, ни по дороге сюда. — Он что-то еще сообщил по телефону? — забеспокоился Юнги. Он отвернулся, не зная, как смотреть на исхудавшего паренька с такой огромной свежей раной в груди. — Сведений мало. Его адрес в карточке, сумка с необходимой одеждой, которую мы собрали, и некоторые личные вещи — мобильный телефон, документы, ключи от квартиры, — сообщил второй мужчина. Он указал на сумку в коридоре. — Кто он и как пострадал, нам, к сожалению, неизвестно. Вся надежда на вас, мастер.       Юнги проводил сотрудников службы и сразу же вернулся к пареньку. Бинты пришлось срезать, чтобы осмотреть рану, которая вызывала у мастера панику. Его руки невольно задрожали, когда он опустился на кресло рядом с диванчиком и начал медленно и предельно аккуратно снимать разрезанную медиками толстовку. Рукава поддавались плохо, а давление с каждой секундой нарастало. Юнги чувствовал, будто у него начался озноб и головокружение. В глазах темнело, но надо было собраться с силами.       Грудь паренька оказалась обнаженной. Ее теперь покрывали только кровавые следы и свежая ужасающая рана. Инструменты всегда были под рукой, но мастер нервничал так, словно это был его первый пациент. Он на мгновение закрыл глаза, а затем все же взялся за работу — быстро настроил необходимые приборы поддержания жизнедеятельности, ввел обезболивающие препараты и начал по осколку собирать то, что осталось от сердца паренька.       Когда первый осколок с тихим стеклянным звоном упал в приготовленную металлическую миску, паренек дернулся, болезненно простонав. У Юнги же сердце забилось куда быстрее обычного, ведь раньше никогда не приходилось не то, что вылечивать такие раны, но и чинить чужое разбитое сердце полностью.       Каждый из осколков был уникальным, хрустальным, имел свою неповторимую форму и цвет. Каждый из них переливался на солнце ярчайшими красками — каждый по-своему восхитительно. Мастер не смог бы подобрать нужных и правильных слов, чтобы описать, потому что слов не было. Чужое сердце было по-настоящему красивым. Юнги знал, что сердце олицетворяло характер человека, состояние его души, было тем, что ты мог подарить любимому человеку. Каким же в жизни должен был быть паренек, если мир и он сам были так прекрасны? Что же должно было произойти, чтобы теперь от этого чарующего переливающегося хрусталя остались лишь осколки?       Некоторых частей почему-то не хватало. Юнги осматривал осколки, доставая даже самые маленькие крупицы сердца из раны и не представляя, как сможет починить что-то настолько хрупкое и красивое. Сердце паренька было особенным. Таких Юнги еще никогда в своей жизни не видел. И вряд ли еще когда-нибудь ему представится шанс.       Паренек на диванчике начал подавать признаки жизни. Обезболивающие препараты действовали только в районе раны, но у него, вероятно, болело все тело. Он издал еще несколько отчаянных хриплых стонов прежде, чем снова потерять сознание. Глаза паренек так и не смог открыть, а смотреть на окровавленные осколки, лежащие на холодном металле, было для Юнги сложнейшим из испытаний.       Что-то не давало мастеру покоя. Чувства, которые прежде не ощущались так остро и так мучительно тяжело, дрожащие руки и страх за чужую жизнь, поселившийся глубоко в душе. Отогнать пугающие мысли оказалось сложнее, чем Юнги мог себе представить, но он все же сделал все, что от него требовалось. Осколки лежали на столе, пока мастер обрабатывал рану и стирал с худого бледного тела кровь. — Что же с тобой произошло? — спросил Юнги, зная, что ответ он не услышит. Так было даже лучше — не было неловкости, пустых, потерянных взглядов, мрачных разговоров о той боли, которую пришлось испытать, не было отпечатков — они скорее напоминали шрамы — в его собственной душе, ведь эти шрамы непременно оставались после каждого пациента.       Прошло несколько часов прежде, чем Юнги закончил обрабатывать раны и протирать изможденного паренька. Он осторожно натянул на него больничного вида рубашку, оставив пуговички расстегнутыми, и только потом понял, что не успел ни позавтракать, ни пообедать. Вот только оставить паренька лежать одного без присмотра он тоже не мог. Быстро заварив кофе на соседнем столике и схватив карточку, которая лежала в привезенной сумке, Юнги пробежался по небрежным карандашным записям.       Сведений о пареньке действительно предоставили не так много. Он был обычным, но почему-то казался самому Юнги милым, хоть и совершенно обессилившим, разбитым. В свои двадцать его успели уволить с нескольких подработок в круглосуточных магазинчиках, как сообщалось в одном из файлов. Университет он тоже не окончил. О родителях никакой информации не было. Он жил один на окраине города и зарабатывал на жизнь, работая в доставке, хотя это казалось весьма сомнительным, потому что данные давно не обновлялись. Он мог бы преуспеть в творческой профессии — стать художником, музыкантом или даже поэтом. Юнги так казалось. Паренька звали Пак Чимин.       Мастер почти залпом выпил не успевший остыть кофе, поморщился от горечи и тяжести на сердце, с которой ему приходилось работать. Юнги словно вдыхал эту горечь, бросая взгляд на осколки. Их было слишком много — так мелко сердце не могло разбиться, не причинив смертельную боль человеку. Но паренек был жив, хоть и находился, пожалуй, на грани, из которой вытащить его будет очень трудно. Так сердце разбить могло только сильное потрясение, утрата или предательство... Видимо, случившаяся беда была воспринята слишком глубоко. — Привет, Чимин, — мастер улыбнулся пареньку. — Давай знакомиться? Меня зовут Юнги. Я знаю, что прошу очень много, но ты должен довериться мне, — Юнги кивнул сам себе и залил осколки раствором, чтобы промыть их от крови. Собирать их в одно целое ему предстояло еще не одну ночь. — Продержись еще немного, я починю твое сердце.       Юнги снова и снова устало вздыхал. Конечно, паренек не ответил на его приветствие, но он держался. Мастер удивлялся тому, сколько в маленьком теле было сил, а в чужой душе воли, дававшей призрачную, скорее, постоянно ускользающую, почти неуловимую надежду.       Наступил вечер, когда Юнги смог быстро перекусить, хватая на ходу с кухни хлеб, ломтики бекона и сыра. Его мысли то и дело возвращались к пареньку, лежащему в беспокойном сне. Чимин то и дело вскрикивал, мычал и стонал, шептал непонятные слова на языке, которого мастер не знал. Его лоб покрылся холодным потом, тело бил сильнейший озноб, а температура подскакивала вверх. Мягкие на вид каштановые волосы растрепались по подушке. Пригладить их Юнги не осмелился. — Потерпи немного, — постоянно повторял мастер. Он надеялся, что препараты подействуют, но боль не оставляла паренька. Юнги накрыл его теплым шерстяным пледом и приложил ко лбу мокрое полотенце, но высокую температуру никак не удавалось сбить.       Тогда Юнги решился на отчаянный, но казавшийся единственно верным шаг. Он не стал поздно ночью разбирать осколки, оставив их на столе под стеклом, а просто скинул темный мастерской халат и обычную клетчатую рубашку и осторожно лег рядом, согревая своим теплом холодного, изможденного и разбитого паренька. Его ноги коснулись замерзших маленьких ступней Чимина, тоже пытаясь отдать все тепло.       Так было просто и верно и, пожалуй, только по правилам Юнги. И так было нужно. Мастер дышал тяжело, засыпал неохотно, потому что переживал за состояние паренька. Тело Чимина содрогалось, поэтому Юнги пришлось лечь ближе и крепче прижаться к худому телу, чтобы озноб не бил так сильно.       Ночь приносила с собой новые испытания. Чимин все еще не мог справиться, бормотал, стонал уже не тихо, а громко, плакал от боли, не выдерживая поражающих ударов. Обезболивающее перестало действовать, заставив Юнги вколоть еще, не дожидаясь утра — утром Чимину могло стать еще хуже, но пока он еще был жив.       Мастер с беспокойством протер мокрое тело и снова лег обратно. Он совсем неосознанно вдохнул запах Чимина. Его кожа не пахла лекарствами — только чем-то приятным — августовскими полевыми цветами, травой после дождя, спелой земляникой и хвойным лесом. От него веяло счастьем, но сам он умирал, растратив все это счастье на боль.

***

      Юнги проснулся резко от страха и осознания, что что-то могло случиться с пареньком. Мастер был весь мокрый и дрожал, словно не Чимин был болен, а он сам. Тело горело отчего-то вместе с душой, хотя Юнги не раз уговаривал себя относиться к работе не так серьезно, но каждый новый пациент и новый случай тревожили его. А с Чимином эта необъяснимая для сердца тревога только усилилась...       Мастер попытался встать с диванчика. После нескольких бессонных ночей свет в окне казался слишком ярким и почему-то угнетающим, напоминающим лишь о том, что нужно продолжать работу. Забыв про кофе и завтрак, Юнги взял со стола инструменты, чтобы снова промыть рану, но повернувшись, заметил на бледном личике Чимина засохшие дорожки от слез. Паренек плакал во сне, и никто не мог утешить его печаль, никто не мог помочь справиться с болью, разбившей сердце на сотни осколков. Юнги стало не по себе.       Всего лишь одно осторожное боязливое касание заняло у Юнги целую вечность метаний, сомнений и нерешительности. Он никак не мог выбросить из головы мысли о том, что же на самом деле произошло с Чимином, вытирая влажным полотенцем засохшие слезы. Мастер мысленно радовался тому, что за ночь температура спала. Рана перестала кровоточить, но уродливые раны бросались в глаза. Их никогда не должно было быть...       Измученный очередной бессонной ночью Юнги опустился на стул, наконец, склоняясь над осколками, которые не давали ему покоя, но стоило подвинуть миску с кусочками ближе, руки снова задрожали, едва ли мастер успел прикоснуться к одному переливающемуся обломку.       Из соседней с мастерской пекарни запахло свежей выпечкой. Этот сладковатый уютный запах просачивался в окна, забивая легкие, заставляя на секунду, на одно короткое мгновение забыть о боли во всем теле, боли в чужой душе, усталости и бесконечном бессилии. Юнги сгребает со стола разбросанную мелочь и несколько помятых купюр и выбегает из квартиры. — Да что же это такое, сколько можно... — отчаялся Юнги, сжимая кулаки, чтобы руки перестали дрожать. Ничего не выходило. Мастер зашел за выпечкой. Он почему-то был уверен, что вкус и запах горячих круассанов понравились бы Чимину, ведь как только он проснется, ему будет необходимо покушать и набраться сил, но когда паренек сможет окончательно окрепнуть, Юнги боялся даже предсказать.       Мастер взял большой пакет свежей выпечки и побрел назад в мастерскую. Он думал о том, что где-то уже слышал имя Чимина, вот только не мог понять, где, но оно казалось таким знакомым, душевным, приятным для сердца и слуха... Словно в этом имени хранилось множество поистине прекрасных воспоминаний. Юнги так только казалось.       Тревожные мысли окутывали, пугали самыми страшными кошмарами, видениями, от которых было не избавиться. Но войдя в мастерскую, Юнги сразу понял, что все его страхи в одночасье стали реальными, жестокими, практически обжигающими. Мастер бросил пакет с выпечкой на кухонный стол и сразу подбежал к Чимину. Паренек очнулся, едва приоткрыв глаза, полные ужаса, смятения, боли и новых слез, а затем снова потерял сознание, так и не успев ничего понять. — Чимин, Чимин, — прошептал Юнги. Он боялся кричать, хотя ему очень хотелось. Паренек, слабый, беззащитный и израненный, еще находил в себе силы бороться. Его губы высохли от недостатка воды, а лоб снова покрылся испариной. — Потерпи немного. Я вколю еще обезболивающее, — мрачно произнес мастер, растрепав на голове непослушные светлые волосы. Его дрожащие руки снова тянулись к лекарствам.       Чимину нужен был покой, а не новые переживания, не слезы, которые так и рвались наружу, не то, что заставило его красивое хрустальное сердце разбиться. Юнги лишь надеялся, что паренек сможет проснуться снова. — Я собираюсь собрать твое сердце по кусочкам. Ты обязательно будешь жить, радоваться, смеяться. Возможно, с тобой произошло что-то ужасное, но дальше... Все будет хорошо. Ты будешь счастлив, я обещаю.