Среднее время ответа — две минуты

      Раньше Анфиса работала «на чак-чаке». Она сама рассказывала об этом всем желающим, кого только угораздило поинтересоваться моментами её биографии. Даже сейчас, став оператором кол-центра, Анфиса продолжала подрабатывать в кондитерском цехе, выдавая на гора килограммы, центнеры, тонны облитого мёдом, обжаренного в масле рассыпчатого золотистого чак-чака.       Она и сама была словно сливочной: формы Анфисы радовали глаз, были округлыми и аппетитными. И она с первого на неё взгляда производила впечатление домашнего уюта и комфорта, тем более, что на работу одевалась она максимально удобно — в мягкие, не сковывающие движения спортивные костюмы или леггинсы и домашние розовые шлёпанцы. Она и перекатывалась по операционному залу, как колобок, — быстро-быстро шурша тапочками и размахивая руками в такт каждому своему мелкому стремительному шажочку.       Анфиса смотрела на мир широко открытыми глазами, доверчиво обращая свой взор на каждого, кто к ней подходил. Тогда её курносый нос вздёргивался от улыбки, и становились видны зубы, два передних из которых были чересчур велики, что делало Анфису похожей на портрет развесёлой гусенички из старого кинофильма «Мария, Мирабела». И с каждым, кто только готов был её слушать, Анфиса делилась всевозможной интересной и познавательной информацией: обучала всех желающих азбуке немых, рассказывала о способах очищения организма или о том, как скучает без неё дома её любимый велосипед, на котором она просто мечтает поскорее начать кататься. И, жизнерадостно выпятив округлый животик и вынув в столовой из холодильника ополовиненную литровую банку кокосового «Урбеча», из которой столовой ложкой ей доставалась и поедалась за обедом плотная маслянистая ореховая мякоть, провозглашала: «Есть надо в своё удовольствие!»       Наушники её то и дело бултыхались на шее, подобно странному ожерелью, из ряда, где сидела девушка, то и дело доносились оживлённые разговоры и громкий смех, наставникам то и дело приходилось пресекать творящееся безобразие и призывать операторов к ответу. Но общительность и жизнерадостность Анфисы от этого нисколько не страдали. Она продолжала излучать немеркнущий свет и неиссякаемую жизнерадостность.       Но однажды, в одно прекрасное утро дверь раздевалки отворилась, и в зал вошёл жилистый, по-спортивному подтянутый коротко стриженный молодой человек. Его широко расставленные серые глаза внимательно, но вместе с тем доброжелательно обежали ряды операционного зала, он сразу же заприметил болтающих без дела операторов, и желваки заиграли на острых скулах, а худые сильные пальцы сами собой сжались в кулаки.       Золотистые лучи по-зимнему неяркого солнца заглянули в окна раздевалки, осветив её мягким светом, и окутали фигуру стоящего в дверях молодого человека белым сиянием. Сидящая в крайней ячейке Анфиса медленно повернула голову на свет, и взору её предстала самая чудесная картина из всех, которых ей только доводилось видеть. Из раздевалки прямо навстречу ей в зал шагнул осиянный солнцем стройный и прекрасный незнакомец. Мудрость плескалась в его остром пронзительном взоре, схожем со взором Владыки Элронда — Владетеля Раздола, эльфийской нездешней красой поражали заострённые черты ассиметричного лица, призыв «накорми меня» слышался девушке в худой, натянутой, как струна, фигуре. А когда он подошёл к операторам и представился, назвавшись Тимофеем — новым, только что назначенным супервайзером, то, вняв звукам его прекрасного голоса, Анфиса поняла, что отныне в сердце её поселилась Любовь. Очарованная и преисполненная чувств, она оттолкнулась ногами от пола, и кресло покатилось по полу прямо в направлении новоявленного начальства и остановилось точно перед ним.       До его появления обладателем самого сексуального голоса проекта являлся Фердинанд. Его глубокий бархатный баритон завораживал, заставляя абонентов на той стороне линии замирать в немом восторге, а девичьи сердца биться чаще. Простые безыскусные тексты скрипта Фердинанд произносил с интонациями дикторов центрального телевидения в ту далёкую славную пору, когда там работали такие монстры как Игорь Кириллов, а самой популярной в дикторской среде была поговорка «Слово не воробей, не поймаешь — вылетишь». Помимо волшебного голоса Фердинанд являлся обладателем высокого роста и отпущенных русых волос, которые он собирал в хвостик на самой верхушке головы, и получившийся симпатичный хвост маленькой пальмочкой торчал над ячейкой, где трудился отведённую ему смену властелин и повелитель женских сердец, ибо, как всем давно известно, любят женщины исключительно ушами.       Теперь, после появления Любви в её жизни, место и назначение Анфисы было определено и в её сердце, и в операционном зале, и место это было возле Тимофея. То и дело слышалось из разных концов просторного помещения ласково-нежное просящее «Ти-мо-ша!», а вслед за этим, как гром после полыхнувшей молнии, раздавались торопливо шаркающие по линолеуму шажочки, и по направлению Анфисиных шагов каждый оператор мог понять, где именно в эту смену сидит новый супервайзер. Триумфом Анфисы стал тот благословенный день, когда ей удалось занять место рядом с ячейкой супервайзеров.       Но как же порой несправедлива злодейка-судьба! Какая насмешка сквозит порой в отпущенных ею дарах! И Анфиса как никто другой это прекрасно понимала. Ведь она всеми возможными способами преисполнялась мудрости, умела даже садиться в позу лотоса напротив статуи Будды и ожидать, когда же на неё снизойдёт озарение. А кроме этого, сразу после того, как заканчивалась очередная съеденная ею банка кунжутного или кокосового урбеча, девушка принималась чистить свой организм. Организм чистился попеременно то водой, то сухим голодом, то другими хитроумными способами, но, слава богам, на пышности Анфисиных форм эти чистки никоим образом не сказывались. И как же радовался взор окружающих, когда, устав от праведных трудов, она подтаскивала к своему месту ещё одно свободное кресло и, приняв позу Данаи с небезызвестной картины Рембрандта, возлежала со всем комфортом, между делом отвечая на бесконечные и утомительные звонки.       Как сказано было выше, в сердце юной прелестницы поселилась Любовь. Но вот в сердце предмета её обожания она почему-то не поселилась. И, может быть, кого-то, кто не отличался столь же незамутнённым сознанием, как Анфиса, это и остановило бы, но только не её. Ведь были же, были уже на проекте примеры всепобеждающей любви.       Тимур и Оксана… Они сливались в страстном поцелуе всякий раз, как только у них совпадали промежутки между звонками. Они катились навстречу каждый от своей ячейки, встречались ровно посередине ряда и… Казалось, что их губы стремятся друг к другу, как разнополярные электрические заряды, и нет такой силы, которая может их разъединить. Прочие операторы отворачивались и сконфуженно прятали глаза, в отличие от камер, фиксирующих каждый страстный поцелуй. Не раз парочку штрафовали за неподобающее поведение на рабочем месте, но притяжение любви было сильнее их. Грубая и бесчувственная сила в виде супервайзеров всё же нашлась, и страстных влюблённых развели по разным сменам. «Нет! — сказал непреклонный Тимур. — Я не буду работать без моей Оксаны!» «Нет! — эхом откликнулась Оксана. — Я не в состоянии работать без моего Тимура!» И оба перестали выходить на смены, символизируя своим протестом силу любви, которая способна преодолеть все преграды.       Анфиса перешла в наступление. Каждую смену её кресло придвигалось всё ближе и ближе к креслу Тимофея. С собачьей преданностью заглядывала она в его ясные очи. С кошачьей грацией ластилась к его необласканному сухому жилистому телу, пока однажды голова её не опустилась наконец на костлявое плечико супервайзера. Тогда уже и всем окружающим, всем, кто только лицезрел этот судьбоносный момент, стала очевидна сила Анфисиной любви. Картина опущенной на плечо замершего в недоумении и явно боящегося пошевелиться от такого проявления полноты чувств Тимофея Анфисиной головы настолько ярко запечатлелась в памяти очевидцев, что они запомнили её на всю свою, быть может, и вовсе лишённую подобных страстей жизнь, запомнили и передали другим. В немом восторге раскрывались рты операторов, когда слышали они эту потрясающую новость. «Не верю!» — восклицали иные, явно завидующие Анфисиному счастью злопыхатели. И даже такие завзятые красотки как Ангелина, которая так и не смогла размягчить стальное сердце и железную волю Тимы, твёрдо наметившего сначала построить дом, потом посадить дерево, а уж только потом, если силы останутся, воспитать сына, а потому придерживающегося принципа «Первым делом самолёты…», бросали в сторону лежащей на плече Тимофея головы Анфисы завистливые взгляды и выплёвывали полные яда фразы, мол, не соблюдается здесь субординация, мол, нехорошо на рабочем-то месте. Но не попадали те стрелы язвительности в цель, не действовал тот яд на сердце, надёжно защищённое толстой сияющей бронёй истинных чувств.       И пока таила тихую грусть в карих глазах хрупкая Агиля, всё чаще засиживающаяся на мягком диване в зоне отдыха в компании основательного Амира, пока скучал по отбывшему милому другу Саша, то и дело спрашивающий у совместных знакомцев, не писал ли им ещё Еникей, не сообщал ли, что скучает, и светлеющий лицом при известии, что написал, написал и сообщил, что скучает, очень даже скучает, Анфиса действовала прямо и решительно. Чуть свет перед началом смены встречала она милого Тимофея на пороге кол-центра жаркими объятиями. Выводила недрогнувшей рукой на вырезанных из мятой цветной коричневой бумаги валентинках «Любимому мужчине». Ходила за ним след-в-след, провожая и в столовую, и из столовой, и на остановку. А порой, когда нелёгкая супервайзерская стезя заставляла Тимофея переменить место и сесть аж за три ряда от Анфисы, чтобы выполнить многотрудные задачи, коварно поставленные руководителем проекта, трепетное девичье сердечко не выдерживало. Тогда срывалась она со своего места, бежала, быстро шоркая тапочками, через весь зал навстречу своей любви, а подбегая, целовала его прямо в уста сахарные, невзирая на то, чем незначительным он там в этот момент занимался или с кем разговаривал. Любовь Анфисы была выше и сильнее всех обстоятельств.       Был Тимофей по натуре человеком тактичным и не мог, просто не мог он больно ранить чувства милой девушки, так преданно смотрящей ему в рот и ловящей каждое его слово. Хотя вряд ли нашлось бы на всём белом свете хоть что-то, что всерьёз способно было остановить локомотив Анфисиной любви. И стал Тимофей пробовать различные способы избавления от нечаянной напасти, которая неожиданным образом, эдаким побочным действием, свалилась на его незащищённую голову вместе с повышением. Сначала он попробовал полностью игнорировать пылкую воздыхательницу: валентинок не писал, ответных подарков не дарил. Но эта стратегия возымела обратный эффект — Анфиса удвоила натиск. И стал Тимофей появляться на рабочем месте с красноречивыми пятнами на шее то с одной, а то и с другой стороны. Пятна выделялись на светлой коже густо-лиловыми чернилами полуночного неба, и скрыть их неспособен был ни один высоко поднятый воротник рубашки. Пятна кричали о победах и завоеваниях Тимофея, заставляя операторов гадать: а кто, собственно, автор? И не один светлый операторский ум пытался разгадать загадку таинственных пятен, и не одно чело омрачилось раздумьями, а количество перешёптываний между звонками увеличилось в геометрической прогрессии. К тому же сама Анфиса, отвечая на прямо заданные вопросы самых отважных, грустно извещала, что они с Тимофеем ещё не вместе, окончательно запутывая и без того перенапряжённые и непривычные к распутыванию настолько хитросплетённых сюжетных ходов умы неискушённых в любовных интригах операторов.       Постепенно пятна выцвели и сошли на нет, а Тимофей тем временем стал подолгу задерживаться на работе, хотя и видели порой на автобусной остановке, как нависает он над закутанной в тёплый пуховик круглой фигуркой Анфисы. И не прошло и месяца, как, словно гром среди ясного неба, разнеслась по рядам операторов свежая новость: уезжает Тимофей, уезжает в город славных химиков, ибо повысили его, и стал он теперь начальником над прочими супервайзерами. «Вот, — говорили потрясённые операторы, — как велика бывает сила любви! Вот на какие подвиги способна она толкнуть человека! Вот какие скрытые таланты обнаруживает! Вот к чему исподволь в спину толкает!»       Однако новость эта оказалась не совсем правдивой. Переехать-то Тимофей переехал, но не так далеко, как думалось иным, видимо, не доигравшим в недалёком детстве в игру «глухой телефон» коллегам. Вместе с начальственным положением получил Тимофей место в крайнем ряду — ряду руководителей и начальников, как раз за три ряда от своего прежнего места. А на его прежнем месте восседали теперь попеременно повышенные из ранга ночных наставников то неуклонно шедший к своей цели Тима, то Стас.       Растерянным взором взирала Анфиса на место, где ещё так недавно возвышалась сухощавая, похожая на выросшего Нильса из незабвенной сказки «Путешествие Нильса с дикими гусями» фигура Тимофея. Взгляд её метался от одного супервайзера к другому, а сердечко разрывалось на части. Оба добра молодца были необычайно хороши собой, словно ковали их в одной супервайзерской кузнице из одного, похожего на метеоритный металл неземного происхождения материала. И вот уже раздалось было над операционным залом звонкое, ласково-просящее Анфисино «Ти-ма!» Но из всех супервайзеров кол-центра, на сердца которых покушались местные красавицы из среды операторов, Тима оказался самым стойким и непоколебимым. Стоило только какой-либо из незадачливых сердцеедок сделать попытку украсть его трепетное сердце, Тима снимал невозмутимо свои строгие очки в массивной чёрной оправе и внимательно вглядывался в лицо очередной претендентки. И каким холодом отдавали его льдистые голубые глаза, какой синей сталью сверкали они в этот момент на вертихвостку! И под взглядом этим каждая бойкая девица моментально сникала, поняв, что стойкости этой ей одолеть.       Тогда Анфиса сделала шаг назад, но только затем, чтобы сделать затем два шага вперёд. И два шага эти были сделаны ей навстречу Стасу. Долгое время проработавший ночным наставником Стас поднабрал весу, в том числе и в глазах окружающих, возмужал и в связи с этим стал невероятно хорош собой. Но ни одна отработанная самой глубокой и чёрной ночью смена не таила для него таких сюрпризов, какие подготовила смена дневная. С каждым приближающимся к нему Анфисиным шажком Стас выглядел всё более потрясённым неожиданным поворотом событий, всё более всклокоченным и пунцовым. И только занесла Анфиса голову, чтобы положить её на новое, но не менее привлекательное и всё ещё костлявое плечико супервайзера-неофита, как с самым решительным видом, бормоча под нос что-то вроде «ну, нафиг», Стас отсел на другое место. Анфисина голова зависла в воздухе — Стас был спасён.       И тогда, глядя на то, как пребывающий в тоске и печали Саша делает между рядами самые для него трудные, но такие необходимые для построения идеального тела наклоны вперёд, а проходящие мимо охальники отвешивают ему шлепки по упругим ягодицам и шаловливо спрашивают, зачем он встал раком, Анфиса приняла решение: она пройдёт через очередную чистку организма сухим голодом.       Операционный зал лихорадило: слишком много потрясений на душу населения переварить мог не каждый. В одном углу горячо обсуждали, вернётся ли Анфиса живой из отягощённой обетом молчания чистки, в которую ввергла её пучина неразделённой любви, причём обсуждающие разбились на два противоборствующих лагеря: одна часть ставила на то, что убьёт Анфису, скорее, сухое голодание, а вторая, напротив, делала ставку на молчание; в другом — со слезами на глазах и хватаясь за сердце — вздыхали о Саше, который ушёл таки на другой проект, бросив даже столь удачно складывающуюся для него карьеру наставника. Но что могли противопоставить эти жалкие людишки тому архиважнейшему обстоятельству, что на новом проекте трудился в поте прекрасного лица похожий на недавно отбывшего в Северную Пальмиру Еникея как брат, только ещё более высокий, более статный, с ещё более впечатляющим греко-римским профилем новый милый друг Саши — Владик.       Анфиса голодала уже целых три часа, Саша вовсю наслаждался обществом Владика, а Агиля — Амира. Тимур любил Оксану, Оксана — Тимура, а Тима свою работу. Шёл обычный трудовой день в обычном кол-центре, каких в нашей необъятной стране сотни…