Руки в перчатках качают колыбель

      В самом сердце Влахернского дворца, в покоях младшей дочери императора Мануила Комнина царило ромейское великолепие, но в центре этого безмолвного величия, на скамье, обитой мягкой тканью и расшитой золотой нитью, сидела Верона. Вокруг нее суетились служанки. — Дочь моя, мы ведь растили тебя не для того, чтобы ты отсиделась в тени дворцовых колонн до двадцати зим, — в мягком голосе Марии Антиохийской сквозили нотки недовольства. Она рассматривала дорогие перстни на своих изящных руках и искоса поглядывала на притихшую дочь.       Императрица стояла чуть поодаль от того места, где сидела Верона. Ее статная фигура была облачена в дорогие темные ткани, очерчивающие ее стройный высокий силуэт. — Отец выбрал для тебя партию, достойную крови великих кесарей. Даже не сомневайся в этом, дитя, — продолжила Мария, и в ее глазах на мгновение вспыхнула та неуловимая эмоция, которую юная принцесса могла описать как прозорливость и азарт. Мария, в силу своего опыта и политической мудрости, определенно понимала, как выгоден это брак.       Верона не ответила. Она упорно смотрела в свое отражение на полированном серебре, представляющим собой зеркало. В этой неровной поверхности, она видела себя будто со стороны: округлое лицо, большие глаза и темно-каштановые волосы, которые молодая служанка ловко заплетала в тугую сложную косу. Она часто моргала, чувствуя, как веки тяжелеют от подступающей влаги, но гордость, что текла в ее жилах вместе с византийской кровью, заставляла ее сдерживать подступающие рыдания. — А для чего же вы растили меня, матушка? — голос Вероны дрогнул, сорвавшись на тяжелый, прерывистый вздох. Она поймала взгляд императрицы в отражении. — Мы растили тебя для самой лучшей доли. И вот оно — свершилось! — ответила императрица, и голос ее стал глубже и восторженнее. — Король Иерусалима — сильный духом и волей, прелестный молодой человек.       Сердце принцессы забилось чаще, ударяясь о грудную клетку. Она чувствовала, как гнев, смешанный с отчаянием, закипает в ее груди. Верона резко обернулась к матери. Служанка, не успевшая выпустить прядь волос, испуганно отпрянула, а из рук другой выпал золотой гребень, с тихим звоном ударившись о мрамор. Принцесса смотрела на Марию возмущенно и обиженно. Горечь материнского предательства осела у нее на языке. — Вы не говорили, что этот день настанет так рано! Ведь… Моя сорочка еще не тронута первой кровью…       Мария же осталась неподвижна, лицо ее - точно застывшая маска, так и не угадаешь, о чем она думала в этот момент. Ее спокойствие было почти пугающим. Она смотрела на дочь так, словно та была капризным ребенком, не понимающим истинной ценности подносимого дара. Императрица подошла ближе к дочери, и запах благовоний окутал её. Коснувшись пальцами подбородка дочери, тихо, но твердо императрица произнесла: — Быть может, под небом Иерусалима, в объятиях венценосного супруга, ты расцветешь быстрее. Королю нужен союз с твоим отцом, а не твоя зрелость… Пока.       Верона почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. — Усмири свой характер, Верона, — строго произнесла Мария. Для нее этот разговор был лишь неурядицей и недовольством непокорностью дочери. — Ты — багрянородная принцесса. Твой долг — понравиться королю.       Не желая продолжать этот разговор, женщина бросила задумчивый взгляд на роскошные платья, которые раскладывали служанки. — Обдумай всё получше. Этот брак может послужить благом империи. А пока отдохни, завтра корабли поднимут паруса. — с этими словами она вышла из покоев дочери. Верона проводила мать колючим взглядом. Все, что она могла себе позволить в качестве протеста — это взгляд.       Когда за императрицей Марией сомкнулись тяжелые створки дверей, украшенные чеканным серебром, в покое воцарилась тишина, прерываемая лишь судорожным дыханием принцессы. Верона ощутила невыносимую тяжесть своего положения. Её готовили к браку с девяти весен, но когда час пробил, она лишь почувствовала кражу её детства более отчетливо.       Служанки, эти безмолвные тени в хитонах, замерли, стараясь не тревожить горе Ее Высочества даже взглядом. Она вновь отвернулась к зеркалу, опершись руками на мраморную столешницу туалетного столика. Взгляд Вероны упал на изящную низкую софу с алыми валиками. Там, небрежно брошенное, лежало вскрытое письмо. Верона подняла голову, вытирая тыльной стороной ладони влажные щеки, и вновь посмотрела на пергамент.        «С чего бы вдруг мне стало интересно знать, как его зовут?» — пронеслось в ее мыслях, колючее и горькое.        Она ведь знала его титул, знала его род, но имя... Неспешно, она направилась к софе. Верона присела рядом с письмом, теребя в тонких пальцах складки своей шелковой туники. Ткань, затканная золотой нитью, колола кожу. Принцесса не отрывала изумрудных глаз от развернутого пергамента, вглядываясь в изгибы букв, выведенных заморским писцом. На нем по-латыни — языке, которому её обучали старые учителя-монахи — красовались строки, ставшие ответом на запросы Константинополя.        Любопытство, это извечное искушение юных душ, все же пересилило гордость и обиду. Поморщив свой маленький, прямой носик, Верона осторожно, словно боясь обжечься, взяла в руки послание из Иерусалимского королевства. От него едва уловимо пахло пустыней, лошадьми и каким-то резким, незнакомым благовонием — быть может, бальзамом из Галаада.       «Балдуин…» — прочитала она про себя, и это имя отозвалось в ее уме звоном меча о щит. «Тебя, видимо, оповестили намного раньше, чем меня…».       Письмо было написано с тем суровым достоинством, что было присуще рыцарям Запада, обосновавшимся на Святой Земле. В нем не было ромейской сладкоречивости, лишь холодное признание союза. Хмыкнув от своих мыслей, Верона отложила письмо в сторону. Она сложила руки на груди.  — Ну и пожалуйста! — прошептала она в пустоту богато убранных покоев.       Её еще детское упрямство, и бессильная обида на отца, что никак не мог подождать до её зрелости, и та глубокая, неизбывная грусть девы, которая понимала — завтра паруса на Золотом Роге наполнятся ветром, и берега Босфора станут лишь призрачным воспоминанием о времени, когда она имела право просто быть ребенком, не обремененным короной чужого, палимого солнцем королевства.

***

— И-и… Ты проиграл, друг мой! — голос Балдуина, уже начавший обретать мужскую силу, но сохранивший юношескую звонкость, разрезал тишь двора.       Ловко, с грацией молодого хищника, король вывернулся из захвата, крутанулся на пятках, и его меч с сухим лязгом выбил оружие из рук противника. Хьюго, сверстник и верный оруженосец короля, шлепнулся на сухую, истоптанную землю, едва успев подставить локоть. — Ладно, Хьюго, не сердись, — миролюбиво бросил Балдуин, глядя на хмурое лицо друга. Он протянул ему руку, обтянутую кожаной перчаткой.  — Как уж можно сердиться, Ваше Величество, — проворчал тот, принимая помощь и поднимаясь, отряхивая пыль с простой полотняной туники.       Балдуин лишь усмехнулся. В его чертах, еще сохранивших мягкость детства, уже проступала суровость правителя. Глаза его — умные, не по годам мудрые, — казались старше самого лица. Он подождал, пока Хьюго вновь займет позицию, и коротко приказал: «Атакуй!»       Удары посыпались несмело. Хьюго обходил короля по кругу, его обувь вздымали легкие облачка пыли. Наконец, улучив миг, юноша сумел достать острием левый бок Балдуина. Тот зашипел от резкого тычка и перешел в наступление — в жилах этого юноши текла кровь рыцарей-завоевателей, и проигрывать он не умел ни в малом, ни в великом.       Но внезапно Хьюго замер, и меч его опустился. Взгляд друга, полный испуга, был устремлен куда-то за спину короля.  — Ты будто нечисть увидел, — рассмеялся Балдуин, не сбавляя пыла, но голос, раздавшийся за его плечом, заставил смех увянуть. — Ваше Величество, — сказал мужчина.        Это был Раймунд III, граф Триполи, чья власть в королевстве была столь же велика, сколь и его спокойствие. Балдуин, вальяжно развернувшись и опершись на меч, встретил взгляд дяди. — Ступай, — бросил Раймунд Хьюго, и тот, получив разрешающий кивок короля, почти бегом скрылся в тени аркад. — О чем ты хотел говорить? — Балдуин покрутил рукоять меча, стараясь казаться равнодушным.  — О твоей невесте, — ответ графа заставил короля издать долгий, тяжелый вздох.  — Они прибудут через месяц. Я не вижу приготовлений. Твои мысли заняты не тем, чем нужно, а эта девочка — залог нашего флота в Египте.       Балдуин нахмурился. Его взор стал строг. Он помнил о долге, но в душе его, на пороге зрелости, еще жило желание баловаться, кокетничать с фрейлинами сестер и наслаждаться свободой, которой у него почти не осталось. — Матушка Агнеса уже обо всем позаботилась, — твердо ответил он. — Не беспокойтесь, дядя. С дамами у меня ладится.       Раймунд лишь угрюмо покачал головой.  — Боюсь тебе следует позабыть о других дамах. Королевству нужен наследник. Блюсти честь — наиглавнейшая забота короля. Только ведь честь чести рознь. — Честь рыцаря, я понял, — с серьезным лицом ответил Балдуин, стараясь спрятать лукавые искры в глазах. — Ты ведаешь, о чем я тебе говорю! — рявкнул Раймунд. Слова со свистом вырывались из его рта.       Сурово оглядев помрачневшего молодого короля, граф заметно смягчился. — Ну, полно. Может, понравится она тебе. Помни: она еще дитя, ей двенадцать или тринадцать весен. Говорят, она получила воспитание в монастыре, красива и умна не по годам. У тебя будет год, пока лекари не подтвердят, что она сможет выносить дитя. Может и твое сердце смягчится. И мой тебе совет, не обижай ее, иначе походу в Египет не суждено будет сбыться. Поддержка императора Мануила Комнина очень важна. Да и бедная девочка тебе ничего плохого не сделала.       Когда граф ушел, оставив государя. Он смотрел на свои запыленные носки обуви, и в его голове теснились мысли, непривычные для воина. 

«Принцесса... младшая дочь великого Мануила. О чем мне с ней говорить? Сплетничать о дворцовых интригах? Или учить ее держать меч, раз уж она едет в землю, где каждый день — битва?»

      Он не знал, что за тысячи миль отсюда, в золотых покоях Константинополя, девочка с изумрудными глазами точно так же сжимает в руках его письмо, гадая, какой будет ее жизнь в руках юного льва, чье имя теперь преследовало ее в каждом сне.

***

      Отбытие в Иерусалим казалось Вероне не просто путешествием, но затянувшейся на вечность казнью. Каждый взмах весел императорской дромоны, уносившей ее прочь от Семихолмия, отзывался в ее груди глухим ударом колокола. Осознание того, что родной дом, благоуханные сады Влахерн и прохладные портики соборов теперь лежат за тридевять земель, иссушало ее душу быстрее, чем средиземноморское солнце.        Там, позади, осталась ее юность; здесь же, впереди, Верону ждала лишь знойная, исступленная жара, бесконечные пески, суровые каменные стены святого города и вечные войны, в которых кровь лилась столь же обильно, сколь и молитвы пилигримов.       Лишь шум волн, их дикое величие и первозданная красота помогали принцессе ненадолго забыться. Великое море — Срединное море ромеев — было изумительно в любом своем обличье: и в яростной пене бури, когда бездна разверзалась под килем, и в зеркальном штиле, когда вода казалась расплавленным сапфиром. Игривые, увенчанные белым кружевом волны мягко касались дубовой кормы, и тут же испуганно расступались, оставляя за собой лишь соленые брызги на щеках Вероны. Но и величие вод не могло унять дрожи в ее руках.       Чем ближе златоглавый нос корабля подходил к гавани Акко, тем сильнее билось ее девичье сердце. Там, за горизонтом, где марево сливалось с берегом, ее ждал он — король Иерусалима. Её суженый, чьего лика она никогда не видела, чьего голоса не слышала, но чье имя уже выжгло след в ее памяти. От волнения и немого ужаса юное лицо Вероны менялось ежеминутно: то вспыхивало пунцовой краской стыда и гнева, то покрывалось мертвенной бледностью, уподобляясь погребальному мрамору.       Принцесса была досыта накормлена речами Марии Антиохийской о доблестях и мужестве юного короля-крестоносца. Слух ее терзали сказания о том, как тверда его рука на рукояти меча и как ясен его взор в пылу сражений. Верона дала себе безмолвную клятву перед иконой Богородицы: если она услышит еще хоть единое хвалебное слово об этом «львенке Сиона», ее стошнит прямо на расшитые туфли из кипрской кожи. И виною тому была вовсе не морская болезнь, что мучила ее в первые дни пути, а та ядовитая, удушливая скука и обида, что рождаются в сердце, когда твою судьбу решают за тебя, прикрываясь словами о благе веры и империи.

***

      В Акру король и его свита прибыли раньше почти на два дня. Раймунд так мчался сюда, словно за ними гнался сам дьявол из преисподней. И теперь из-за спешки Балдуин был оторван от столичной жизни и вынужден был получать письма из Иерусалима через гонцов, разместившись во дворце. Помимо королевской корреспонденции, Балдуину также докладывали о прибывающих в Акру кораблях. Ни один из них не напоминал Византийский.       Но вот на третий день, среди череды бесконечного и невыносимо скучного ожидания, королю доложили, что на горизонте заметили десять Византийских галер.       Окружённый рыцарями, Балдуин, приложив руку козырьком ко лбу, наблюдал, как медленно причаливают суда. Он усмехнулся: их было так много, словно к ним пожаловал абсолютно весь Византийский двор.       Шепотом повторив про себя заученную до зубного скрежета речь, король нервно повел плечами, бросая взгляды в сторону дяди. Тот казался образцом непоколебимого спокойствия.       Авангард плыл впереди всех, чтобы в случае опасности не допустить внезапного нападения. Византийский корабль, что плыл в сердцевине, причалил к пристани. Дни и ночи, почти без сна и в вечной качке сильно измотали девушку. Она рада была увидеть берег, хотя неизвестность её скорее возмущала, чем пугала. Верона усилием воли отогнала темные мысли и вновь взглянула на город, открывающийся взору. Странное чувство не покидало принцессу. Еще несколько кораблей причалило в гавани, еще чуть больше стала её тревожность.       Принцесса подняла большие глаза взглянув на берег. Пелена слез наполняла их, но она не могла дать волю чувствам. Только не сейчас. У нее для этого впереди будут долгие и мучительные дни.       Суда встали на стоянку, опустив тяжелые якоря в мутно-зеленую воду гавани Акко. Якоря с глухим всплеском ушли на дно, увлекая за собой цепи, и десять богато украшенных ромейских галер по инерции замерли, бросая тяжелые резные сходни на пыльный берег.       Первыми на землю сошли стражники в чешуйчатых панцирях — лориках, чья позолота ослепительно сверкала под беспощадным солнцем. Королевская стража Балдуина, оцепившая добрую часть порта, не подпускала близко толпу зевак: здесь были и паломники, и смуглые торговцы пряностями, и венецианские моряки — все они жаждали увидеть заморскую принцессу, чье приданое могло купить половину этого берега.       Верона чувствовала, как холод сковывает ее конечности, вопреки зною. Воздух в порту был влажным и тяжелым, наполненным иноземными, тошнотворными запахами: пахло тиной, конским навозом, стухшей рыбой и нечистотами. 

      «Неужели это и есть та самая Святая земля, ради которой пролито столько крови?» — в ужасе думала она, стараясь не выказать своего отвращения.

      Поддерживая подол небесно-голубого шелкового платья, расшитого золотой канителью по рукавам в виде императорских орлов, принцесса старалась идти в ногу с ромейским послом. Андроник, облаченный в тяжелый парчовый кафтан, шел неторопливо, с той величественной медлительностью, которая подобала представителю дома Комнинов. Плотным живым щитом их окружали варяжские наемники — их широкие плечи и спины загораживали девушку от любопытных взоров.       Балдуин, то и дело усмиряя своего коня, который нервно бил копытом, чуя чужое беспокойство хозяина, не мог разглядеть лица невесты. Она казалась ему совсем крошечной, а из-за спин стражи виднелась лишь темная макушка и блеск жемчужной сетки в волосах.       Наконец, посол остановился прямо перед королем. Рыцари по обе стороны, точно по неслышной команде, выстроились в ряд, создавая «живой коридор». Андроник медленно развернул свиток с императорской печатью, его голос, сухой и скрипучий, разнесся над пристанью: — Ваше Величество, король Балдуин  Иерусалимский! Пред очи ваши и под защиту вашу прибыла Ее Императорское Высочество, багрянородная принцесса Ромеев — Верона Комнина, дочь великого императора Мануила Комнина!       Верона подняла большие глаза. Балдуин наконец увидел ее. Юный король отметил про себя ее застенчивый, почти испуганный взгляд, и на его губах заиграла тень снисходительной улыбки. Она смотрела куда угодно: на пыльные сапоги стражи, на морскую пену, на свои сцепленные пальцы, но только не на него. — Ваше Величество... — пролепетала она, и слова приветствия едва сорвались с ее алых губ.       Она говорила на языке франков, но ее греческий акцент, певучий, растягивающий гласные, заставил Балдуина невольно прищуриться. В его мыслях мелькнуло сравнение с дамами его двора, чьи голоса были звонкими и требовательными. Эта же девочка казалась сущим ребенком, нелепо обряженным в императорский пурпур.       Балдуин ловко спрыгнул с белоснежного жеребца, приземлившись на крепкие ноги с легкостью воина, не обремененного лишними церемониями. Юноша не спеша подошел к Вероне. Его шаги по пыльным камням пристани были твердыми.       Благообразно, следуя каждому пункту рыцарского кодекса, легким движением, король взял прелестницу за хрупкую ладонь. Верона вздрогнула от грубости его кожи. Балдуин притянул ее руку к своим губам и слегка поклонился — жест был безупречен по форме, но в нем сквозило нечто, заставившее Верону поднять на него полные удивления глаза. Ей показалось, что король потешается над ней, скрывая за маской вежливости скуку взрослого мужчины, вынужденного играть в детские игры.       «Жаль, нельзя взглянуть на дядю Раймунда. Такого он точно не ожидал от моей учтивости», — подумал Балдуин, ловя ее взгляд.       Всего мгновение зрительного контакта, но Балдуин мог бы поклясться, что никогда не встречал таких глаз: глубоких и безнадежно печальных. Лицо принцессы залил густой румянец, выдавая ее волнение, но сами глаза смотрели на него с тем странным равнодушием, которое бывает у людей, примирившихся со своей участью.       Верона, в свою очередь, рассматривала его из-под пушистых ресниц, боясь сделать движение. Король действительно был красив: стройный, как кипарис, с волосами цвета выжженной кости, что небрежно рассыпались по воротнику. Но его глаза... они отливали такой стальной голубизной чужого, безжалостного неба, что ей стало зябко в лучах полуденного солнца. В его взоре не было тепла. — Мы приветствуем дочь Великого императора Мануила Комнина, в землях Гроба Господня, — произнес он. Голос его был громким, предназначенным для ушей свиты, но в нем не было тепла. — Надеемся, принцесса, что путь ваш был освящен молитвами, и усталость не омрачит вашего пребывания в Акре.       Верона молчала, чувствуя, как его взгляд приковывает ее к месту. — Нам предстоит долгий путь до святого города, — продолжил король, не выпуская ее руки. — Мои люди уже приготовили для вас паланкин, укрытый от солнца. Но если вы захотите... я мог бы ехать рядом и рассказывать вам о землях, которые станут вашим домом.       Верона едва заметно кивнула, и на ее щеках вновь расцвел нежный румянец.  — Я буду признательна за ваши рассказы, — ответила она, стараясь придать голосу твердость. — Ибо здесь я вижу лишь камни и пепел.       Король Иерусалима едва заметно приподнял бровь. В этой маленькой «гречанке», что оказалась остра на язык, внезапно проснулась спесь её отца, и Балдуину это даже доставило мимолетное удовольствие, как охотнику, почуявшему норов в редкой птицы. Однако его собственная напыщенность не позволила ему смягчиться. Он отпустил её ладонь так легко, словно это была не рука будущей жены. — Камни и пепел — это плоть моего королевства, — сухо отозвался он, отступая на шаг. — А здесь растет лишь вера и сталь.       Он обернулся к Раймунду, стоявшему поодаль с выражением каменного спокойствия, и коротким жестом указал на процессию. В мыслях Балдуина невольно всплыл образ его сестры, Сибиллы. Она в свои тринадцать уже уверенно держалась в седле, но эта девочка едва ли смогла сама забраться на лошадь. — Раймунд, проследите, чтобы свиту Ее Высочества устроили со всем почтением, — бросил он Раймунду, уже не глядя на Верону.        Хьюго тут же подал знак конюшим. Балдуин, не дожидаясь, пока Верону проводят к носилкам, одним движением взлетел в седло своего белоснежного жеребца. — Ваш паланкин готов, принцесса, — произнес он. В его устах это слово прозвучало почти как приговор. — Мои рыцари будут следовать по обе стороны. В этих землях опасно путешествовать без тени креста над головой.       По знаку Андроника вперед выступили рослые нубийцы в белоснежных туниках. На их плечах покоился паланкин — истинное чудо ромейского мастерства, привезенное из самого Константинополя. Его кедровые стенки, покрытые лаком и золотыми грифонами, ярко сияли на солнце Акко, разительно контрастируя с запыленными, серыми доспехами крестоносцев.       Верона, поддерживая подол небесно-голубого платья, медленно направилась к носилкам. Каждый её шаг по грубым доскам причала отзывался в сердце глухим стуком: «Прощай…». Она чувствовала на своей спине колючий взгляд Балдуина, который уже отвернулся и что-то негромко обсуждал с Раймундом, указывая в сторону далеких холмов.       Она ступила внутрь паланкина. Рабы опустили тяжелые занавески из пурпура, и мир с его грязью, жаром и стальными глазами короля мгновенно исчез. Внутри воцарился благоуханный полумрак. Едва носилки качнулись, поднятые на плечи, Верона наконец позволила своим плечам поникнуть. Она прижала ладони к пылающим щекам. След от формального поцелуя Балдуина на её руке всё еще казался ледяным пятном.       Снаружи раздался резкий выкрик команды и оглушительный топот копыт. Королевская конница сорвалась с места. И в тишине своего золотого затвора, Верона чувствовала себя лишь маленькой пленницей, которую везут в самое сердце пустыни на суд к прекрасному и бесконечно чужому королю.