Руки в перчатках качают колыбель

„Малый ребенок заключает

в себе большого человека.”

Александр Дюма

«Дама с камелиями»

      Небесное светило освещало огромную круглую площадь. Погода стояла такая же удушающе жаркая, как и накануне, и даже легкий ветерок, приходящий со стороны пустыни, приносил лишь запах раскаленного песка и пряностей.        Королевский кортеж медленно въехал в спасительный полумрак тесных улочек. Подкованные копыта боевых коней звонко цокали по мостовой, кое-где мощенных песчаным камнем, и этот ритмичный звук эхом отдавался от высоких стен, создавая иллюзию биения огромного сердца самого Иерусалима.       Верона, чье лицо было скрыто за тонкой вуалью, украдкой разглядывала этот странный, новый мир. Все здесь было ей чуждо: дома из грубого серого камня, лишенные ромейского изящества, с плоскими кровлями, на которых кое-где сушилось белье или виднелись силуэты любопытных ребятишек. Узенькие, скользкие улочки были затенены сверху массивными каменными распорками, соединяющими дома, что придавало городу вид вечной крепости.       Толпы горожан сбежались отовсюду, чтобы поглазеть на заморскую принцессу. Людей было вдвое меньше, чем на площадях Константинополя, но из-за их неистовой суетливости и гортанных выкриков город казался кипящим котлом. Королевская стража с трудом разгоняла зевак, расчищая путь пышному шествию.       Этот день был знаменателен для всех. За рослыми паладинами вексиллярий гордо вез огромное королевское знамя Иерусалима — золотые кресты на белоснежном поле. Вслед за ним, в окружении виднейших рыцарей, графов и констеблей, следовали великолепные белые скакуны. Их тяжелые алые попоны, расшитые гербами, касались самой земли, взметая легкую пыль. Балдуин держался в седле с той врожденной грацией, которая выдавала в нем истинного воина. Легким, почти незаметным движением поводьев он заставлял своего коня гарцевать, демонстрируя толпе свою силу и уверенность. Верона же не могла похвастаться такими навыками; она сидела ровно, вцепившись в луку седла, и старалась вести коня так спокойно, как только позволяли её натянутые нервы.       Она улыбалась. Её учили этому годами — демонстрировать радость и счастье, чтобы скрыть свои настоящие эмоции. Но лгать самой себе было невыносимо. Краем глаза она ловила косые взгляды простолюдинов: они тыкали в неё пальцами, шептались на своих грубых наречиях и, как она чувствовала, сравнивали её с Марией — вдовствующей королевой, чья тень незримо следовала за Вероной с самого порта.       Всадники остановились у врат храма. Балдуин, не прилагая ни малейших усилий, легко соскочил на землю. Юноша широкими, уверенными шагами подошел к принцессе и протянул ей руку. Верона на мгновение замешкалась, глядя в его лицо. Перед лицом Бога и своего народа, Балдуин нарушал её границы с пугающей прямотой. Она медленно вложила свою маленькую ладонь в его широкую, горячую руку.       «Может так было принято у латинян?» — пронеслось у нее в голове, как оправдание его действию.       В ту же секунду огромная площадь, еще мгновение назад гудевшая, как потревоженный улей, погрузилась в неловкую тишину. Это было то самое мгновение, которое мудрецы называют «не спугнуть счастье». Считалось, что в этот миг над молодыми витает благословение самого Господа. И несмотря на то, что толпа в Иерусалиме никогда не отличалась благоговейным безмолвием, сейчас тишина была почти осязаемой.       Верона замерла, коснувшись ногами пыльных камней. Молчание людей давило на неё, заставляя чувствовать себя еще более беззащитной. Она подняла взгляд на Балдуина и наткнулась на то, чего боялась больше всего.       «Ох, опять этот самодовольный взгляд и его лукавая, едва заметная улыбка…», — подумала она, заливаясь краской, которую не скрыла бы ни одна вуаль.       Ромейской принцессе, воспитанной на строгости и чопорности императорского двора, всё происходящее было чуждо. Жители Иерусалима были пестрым и шумным людом — в отличие от подданных её отца, знавших свое место в иерархии. Здесь каждый приветствовал иноземку на свой лад: латиняне выкрикивали здравицы, сирийские христиане подбрасывали вверх ветви, а заезжие паломники просто взирали с суеверным восторгом.       Верона поймала себя на мысли, что ромейская строгость, где каждый жест был возведен и отточен веками, была ей куда милее. Там она была частью священного порядка; здесь же она чувствовала себя щепкой в бушующем море. Шествие, крики, наглые взоры людей вокруг — всё путало и пугало её. Верона злилась и смущалась от собственного неразумения чужеземных обычаев и порядков.       И сейчас, когда голоса стихли, ей было не по себе от этой вязкой тишины на площади. Неужели они действительно боятся спугнуть мнимое счастье или опасаются юного короля, или просто глазеют на неё? Взоры толпы — скользкие, изучающие, лишенные всякого благоговения — ощущались сильнее. Верона чувствовала себя породистой кобылицей на торгу, которую выставили напоказ, оценивая крепость зубов и стройность копыт перед заключением сделки. Это было мерзко, унизительно и до боли обидно. Словно пытаясь укрыться от этого липкого внимания, она инстинктивно сделала шаг, вставая чуть левее от Балдуина. Его широкая спина лишь на мгновение стала для неё единственным щитом, способным спрятать её хрупкую фигуру.       — Так и продолжишь тут стоять? — тихо, почти на самом ухе, спросил Балдуин.       Верона вскинула на него свои изумрудные глаза, полные изумления и затаенной боли. Его голос звучал нарочито грубо, а эта неискренняя, едва заметная улыбка лишь подчеркивала его глумливое торжество. Она была для него не женщиной, а трофеем, который нужно было поскорее внести в храм.       Поджав губы с холодным взглядом, Верона напряглась. Её рука дернулась, подобно натянутой тетиве; она хотела было вырвать пальцы из его цепкого захвата, лишить его этой мнимой власти над собой прямо здесь, на ступенях святыни. И она вполне имела на это право, ведь они еще не были обвенчаны. Но Балдуин не позволил. Его ладонь лишь сильнее, жестче сомкнулась вокруг её запястья, почти причиняя боль.       От этой внезапной жестокости короля, которая так разительно не вязалась с его миловидным лицом и светлыми глазами, Вероне захотелось позорно расплакаться, ведь уже здесь она понимала, что брак этот не принесет никак. На миг она забыла всё, чему её учили: что принцесса — это сталь, покрытая шелком, что брак для таких, как она — это лишь росчерк пера под договором о границах и она обязана быть этим довольной.        Балдуин не упустил этой вспышки слабости. Он почувствовал, как она обмякла в его хватке, как в её глазах промелькнул печаль. Он усмехнулся.       «Строптивица. Взгляд затравленного зверька ей совсем не идет…», — пронеслось в его мыслях, когда он еще крепче сжал её руку, увлекая за собой в прохладу Храма, где их уже ждал патриарх.       Балдуин, облаченный в парадный сюрко небесно-голубого шелка, расшитый серебряными нитями, шел рука об руку со своей юной невестой. Сухой ветер Иерусалима всё еще играл с его золотистыми волосами, оставляя в них частицы песка Святой Земли. Его взгляд был устремлен вперед и ввысь, и в каждом его шаге чувствовался благоговейный трепет, который он внушал толпе.       Гулкий звон колоколов Храма Гроба Господня, торжественный и тяжелый, оповещал мир о начале таинства. Король-крестоносец чуть сжал безвольную, холодную ладошку девушки, коротким властным жестом потянув её вниз. По обычаю латинян, молодым следовало преклонить колени перед патриархом Амори де Нелем. Растерявшись от резкости момента, Верона последовала примеру жениха. Она опустилась на холодные каменные плиты, сложив руки в молитвенном жесте. Принцесса слушала заунывную латынь патриарха, которая в акустике древнего храма казалась ей больше похожей на погребальную мессу, чем на свадебную молитву.       Прикрыв глаза, уставшие от беспощадного дневного света, Верона издала тихий, едва слышный вздох. Что же, пусть это будет месса по её прежней жизни. Она уже смирилась со своей участью, принимая судьбу такой, какая она есть. С пеленок её растили как драгоценный дар, так к чему теперь противиться воле отца? Смирение — добродетель христианки, и Верона надеялась, что небо воздаст ей за покорность.       «Я буду покорной, но никогда — покорённой», — эта мысль стала её внутренним щитом.       Приятный, низкий голос Балдуина вдруг вырвал её из кокона раздумий. Верона чуть вздрогнула, удивленно распахнув глаза. Слова клятвы, произносимые королем, звучали в тишине храма неожиданно тепло, вибрируя мужской силой.       — Я, король Иерусалима Балдуин IV, сын короля Амори I, беру Вас, порфирородную принцессу Верону Комнину, дочь императора Мануила I, в законные перед Господом жены. Обещаю быть верным Вам в хорошие и плохие времена, в болезни и здравии, в богатстве и бедности. Я буду любить и уважать Вас все дни своей жизни, пока смерть не разлучит нас по святому установлению Божию.       «Эти слова… Это ведь неправда? Неискренность, облаченная в золото... Скорее всего», — подумала она, но сердце против воли затрепетало.       Настал её черед. Король протянул ей правую руку. Верона едва скрыла нарастающую тревогу, боясь, что дрожь её пальцев выдаст её смятение. Но когда её ладонь утонула в его руке, произошло нечто неожиданное. Балдуин, скрытый от глаз патриарха и рыцарей складками своих одежд, незаметно, едва ощутимо погладил тыльную сторону её ладони большим пальцем. Этот короткий, невидимый миру жест поддержки помог Вероне собралаться.       — Я, порфирородная принцесса Верона Комнина, дочь Мануила I, беру Вас, король Иерусалима Балдуин IV, сын Амори I, в законные перед Господом мужья, чтобы иметь и хранить с этого дня, к лучшему и к худшему, к богатому и к бедному, в болезни и здравии, любить, уважать и повиноваться, доколе смерть не разлучит нас по святому установлению Божию; и к этому я даю Вам мою верность.       На небольшом серебряном блюде покоилось обручальное кольцо. Оно блестело в неверном свете лампад, словно упавшая звезда. Это было массивное кольцо из чистого золота, увенчанное крупным, как глаз сокола, сапфиром. Глубокая синева камня в полумраке храма казалась почти черной.        Верона, стоя на коленях, завороженно наблюдала за каждым движением Амори де Неля. Патриарх взял в руки кропило, и капли святой воды, сверкнув в воздухе, упали на золото.        — Благослови, Господи, это кольцо, которое мы благословляем во имя Твое.       Запах ладана стал невыносимо густым, кружа голову. Патриарх трижды осенил кольцо крестным знамением, взывая к Небесам, чтобы этот «круговорот верности» остался нерушим.       Балдуин протянул руку. Его длинные, сильные пальцы уверенно взяли кольцо с блюда. Верона почувствовала, как по спине пробежал холодок: металл еще хранил холод алтаря и святой воды, но когда король взял её правую руку, его ладонь будто начала жечь её кожу.       — С этим кольцом я женюсь на тебе, в своем теле я поклоняюсь тебе, и всем своим мирским благом я наделяю тебя… — произнес Балдуин.       Король-крестоносец не спешил. Следуя древнему священному ритму, он коснулся золотым ободком сначала большого пальца Вероны.        — Во имя Отца... — его голос вибрировал, отзываясь в самом сердце девушки.        Затем он перенес кольцо к указательному:        — ...и Сына...        К среднему:        — ...и Святого Духа.       Верона затаила дыхание, смотря на движение руки короля. Она видела, как сапфир ловит отблески свечей, и чувствовала, как Балдуин пристально, не мигая, смотрит ей прямо в глаза. Наконец, со словом «Аминь», он медленно и до конца надел тяжелое кольцо на её безымянный палец.       Верона сглотнула, чувствуя непривычную тяжесть на руке. Она знала, что по венам этого пальца, согласно преданиям, течет «жила любви», ведущая прямо к сердцу. И сейчас ей казалось, что Балдуин через это золото захватил контроль над её кровотоком.       — Аминь, — выдохнула она, и этот вздох потерялся в торжественном звоне колоколов, которые внезапно запели над их головами, возвещая Иерусалиму о рождении новой королевы.

***

      Славный пир — главный атрибут любого торжества. В этом великая Романия и Иерусалимское королевство были схожи: без неистовых плясок, королевских шутов в пестрых колпаках и музыкантов, чьи лютни состязались в громкости с гомоном толпы, праздник считался бы несостоявшимся. Огромный зал дворца тонул в запахах: жареная дичь, обильно сдобренная восточными пряностями, тяжелый аромат старого вина и сладкое благоухание меда смешивались с запахом горящих факелов.       По королевскому указу вино сегодня лилось рекой. Город славил своего короля и его новую «жемчужину», не подозревая, как холодно этой жемчужине в золотой оправе.       Слуги в ярких одеждах, подобно стае суетливых птиц, сновали между столами. Пажи в алых ливреях едва успевали наполнять кубки. В зале становилось душно. Знать, подогретая хмелем, гудела, точно растревоженный осиный улей. Кое-где вспыхивал громкий, вульгарный смех, где-то уже затевались пьяные ссоры из-за старых обид, а рыцари в дальнем конце стола во всё горло затягивали боевые песни, забыв о присутствии дам.       Балдуин восседал во главе стола. По правую руку от него теснились ближайшие друзья и родственники — стальные люди Иерусалима, чьи лица были украшены шрамами и опалены солнцем. По левую — Верона в окружении своих ромейских послов, которые выглядели среди этого шума как молчаливые статуи. Король пил, шутил с графами и искренне смеялся над нелепыми фокусами шутов. Лишь изредка он бросал быстрые взгляды на свою супругу.       Верона сидела, устало склонив голову, и её пальцы бесконечно разглаживали тяжелые складки шелкового платья. Золотой венец казался ей теперь невыносимо тяжелым, словно он врастал в её виски. Меж бровей пролегла тонкая морщинка — след глубокой, затаенной задумчивости. К еде она так и не притронулась. Глядя на ломящиеся от яств блюда, она видела лишь обломки своей жизни.        Сегодняшний день стал последним гвоздем в гроб, в котором родители похоронили её юность и беззаботные прогулки по садам Константинополя. Собравшись с духом, Верона повернулась к супругу. Она хотела просить разрешения покинуть пиршество раньше срока, но наткнулась на его взгляд. Голубые глаза Балдуина были подернуты хмельной поволокой, но в их глубине всё еще плясали искры.       Чуть покачнувшись в её сторону, обдавая запахом вина и пряностей, Балдуин потянулся к ней. Он хотел запечатлеть поцелуй на её губах, но промахнулся. Его губы — легкие, почти невесомые — лишь мазнули по уголку её рта.       Верона вздрогнула, распахнув сильнее глаза. Рефлекторно она выставила ладонь вперед, мягко, но решительно отстраняя юношу. Её щеки вспыхнули от негодования. В Константинополе такая вольность на людях была немыслима, а здесь, в этом шумном вертепе, Балдуин вел себя так, словно они были одни.       — Прошу Вас, государь... — прошептала она, и в её голосе звенел лед. — Не здесь.       Балдуин замер, его рука всё еще покоилась на спинке её кресла. Улыбка на его лице стала тоньше, приобретая тот самый лукавый оттенок. Он не разозлился — скорее, его позабавил этот  ромейский щит, которым она пыталась от него отгородиться. Он медленно отстранился, продолжая сверлить её глазами, и Верона поняла, что эта маленькая победа лишь раззадорила его охотничий азарт.       Действия короля не осталась незамеченными — они вызвали хохот среди его приближенных. Особенно усердствовал один из них: рыжий, плотный рыцарь лет пятидесяти, чье лицо, изборожденное морщинами и багровое от выпитого вина, так и светилось наглым весельем. Громко, перекрывая звон кубков, он пробасил:       — Ну, Ваше Величество, как погляжу, новые кони в ваших конюшнях строптивы! Но это беда небольшая — породистых скакунов всегда нужно долго объезжать. Сильную хозяйскую руку на загривке почувствуют — и тут же станут смирными!       Верона еще не успела запомнить имен большинства баронов, но этого шутника и балагура она узнала сразу. Рено де Шатильон. Человек, чье имя заставляло содрогаться, тот, кто был плене сарацинами и чья безрассудная ненависть превратила его в личного врага султана Салах ад-Дина. В его словах сквозило пренебрежение к женщинам, которое Верона так презирала в латинянах.       Про каких именно «коней» он шутил, принцесса предпочла не понимать, но почуяла, как Балдуин внезапно похолодел. Король медленно повернул голову в его сторону. Его взгляд, тяжелый и мрачный, пригвоздил Рено к месту. Балдуин едва заметно покачал головой. Шатильон, осознав, что он  сболтнул лишнего, скомканно буркнул извинения и спешно занялся своим перченым цыпленком, лежащим на серебряном блюде.       Разговоры за столом мало волновали Верону. Высокопарные тосты, перемежающиеся плоскими остротами, казались ей бессмысленным шумом. Больше всего ей хотелось не дичи, а глотка холодной воды из чистых источников, но здесь, в этом краю зноя, властвовали лишь дурманящее вино и приторный мед.       — Наверное, Ваше Величество, — раздался рядом вкрадчивый голос Вильгельма Монферратского. Муж Сибиллы, прозванный «Длинным Мечом», смотрел на неё с напускным сочувствием. — Вы чувствуете себя скомпрометированной этим балаганом. Выглядите, дитя моё, совсем печальной. Боюсь, теперь Вы решите, что здесь живут одни лишь дикари.       Вильгельм стрельнул глазами в сторону Шатильона, явно наслаждаясь неловкостью момента. Но Верона лишь слегка повела плечом, не отводя прямого, спокойного взгляда от лица мужчины. В ней проснулась та самая ромейская гордость, которая не позволяла выказывать слабость перед чужаками.       — Вовсе нет, граф, — возразила она, и её голос прозвучал удивительно твердо. — Я всего лишь наблюдаю со стороны. Король не обделен справедливостью и честью, а значит, и окружение его должно соответствовать его достоинству.       Она повернула голову в сторону Рено, который, несмотря на занятость едой, внимательно прислушивался к каждому слову новой королевы.       — Любой мужчина должен в итоге держаться за свою честь, если он взывает к ней прилюдно. Иначе… — она сделала крошечную паузу, — Честь превращается в пустой звук, а пустые звуки не строят королевств.       Балдуин всё это время не сводил с неё глаз. Он перестал пить, впитывая каждое слово своей супруги. В его взгляде хмельная дымка начала рассеиваться, уступая место искреннему изумлению. Он ожидал увидеть испуганную девочку, готовую расплакаться от грубости рыцарей, а встретил мудрую правительницу, которая одним коротким ответом поставила на место самого дерзкого барона королевства.       Её сдержанность и нежелание ввязываться в прямую ссору подкупали. Балдуин едва заметно улыбнулся — на этот раз без капли глумливости. Ее Величество медленно повернула голову в сторону своего благоверного. Она вежливо, едва касаясь его слуха своим мягким шепотом, произнесла:       — Благочестивый мой супруг, боюсь, душность этого зала лишает меня сил. Мне придется покинуть пиршество ненадолго, чтобы подышать свежим воздухом и привести мысли в порядок.       Балдуин замер. Он немного помолчал, внимательно вглядываясь в её черты, словно пытался прочесть между строк её вежливой просьбы. В его взгляде промелькнуло мимолетное сомнение, но затем он едва заметно кивнул. Коротким, властным жестом он приказал двоим рыцарям из личной гвардии встать, чтобы проводить королеву, но Верона мягко приподняла ладонь. Этот крошечный жест, исполненный врожденного достоинства, заставил воинов замереть на месте.       Юная королева поднялась из-за стола. Её плавная походка приковывала взгляды. Она шла к выходу, чуть приподнимая подол платья, и Балдуин, забыв про вино и шутки друзей, смотрел ей вслед. Юноша провожал взглядом колыхание небесно-голубых шелковых юбок до тех пор, пока тяжелые дубовые двери, обитые кованым железом, не сомкнулись за её спиной, отсекая шум пиршества.       Рыцари все же последовали за ней, повинуясь безмолвному приказу короля, но держались на почтительном расстоянии в пять шагов, чтобы дать своей госпоже ту иллюзию свободы и воздуха, о которой она просила.       «И в самом деле, еще дитя… — подумал Балдуин, возвращаясь к своему кубку, но вкус вина вдруг показался ему пресным. 

      «Ребенок, облеченный в золото империи, испуганный шумом Святой Земли, но слишком гордый, чтобы это признать. Сколько же в тебе этой ромейской стали? И не переломится ли она под тяжестью моей короны?»

      В пустых коридорах дворца, освещенных редкими факелами, чье пламя тревожно металось от сквозняков, изредка встречались тени слуг, заспанные пажи или один-два праздно шатающихся гостя, искавших прохлады. Верона не боялась этих случайных встреч. Тяжелая, размеренная поступь королевской охраны за её спиной и холодный блеск стали отбивали у любого встречного желание не то что завести разговор, но даже поднять глаза на иноземку.       Она шла вперед, и звук её собственных шагов казался ей в этой тишине оглушительным. Стены дворца, сложенные из грубого светлого камня, дышали жаром прошедшего дня. Верона чувствовала себя запертой в огромной, раскаленной клетке. Ей грезились прохладные галереи Константинополя, где пахло морем и цветущими миртами, а здесь… здесь даже ночь пахла пылью, лошадьми и чужой, пугающей силой.       Верона остановилась у одного из открытых арочных проемов, выходящих во внутренний двор. Ветер, ворвавшийся внутрь, принес долгожданное избавление от запаха жареного мяса и хмеля. Верона прикрыла глаза, подставляя лицо ночному небу Иерусалима.       В королевских садах Иерусалима, укрытых за суровыми, раскаленными за день каменными стенами замка, всё вокруг дышало благодатью и обманчивым покоем. Это было излюбленным местом сестер и матери короля: здесь сотни редких, привезенных из-за моря деревьев сплетались кронами, создавая живые лабиринты из высоких, пока еще только набирающих зелень кустов.        Мраморные беседки и скамьи, прячущиеся в тени изваяний, казались Вероне осколками её родного мира, занесенными в эти пески волей случая. Среди цветов ромейская принцесса выглядела своей — такой же хрупкой и прекрасной. В её изумрудных глазах мерцали кроткие, напоенные тихой грустью искорки, подобные звездам в белые июньские ночи. Если бы кто-то осмелился заглянуть в них дольше положенного, он бы заметил в этой зелени отражение той самой весны в Пурпурных покоях, где родилась на свет Верона.       Холодный лунный свет мягко серебрил струи фонтанов, чье мерное журчание убаюкивало тревогу. Она подняла голову к небу, на котором рассыпались миллиарды драгоценных камней, столь ярких, каких не увидишь над Константинополем. Задумавшись о вечности и о том, как мало значит её жизнь в этом круговороте звезд, она не заметила, как из тени олив к ней подошел мужчина. Заметив незнакомца, Верона испуганно выдохнула и растерянно обернулась на стражу у входа. Но рыцари стояли неподвижно, склонив головы в безмолвном почтении       Архиепископ подошел к королеве ближе и Верона смогла разглядеть его лучше. Перед ней стоял человек, каким именно его описывали в донесениях ромейских послов: высокий, жилистый, с той особенной осанкой, которую дает не только сан, но и десятилетия, проведенные за изучением манускриптов и управлением государством.       — Ох, прошу прощения, дитя моё, — голос незнакомца был глубоким и удивительно мягким. — Я вовсе не хотел пугать вас в этот священный час. Мое имя Гийом Тирский. Я служу архиепископом города Тира и имею честь быть канцлером при дворе Его Величества.       — Ваше Преосвященство, — Верона склонила голову в знак уважения.       — Меня печалит ваш грустный вид, дитя, — проговорил Гийом, подходя ближе. — В такой день радость должна озарять ваше лицо. Неужели вы не рады венчанию, или кто-то имел неосторожность обидеть вас?       Верона неуверенно взглянула на него. На нем был темный, скромный плащ, а на кожаном поясе, рядом с дорожными мешочками, мерно постукивали друг о друга крупные деревянные четки. Его лицо было опалено  солнцем Леванта до цвета старого пергамента. Темные волосы, поредевшие на лбу, серебрились на висках, а взгляд — глубокий, проницательный, — казалось, видел девочку насквозь.       В её душе тут же всплыл вопрос: не проверка ли это? Не подослал ли Балдуин своего верного канцлера, чтобы выведать тайные мысли супруги?       Но, глядя в эти понимающие, лишенные высокомерия глаза, она вдруг почувствовала то самое забытое чувство безопасности, что осталось в далеком доме за морем. От всей высокой фигуры архиепископа веяло чем-то по-отечески родным. В этом человеке она увидела не интригана, а мудреца, способного понять всю тяжесть, что была в ее душе.       Верона сделала глубокий вдох. И она решилась довериться.       — Я страшусь… — едва слышно произнесла она, не отрывая взгляда от чаши фонтана, где дрожал лунный свет.        — Страха ли перед людьми, дитя моё? — мягко спросил архиепископ.       Верона покачала головой.       — Нет… Того, что уготовал мне Господь. Не сочтите мои слова за ропот или неблагодарность, Ваше Преосвященство. Я разумею: этот союз — не по сердцу, но по нужде государств был заключён. И все же… — голос её дрогнул, — Будь мне дарованы еще хотя бы два жарких лета… Я, быть может, отнеслась бы к этому иначе.       Архиепископ выслушал её, не перебивая. Лишь лёгкое движение бровей выдало, что слова её не прошли мимо него.       — Дитя моё, — наконец произнес мужчина, — Господь не открывает нам Своего замысла прежде времени. И не всегда милость Его познается в радости.       Гийом продолжил:       — Вам кажется, что через два года вы встретили бы это иначе. Быть может. Однако, — он опустился на каменную скамью рядом, — Ни возраст, ни время не освобождают от того, что предписано рождением. Вы стояли бы перед тем же союзом, с теми же обязательствами — и с тем же сердцем, которое ищет покоя там, где его не обещали.        Верона медленно сжала пальцы, и золотые браслеты на запястьях тихо звякнули.       — Значит… Я должна принять это без страха?       — Нет, — Гийом покачал головой. — Страх не есть грех. Даже святые знали его. Но добродетель — не в отсутствии страха, а в том, чтобы не позволить ему править душой. Вам не было даровано выбирать саму дорогу. Но вам даровано — как вы по ней пойдете.       — И до вас девы из багряных чертогов Константинополя вступали в эти пределы, будучи в нежных летах, — голос Гийома звучал мерно. — И государи, правившие доныне, не имели в своем выборе большей воли, чем та, что дарована вам сегодня.       Верона медленно повернула голову в сторону Гийома Тирского. В её глазах, омытых лунным светом, растерянность сменилась сосредоточенным вниманием.       — Говорят... — она понизила голос, — Говорят, им было нелегко здесь?        И они оба знали о ком говорила королева. Мария и Феодора Комнины были ровесницами Вероны, когда их корабли причалили у берегов Акко. Взгляд Гийома на мгновение утратил свою проницательность, подернувшись дымкой воспоминаний о прошлом царствовании.       — Я видел их вхождение в святой город, — отозвался он. — В ваших глазах, дитя моё, я вижу ту же непреклонную гордость и величие, что была у королевы Феодоры, надежду и смятение королевы Марии, когда они впервые ступили на эти земли. Но Иерусалим стал для них не только домом, но и испытанием.        — Видимо мое испытание в другом… — едва слышно сказала Верона, затем чуть громче спросила, — Скажите, отче… Смогу ли я стать опорой государю, чей нрав столь же непостоянен, как лик Луны? В один час он приветлив и мил, а в другой — резок и груб.       Она подняла глаза к небесам, словно искала там подтверждение своей внезапной откровенности. Архиепископ не спешил. Мужчина понимал, что королеве еще многому предстоит научиться и пройти, прежде чем она сможет привыкнуть к новой жизни.       — Я не стану искать для Вас утешений, — произнес он. — Время само обнажит перед Вами его нрав, и Вы увидите короля, а затем — человека.       Тишина, воцарившаяся в саду, перестала быть гнетущей. Она наполнилась смыслом, как чаша наполняется вином. Архиепископ подошел ближе к королеве.       — И если ноша станет невыносимой... — добавил он, глядя на неё с мягкой улыбкой. — Помните: Ваше одиночество не будет бесплодным.        Верона опустила взгляд на свои руки. Страх никуда не ушел, но он перестал быть липким и бесформенным. Она почувствовала, что этот человек видит в ней не «ромейскую принцессу», а девочку, которой нужна опора. Теперь у её судьбы были четкие границы, суровые и величественные, как и само Иерусалимское королевство.       — Благодарю Вас, Ваше Преосвященство, — прошептала она, и впервые за этот бесконечный день её плечи расслабились. — Ваши слова даровали мне ясность…       Гийом молчаливо кивнул, и его четки снова тихо застучали, отсчитывая мгновения этой тихой ночи. И сегодня, в этом саду, он знал, что помог новой королеве сделать первый шаг к принятию своего креста.