Affectus. В плену эмоций

Я дошел до конца улицы и повернул направо. Приложил руку к груди, чтобы почувствовать, как гулко отдаются в ладонь удары сердца. Давно уже со мной не было такого. Возвращение в родной город вызывало внутри забытые чувства. Долгие годы меня учили не бояться и не радоваться — не становиться приманкой для аффектусов, но сейчас не находилось сил, чтобы удерживать эмоции внутри. Я смотрел на то, как теперь устроен район, в котором вырос, и не узнавал его. По памяти безошибочно удалось найти дорогу от центра до нужных кварталов, но местность выглядела чужой и незнакомой. Ситуацию усугубил парнишка, подвернувшийся по пути. Его волнение било в меня удушливой волной, смешиваясь с моим собственным. Странно, что все аффектусы Сеула не слетелись на нас в один миг. Каждый аффектус слаб, их физические возможности редко превышают средний уровень. Зато они сильнейшие менталисты. Каждый человек — это ходячая феромоновая бомба. Гормоны управляют всем нашим организмом. Любое изменение настроения зависит от их состава в крови. Боимся ли мы, или сходим с ума от радости, помимо нашей воли тело вырабатывает и выбрасывает в окружающий мир феромоны, которые воспринимаются энергетическими вампирами как признак мощных эмоций. На это, собственно, и ведется охота. Чтобы хоть немного успокоиться, я заставил себя сосредоточиться на домах вокруг. Вон в том слева, с колоннами, подпиравшими крышу веранды, когда-то жила одинокая старушка со смешной собачкой Мими. Они любили сидеть вдвоем на крылечке и разглядывать прохожих. Судя по тому, что на подъездной дорожке теперь красовался внедорожник, а в углу веранды розовым пятном виднелся детский трехколесный велосипед, этот дом обрел уже новых хозяев. Следующий дом обзавелся высоким кирпичным забором, скрывающим двор. Пройдя чуть дальше, я остановился, откинул капюшон и повернулся к двухэтажному зданию на противоположной стороне. Когда-то полностью выгоревшее и пустовавшее несколько лет правое крыло теперь было восстановлено. Вяз, растущий под окнами слева, вымахал по самую крышу. И все же что-то, неуловимо знакомое, осталось в этом доме. Как если долгое время не видеть родного человека, а потом встретить его и понять, как безжалостны годы. Перейдя дорогу, я прошел по лужайке, поднялся на крыльцо и постучал в дверь. Жильцы еще не спали — окна светились и на первом, и на втором этаже — но открывать мне не спешили. Я повторил стук, на этот раз громче. Наконец, раздраженно щелкнул замок, и на пороге появилась дородная пожилая китаянка с гладко зачесанными волосами. Судя по форменному светло-голубому платью с передником, она служила в доме горничной. Мой вид не вызвал у нее особых эмоций. Похоже, женщина мечтала лишь о том, как добраться до постели и уснуть, и была лишь слегка раздосадована необходимостью открывать кому-то посреди ночи дверь. — Вам кого? — не слишком вежливо поинтересовалась она. Конечно, я не рассчитывал, что передо мной будут раскланиваться, как перед королем. Но, все же, Кимам следовало бы лучше муштровать прислугу. — Я к господину Киму. — Да?! И что же привело вас ночью? — ее брови сошлись на переносице. — Личное дело. — Хм, — фыркнула она. — И как о вас доложить? — Как об очень важном госте, — я пристально посмотрел китаянке в глаза. — Поверьте, если он узнает, что вы просто захлопнули дверь перед моим носом, вам не поздоровится. Женщина помолчала, как будто взвешивая смысл сказанного, потом буркнула короткое «Подождите» и захлопнула дверь. Я сцепил пальцы в замок, смерил шагами крыльцо. Не выдержав, уселся прямо на ступени. Моя речь была отрепетирована еще по дороге сюда, но теперь слова вылетели из головы. Прошло несколько мучительных, тянущихся как жевательная резинка, минут, прежде чем дверь снова открыли. Я тут же вскочил на ноги. Хозяин дома был одет в коричневый домашний халат, в руке он держал очки и газету. Видимо, был так удивлен, что забыл их отложить. Ким Гисок поседел и немного прибавил веса, но, в целом, изменился несильно с момента нашей последней встречи. Мы молча разглядывали друг друга, и каждый ждал, что другой первым начнет разговор. — Сокджин? — наконец, произнес он. — Здравствуй, отец, — ответил я и опустил глаза: холодное «отец» создало ощущение неловкости между нами. Много ночей я представлял нашу встречу в разных вариациях: вот я ударяю его по лицу, а вот бросаюсь на шею и плачу. Но сейчас все тело словно парализовало, и я не знал, как лучше поступить. Он же смотрел на меня так, будто увидел привидение. — Но как ты… — Оказался здесь? — закончил я за него фразу. — Дошел. Пешком. Я в хорошей форме и много хожу пешком, поэтому почти не устал. — Но как тебе удалось… — Выбраться из психушки, куда ты меня упек? — снова закончил я, чувствуя, как внутри закипает злость, и он быстро обернулся назад, словно опасаясь, что кто-то в доме услышит эти слова. — Меня отпустили, представляешь?! Все документы в порядке. Даже есть паспорт. Я признан дееспособным. И, к сожалению, вынужден просить тебя о помощи. Просто потому, что в этом городе мне больше не к кому обратиться. Не бойся, мне нужен лишь ночлег, завтра я найду работу и, по возможности, квартиру, и избавлю тебя от своего присутствия. — Сын, да что ты несешь?! — отец опомнился и сгреб меня в объятия. Я уткнулся носом в его плечо и зажмурился, чувствуя, как перехватывает горло. Феромоновая бомба внутри разорвалась, смешалась с эмоциями отца, и мне снова не удалось ничего с этим поделать. Запах, щекочущий ноздри, был знаком мне с детства: табак и легкий отголосок лосьона после бритья. Еще мгновение — и отец отстранился, продолжая держать меня за плечи. — Хани! Девочки! Посмотрите-ка, кто приехал! — крикнул он и потянул меня внутрь. Из боковой комнаты в холл вышла мачеха. Она была младше отца, который уже разменял пятый десяток, на каких-то пять лет, но выглядела почти моей ровесницей. Даже дома Хани следила за тем, как выглядит: ее шелковое темно-лиловое платье идеально подходило к иссиня-черным волосам и хорошо смотрелось на стройной фигуре. — Сокджин? Ты ли это?! — удивилась она и распахнула объятия, — мой мальчик… Лицемерка. Я быстро сделал шаг назад, предупреждая ее намерение подойти, и Хани осеклась на полуслове, опустив руки. — Думаю, мы все немного отвыкли друг от друга, — робко улыбнулась она и, ища поддержки, взглянула на отца. Я сбросил кроссовки, и мы прошли в гостиную. Судя по обстановке, дела отца по-прежнему шли в гору. Близняшки сидели на диване. Одна читала книгу, другая — что-то смотрела на планшете. Увидев меня, они, как по команде, отложили занятие, но здороваться не стали. Меня усадили в удобное кресло, дали в руки фарфоровую чашку с дымящимся ароматным чаем. Отец, мачеха и сводные сестры (я пока не понял кто из них кто — они были похожи, как две капли воды, носили одинаковые прически «конский хвост» и от них обеих несло презрением в мою сторону) устроились в ряд на диване напротив. Прямо как перед экспонатом на выставке. Под пристальными взглядами я сделал глоток и едва не поперхнулся. Молчание затягивалось. — Ты наверно устал? — заговорила Хани, как всегда, выбравшая амплуа миротворца. — Пока тебе готовят комнату, может, расскажешь, как добрался? — Нет. — Что ж, — она сцепила руки на коленях и снова посмотрела на отца. — Мы все рады твоему приезду. Постараемся помочь тебе быстрее освоиться здесь. — Мне нужно только переночевать, — ответил я, переводя взгляд на каждого из них по очереди. — Так что больших неудобств постараюсь не доставить. — Какие неудобства? — вполне искренне возмутилась Хани и взяла отца под локоть. — Ты — член семьи. Чувствуй себя, как дома. — А тебя точно вылечили? — подала голос одна из девчонок. — Сони! — одновременно воскликнули отец и Хани. — Все в порядке. Она просто ревнует. И немного боится. Ведь так? Под моим взглядом Сони отвела глаза, а мне нестерпимо захотелось принять душ, чтобы смыть те отрицательные эмоции, что обрушивались на меня в этой гостиной. — Не обижайся на сестру, Джинни, — сказала Хани. — Она еще совсем ребенок. — Ей уже двадцать один, если я правильно помню, и она всего на шесть лет младше меня. Не такие уж они и дети. Мачеха не нашлась, что ответить, и тогда в разговор вступил отец. — Милая. Девочки. Мне кажется, наш Джин уже утомился. Позвольте нам перекинуться парой слов, а потом я сам провожу его в спальню. Сестры наградили меня ядовитыми взглядами, а мачеха — извиняющейся улыбкой. Одна за другой, все трое поднялись и вышли за дверь. Сразу стало легче дышать, и я махом выпил полчашки уже успевшего остыть напитка, со звоном поставив чашку на блюдце. — Не против, если я при тебе закурю? — отец поднялся, подошел к каминной полке и вернулся с сигаретой и пепельницей. — Не обижайся, Сокджин, но я тоже хочу задать тебе этот вопрос. Тебя вылечили? — Да, меня вылечили, если тебе так будет спокойнее жить. Он поднял одну бровь, выслушав мой дерзкий ответ. — И тебе больше не приходят в голову те навязчивые идеи о собственной исключительности? — Нет, десять лет в психушке убедили меня, что я такой же, как все. Это было ложью чистой воды, но я уже снова контролировал эмоции, и отец, похоже, поверил. Черты его лица смягчились. — Зря ты так отталкиваешь Хани, — заметил он, — она любит тебя как сына. — Но она слишком хочет заменить мне мать, которой не является. — Если ты помнишь, именно она тебя воспитала. — Если ты помнишь, именно она предложила уложить меня в лечебницу. А ты поддержал. — Сокджин, ты на самом деле был серьезно болен. Те вещи, о которых ты говорил… бредовые идеи… — Тебе было стыдно за меня? Ты поэтому предпочел избавиться от неудобного ребенка? — Я думал и заботился, прежде всего, о тебе, — пожал он плечами. — Знаешь, кто думал и по-настоящему заботился обо мне, пап? — не выдержал я. — Моя мама. Она заботилась обо мне до последнего вздоха. Она спасла меня из огня — кто знает? — может ценой собственной жизни. А что сделал для меня ты?! — Ну если не считать того, что я произвел тебя на свет, — заговорил отец, — и если не брать во внимание то, что ни один ребенок не имеет права осуждать своих родителей, пока сам не окажется на их месте… Думаю, лучшее, что я для тебя сделал — нашел хорошую женщину, которая смогла окружить тебя материнской любовью, когда твоя мать умерла. — Моя настоящая мать никогда не отдала бы меня в лечебницу. — Мы этого никогда не узнаем, Джин. — Я это знаю. Чувствую. Вот здесь, — я приложил руку к груди. — Откуда ты можешь знать? — Снисходительно улыбнулся отец. — Вот когда у тебя появятся собственные дети… — У меня никогда не будет детей, — отрезал я. — Это еще почему? - Потому что если бы я хотел детей, мне не стоило возвращаться сюда. Подумай о моей репутации. Кто на меня посмотрит? Кому нужен муж, которого десять лет держали в психушке? — Это история давно минувших дней. Люди все уже забыли. Я скажу, что ты учился за границей. — Десять лет?! Что за чушь! Кроме того, твои дочери быстро откроют всем правду. И тебе снова станет за меня стыдно. — Ты видишь другой выход? — покачал он головой. — Да. Завтра утром я уйду. Возможно, — я с трудом заставил себя договорить, — попрошу у тебя немного денег взаймы. Может, в счет моей доли наследства? Затем наши пути разойдутся. — Насчет денег можешь не беспокоиться, — поспешно заверил отец. — Я открою для тебя точно такой же депозит, как для Сони и Сори. Это будет справедливо. — Спасибо, — я поднялся и демонстративно зевнул. — Но… — отец тоже поднялся. — Но? Он прочистил горло. - Может, я и был плохим отцом. Но теперь, когда ты вернулся, мне не хочется терять моего старшего ребенка. Я люблю вас всех одинаково. Джин, останься, раз приехал. Я вытянул руку, предупреждая его, чтобы он не вздумал лезть с объятиями снова. — Последний раз, когда мы виделись, отец, я, действительно, был еще ребенком. И за все это время ты ни разу не приехал меня навестить и не поинтересовался моим здоровьем. Он посмотрел на меня глазами, полными боли и досады. Возразить было нечего. Дверь в гостиную открылась, впустив горничную, ту самую, открывавшую входную дверь. — Ваша комната готова, господин Ким, — она с любопытством оглядела нас, наверно, мечтая узнать, о чем же шел разговор, чтобы потом посекретничать со знакомыми о сумасшедшем сыне хозяина. Я снисходительно улыбнулся и кивнул в знак благодарности. — Надеюсь, она в левом крыле? — Да, как вы угадали? — Никак. Мне просто повезло. И зовите меня Джин. Я бы просто сошел с ума, если бы пришлось провести ночь в правом крыле дома.