Руки в перчатках качают колыбель

      Утро в Тире выдалось таким немилосердно жарким, будто само мироздание забыло о существовании прохлады. Этот древний каменный исполин, зажатый в тиски соленого моря и беспощадного неба, казался сегодня не городом, а раскаленной печью.       Солнце уже пересекло зенит, но долгожданного облегчение так и не наступило. Камень хранил жар, и потому казалось, будто сам город дышит тяжело. Было «глухо». Тишина стояла такая плотная, что в ней тонули крики чаек и приглушенный ропот прибоя. Птицы кричали над гаванью резко и пронзительно — спорили между собой о чём-то важном, наверно о делёжке еды, как и всегда. А за пеленой птичьего гомона, едва уловимо, проступал шум самого порта. Скрип мачт финикийских и франкских судов, глухие, тяжелые удары пеньковых канатов о просмоленные борта кораблей отдавались где-то в самой груди, монотонно и тревожно. Голоса матросов, хриплые от жажды и усталости, переплетались в неразборчивый гул. В этом шуме было столько жизни и столько скрытой боли, столько надежды на свежий ветер, который всё никак не приходил.       А море... Море превратилось в гигантское зеркало, беспощадно отражающее каждый луч, каждую искру небесного светила. Ослепительные блики, подобно тысячам маленьких кинжалов, вонзались в глаза, заставляя жмуриться до слез. Смотреть на воду было больно, почти невозможно — она сияла торжествующим, холодным блеском, который противоречил всему этому обволакивающему теплу. Верона замерла на лоджии, вцепившись тонкими пальцами в шершавый, раскаленный камень перил. Над ее головой лениво, почти нехотя, колыхался тяжелый тканевый навес, натянутый на потемневшие от соли деревянные балки. Рядом, цепляясь за выступы кладки, задыхалась виноградная лоза — ее широкие листья уже подернулись болезненной желтизной, сворачиваясь от беспощадного жара. Отсюда, с высоты, Тир лежал перед ней как на ладони — прекрасный, гордый и пугающе живой.       Две гавани, как два распахнутых крыла, бережно обнимали полуостров. Это было зрелище, от которого каждый раз перехватывало дыхание: лес мачт колыхался под лазурью неба, создавая причудливый узор из веревок и дерева. Между ними скользили юркие лодки рыбаков. Верона видела на причалах мокрые, пахнущие солью и тиной канаты, свернутые тяжелыми кольцами, будто спящие змеи. Запах разогретой смолы из пузатых бочек смешивался с ароматом сохнущих сетей, создавая тот самый неповторимый дух порта, который невозможно забыть.       На утреннем ветру, который едва касался щек, уже расправлялись алые, как свежая кровь, паруса генуэзских кораблей. А чуть дальше стояли совсем иные суда — длинные, темные, с вытянутыми носами. Византийцы.       Внизу, в лабиринте узких улочек, которые вились между домами, бурлила жизнь. Громкоголосые арабские купцы разворачивали драгоценные тюки шелков и парчи, зазывая покупателей. Франкские рыцари, спускались к самой кромке воды, где-то совсем близко был слышен звонские голоса мальчишек, таскавших корзины с серебристой, еще живой рыбой, их босые пятки глухо шлепали по нагретым плитам.       Тир был великим, самым крепким щитом королевства. Его основание заложили еще древние финикийцы — люди, чья кровь была смешана с морской пеной задолго до того, как первый крестоносец ступил на эту землю. Франки лишь довершили начатое, вознеся к небесам мощные башни и неприступные ворота. Со стороны моря город казался монолитом, высеченным из цельной скалы, грозным стражем, которого не сломить ни шторму, ни врагу. После святого Иерусалима и шумной Акры — это была самая надежная крепость, которую только можно было вообразить.       Но сегодня... Сегодня в самом воздухе чувствовалось нечто иное. Город стоял, но его душа словно замерла в ожидании бури, которая сотрет это знойное утро в пыль. Ожидание пропитывало каждую пору кожи. Оно оседало на губах горьким привкусом морской соли и невидимым грузом давило на грудь, мешая сделать полноценный вздох. Верона приоткрыла рот, вбирая в себя густой, напоенный йодом и жаром воздух гавани. В ту же секунду мир вокруг нее качнулся. Слабость, вязкая и тяжелая, разлилась по конечностям, заставляя колени дрогнуть. Она судорожно вцепилась в парапет, чувствуя, как ладони холодеют, несмотря на палящее солнце. «Просто усталость», — попыталась убедить она себя, но внутренний голос звучал неуверенно.       Последние ночи превратились в бесконечный лабиринт из тревожных видений и полузабытья. Образ Балдуина, его лицо, задумчивое и тревожное, преследовало её, не давая сомкнуть глаз. Сон ускользал, оставляя после себя лишь разбитость и странные слухи, которые мерещились ей в пустых коридорах дворца — шорох подола, чей-то прерванный шепот, эхо шагов, которых не могло быть. А по утрам к горлу подкатывала тошнотворная волна, из-за которой даже запах свежего хлеба казался невыносимым. Сегодня эта тошнота была особенно отчетливой.       Верона слышала, как за её спиной, во внутреннем дворике, ритмично вздыхают ковры под крепкими ударами плетей в руках трудившихся служанок. Мелкая пыль, подсвеченная золотыми столбами света, кружилась в неистовом танце, оседая на плитах. Глухой, влажный звук удара глиняного кувшина о край колодца отозвался в её висках тупой болью. Из дворцовой капеллы, просачиваясь сквозь тяжелые дубовые двери, потянулся тонкий, едва различимый аромат ладана. Латинские молитвы, торжественные и монотонные, плыли по коридорам, подобно мерным волнам прилива. Эти звуки должны были дарить покой, но в душе Вероны они отзывались лишь глухим беспокойством.       Она вновь разомкнула веки, устремляя взор на гавань.       Верона смотрела на это великолепие, но чувствовала лишь холодное отчуждение. Она была их королевой, увенчанной драгоценностями и властью, окруженной вассалами и их почестями. И всё же… Всё же она оставалась ромейкой. Тонкой, непонятой нитью, вплетенной в грубое полотно франкского рыцарства. Чужой среди своих, византийским цветком, пересаженным в каменистую, суровую почву Иерусалимского королевства. В её глазах, обычно ясных и проницательных, сейчас застыла печаль.       Резкий, сухой лязг металла о камень внизу, во внутреннем дворе, полоснул по натянутым нервам. Шелест кольчужных колец при каждом шаге стал ключом, что отпер двери в темницу её памяти. Прошлое хлынуло наружу, затапливая жаркое утро Тира ледяными воспоминаниями об Иерусалиме.       Тогда, несколько недель назад, когда тяжелые створки ворот распахнулись, толпа, заполнившая улицы плотными, многослойными рядами, замерла. Матери выше поднимали детей, чьи чистые глаза с любопытством искали посреди пыли блеск стали. Шепот обжигал: говорили, что строй был изорван в клочья, а магистр тамплиеров Отто де Сент-Аман, истекая кровью, оказался в плену султана. И когда первые всадники миновали арку, над Иерусалимом воцарилась тишина. Пыль и запекшаяся кровь превратили их яркие сюрко в грязные лохмотья. На щитах, некогда украшенных гордыми гербами, зияли глубокие зазубрины от вражеских саблей. Кони, понурив головы, едва переставляли копыта, их бока тяжело вздымались, покрытые серой коркой пота.       А потом появился он.       Балдуин ехал с непокрытой головой. Солнце золотило его волосы, прилипшие к вискам, а лицо, казалось, было высечено из того же сурового камня, что и стены цитадели. Доспехи его потускнели от гари, но спина оставалась прямой — неестественно, почти болезненно ровной. Он нес свое величие как тяжелый крест, не позволяя себе ни единого жеста слабости перед подданными. Но Верона, стоявшая в тени балкона, заметила ту мертвенную бледность, что проступила сквозь загар. — Да хранит Господь короля! — возгласы народа, многоголосые и неистовые, взмывали к небу, разбиваясь о купола храмов. Балдуин лишь едва заметно кивнул, его взгляд оставался холодным и далеким.       Позднее, когда ночь, подобно тяжёлому бархатному покрову, опустилась на Иерусалим, и тени факелов стали длиннее людской совести, тогда они остались вдвоём. За толстыми стенами ещё слышались отголоски города: звон железа в оружейных дворах, редкие крики стражи, шаги паломников, не ведающих сна. Верона сидела на ложе неподвижно, как статуя скорби. Её пальцы, тонкие и бледные, сжимали край покрывала.       Спустя недолгого молчания, Верона, выдохнув, промолвила: — Балдуин… — голос её дрогнул, — все эти слухи… скажи мне, что из этого правда?       Он ответил не сразу. Юноша, не поворачивая голову в сторону супруги, лишь прислонился спиной о спинку кресла. Его лицо было истощенно, как у человека, который видел слишком многое для своих лет. — В этом королевстве, — наконец произнес он с тенью усмешки, — слухи плодятся быстрее, чем мухи на мёртвой корове. Мы стоим и это всё, что тебе нужно знать. — Мне нужно знать, увижу ли я тебя завтра! — в её голосе впервые прорезалась острая нота, но она тут же взяла себя в руки, вскинув подбородок. — Я не из тех каменных изваяний, которыми франки украшают свои стены, чтобы безмолвно взирать на это. — Ты и сама все видишь. Так к чему же эти вопросы? — Я вижу, что ты изможден, — прошептала она. — Я вижу, что ты отдаешь себя всего этому Иерусалиму, этим вечным битвам… Но ты забываешь обо мне…       Балдуин тяжело вздохнул и медленно, словно каждое движение стоило ему неимоверных усилий, встал с места. Его простая рубаха мягко обрисовывала контуры тела, лишенного стальной защиты. Он подошел к ложу и остановился, возвышаясь над ней темной, усталой громадой. В его взгляде, устремленном сверху вниз, читалось странное оцепенение, смешанное с горечью. — Мой долг… — начал он, и в его словах послышалась та самая сталь, которой он привык закрываться от мира. — Мой долг пригвожден к этому святому берегу гвоздями, что держали Спасителя… — Что из этого правда?!       Когда Верона перебив короля, повторила свой вопрос уже более твердо и настойчиво, Балдуин не выдержал: — Да, магистра тамплиеров взяли в плен! — повысил он голос, строго смотря на супругу. — Да, меня окружили и да, смерть дышала мне в затылок! Эту правду ты так хотела услышать?! Я не могу бросить Иерусалим, Верона. Это моя плоть, мой крест…!       Верона, чье достоинство секунду назад казалось незыблемым, вдруг рванулась вперед. Она забыла о величии ромеев, о маске королевы, о правилах приличия, что вбивали в неё с детства. Королева припала к нему, вцепившись пальцами в сильные мужские предплечья, в мягкую ткань его ночной рубахи с отчаянием женщины, стоящей на грани вдовства. — Если Господь милосерден, то зачем ему кровь невинных?! — вскричала она, но голос её тут же сорвался на шепот, полный муки.       Она прижалась лбом к его груди, и её плечи сотрясались в беззвучном рыдании. Через тонкий лен она чувствовала лихорадочный ритм его сердца. — Я боюсь… — сорвалось с её губ. Верона подняла на супруга заплаканные зеленые глаза с застывшей немой мольбой. — Я боюсь каждого гонца, каждой трубы на рассвете. Каждая ночь без тебя кажется мне могильной вечностью!       Руки Вероны дрожали, она прижалась к Балдуину всем телом так отчаянно, будто пыталась закрыть собой от самой Судьбы. Король замер, пораженный этим исступленным порывом. В его глазах, привыкших к холодной ярости битв и чинному спокойствию двора, отразилось подлинное изумление. Он никогда не видел свою тихую, величественную Верону такой: со спутанными волосами, без маски величия, сокрушённую простым человеческим горем. — О, Балдуин, я всего лишь женщина из плоти и крови… я не хочу быть вдовой, чье единственное утешение — поминальные псалмы! Я хочу, чтобы ты дышал. Зачем мне золотой венец, если под ним я буду чувствовать лишь холод твоей могилы?       Новые слезы хлынули с ее покрасневших глаз, прижимаясь ближе к венценосному мужу. Балдуин медленно опустил свои тяжелые ладони на её дрожащие плечи. Он чувствовал, как слезы его жены пропитывают его одежду, обжигая холодом кожу. Балдуин склонился к ней, взяв двумя ладонями её лицо, что уже утопало в рыдании. — Страх — это удел живых, — ласково проговорил Балдуин, вытирая большими пальцами соленые дорожки слез с её щек. — Если я предам их ради сладости твоих объятий, как предстану я перед Господом? И если я паду, кто удержит крест над этим святым берегом? — Пусть Господь хранит этот город! — вскричала она, и в её глазах вспыхнул огонь отчаяния. Верона накрыла руки супруга своими ладонями, не прекращая плакать. — А мне пусть оставит мужа! Разве не изрек Спаситель в саду Гефсиманском: «Возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут»?! Разве Бог нуждается в крови юноши, чтобы освятить Свои камни? Разве Он не сказал: «Милости хочу, а не жертвы»?!       Последние слова с трудом вырвались с ее уст, и она вновь прильнула к нему, пряча лицо в его груди, сотрясаясь в рыданиях, которые не могла сдержать никакая гордость. Балдуин медленно, словно пробуждаясь от долгого сна, положил свои ладони на ее затылок, зарываясь пальцами в ее темные волосы. Его дыхание было тяжелым, прерывистым. Для него она всегда была незыблемым оплотом, его королевой, чья стойкость давала ему силы. И теперь, видя её содрогающейся от рыданий, он ощутил, как внутри него что-то надломилось. — Верона… — произнес он, и в этом единственном слове было больше нежности, чем во всех песнях труверов.       Балдуин осторожно отстранил её, чтобы вновь заглянуть в любимое лицо. Она смотрела на него снизу вверх, точно кающаяся грешница на распятие, и в её взгляде не было ничего, кроме этой гибельной любви. — Посмотри на меня, — его голос смягчился, утратив властные нотки. — Ты думаешь, мне легко уходить, оставляя здесь свою душу?       Он взял её лицо в свои ладони. Кожа его рук была шершавой, но прикосновение на удивление мягким и легким. — Не плачь, моя маленькая королева. Твои слезы бьют по мне сильнее саблей сарацин. Покуда ты молишься здесь — мой щит не будет пробит. Покуда ты ждешь — я буду возвращаться к тебе.       Он склонился и нежно накрыл своими губами её губы, даря поцелуй полный его любви. Верона ответила мгновенно, отбросив всю кротость. Её руки переместились на его затылок, а пальцы зарылись в его золотистые волосы. Она целовала его так, будто хотела остановить само время, чтобы ни Саладин, ни Жестокая Пустыня, ни сам Господь-Бог не могли отнять его у неё. Той ночью она прижималась к нему со всей страстью, почти исступленной нежностью. Верона отдавалась его любви так, словно могла своим телом закрыть его от грядущих битв, словно её ласка могла стать более надежной защитой.             Звук быстрой и отрывистой греческой речи разом вырвал её из плена иерусалимских воспоминаний.       На причале Тира, зажатом между небом и лазурью, воцарилась суета. Матросы на имперском дромоне выкрикивали короткие команды, а весла, сверкая стекающими каплями, взметнулись над водой, на краткий миг замерли и с глухим стуком легли в свои пазы. Береговые слуги ловко подхватили канаты, в несколько оборотов обвивая вокруг гладко отполированных причальных столбов. Иссеченный штормами и морской солью дубовый борт корабля, скрипнул, притираясь к пристани. — Ваше Величество, — тихо промолвил сенешаль, заставив Верону вздрогнуть. Слуга стоял в тени дверного проема, низко склонив голову. — Дозорные с башни передают: три византийских дромона миновали внешние рифы. Они подали сигнал и просят позволения войти в «закрытую» гавань и пришвартоваться у причала. Посланники императора Мануила Комнина желают засвидетельствовать почтение королеве Иерусалима. Кастелян докладывает, что среди них люди великого звания.       Верона сделала медленный, осторожный вдох. Тошнота, что не покидала её последних несколько недель, вновь подступила к горлу. Она прикрыла глаза на мгновение, затем медленно выдохнула, открыв их. Королева поправила полупрозрачную вуаль из тончайшего виссона, которое защищало её кожу от жаркого восточного солнца, и медленно кивнула, не поворачиваясь к сенешалю: — Дайте сигнал с дозорной башни: путь свободен. Пусть швартуются у каменных сходов. И велите распорядиться в трапезной: подготовьте малый зал, тот, что выходит окнами на север, к морю. Там прохладнее. Накрывайте столы. Путь из Ромейской державы долог. Я встречу их у подножия внутренней лестницы, когда они минуют ворота цитадели. — Да, госпожа, — кивнув, мужчина развернулся и покинул покои королевы.       Спуск в нижний двор был долгим. Лестница цитадели, вырубленная прямо в толще скалы, пахла сыростью и старым камнем, который никогда не прогревался до конца, даже в самый лютый зной. Каждый её шаг отдавался глухим эхом под сводами, а тяжелый шелк платья шуршал по ступеням. Когда королева вышла к внутреннему портику, ослепительный свет двора на миг заставил её зажмуриться. Там уже вовсю кипела жизнь: слуги в коротких льняных туниках спешно расстилали ковры, вытканные искусными мастерами Антиохии, выносили тяжелые резные кресла из черного дерева и огромные кувшины с ледяной водой, в которой плавали лепестки диких роз. Рыцари-латиняне, в своих длинных, доходящих до колен кольчугах, стояли недвижной стальной стеной. Их суровые лица, скрытые под тяжелыми шлемами, выражали смесь любопытства и того врожденного недоверия, которое франки всегда питали к «хитроумным грекам».       Наконец, под звуки труб и тяжелый скрежет поднимаемой решетки, во двор вошли они.       Впереди шел мужчина, и каждое его движение было выверено десятилетиями придворных церемоний, знатный вельможа, привыкший повелевать от имени власть держащих. Его лицо с тонкими морщинами у глаз, напоминало лик со старой иконы: строгое, лишенное эмоций. На нем была туника из плотного, маслянисто-блестящего шелка цвета глубокого пурпура, который разрешалось носить лишь высшим чиновникам Империи. Он остановился в пяти шагах от Вероны и склонился в изысканном поклоне, коснувшись ладонью груди. — По воле Басилевса и по долгу крови, — произнес он. — Приветствуем вас, королева Иерусалима, достойнейшая дочь великого Басилевса Мануила Комнина.       Верона узнала его раньше, чем он назвал своё имя. — Андроник Контостефан, — представившись, он сделал паузу, позволяя словам растечься между ними. — Сын императорского дома и стратег флота ромеев. Затем, понизив голос, продолжил: — Да пребудет благоволение империи с вашим троном. Пусть согласие восточного мира будет вам союзником, а рассудительность — щитом.       Его глаза на мгновение встретились с её взглядом — холодные, точные, как резец по мрамору — и тут же отскочили, оставляя в воздухе лёгкий дрожащий шёпот строгого формализма. Верона видела его и не раз, но не близко — в бесконечных, залитых дневным светом мраморных залах двора своего отца. Он был из тех, кто всегда стоял на шаг ближе к императору.       Чуть позади него стоял юноша. Слишком молодой, чтобы быть просто тенью при посольстве, и слишком внимательный, чтобы остаться незамеченным. Ему было немногим больше двадцати. Тонкие черты лица венчали глаза, в которых не было ни юношеской дерзости, ни робости слуги. Одеяние его было скромнее, почти лишено золота, но сидело так безупречно, будто было самого тела. — Михаил Хониат, — произнес он негромко, склонив голову и, также, как и Андроник, коснулся ладонью своей груди.       Имя прозвучало тихо, но Верона ощутила, как внутри нее что-то дрогнуло. Как ни странно, но она знала и это имя. — Ученик великого Евстафия Фессалоникийского, — добавил Контостефан, словно уточняя титул для тех глубин памяти Вероны, что еще не поросли сорняком латинских будней.       Этого было достаточно. Верона кивнула едва заметно, чувствуя, как маска королевы тяжелеет на ее лице.       В это время, с открытой галереи, венчавшей массивные стены внутренней цитадели, шествие ромеев открывалось как на ладони. Зритель, укрытый в тени сводов, мог во всех деталях созерцать этот живой поток драгоценной парчи и выверенных жестов.       Тяжёлые, подбитые шёлком скарамангии послов мерно колыхались в такт их неспешным шагам. Золотое шитьё и императорский пурпур таблионов вспыхивали под полуденным солнцем. За каменным парапетом, в глубокой тени арок, замерли рыцари королевской свиты. Один из рыцарей подался вперёд, прищурившись. — О чём они толкуют? — тихо спросил один из рыцарей. — Слишком много слов для простого приветствия.       Другой рыцарь криво усмехнулся, с тем врожденным презрением, которое франки питали к «хитроумным грекам». Он поправил перевязь тяжёлого меча и процедил: — У них на каждый вздох свой устав. Говорят, грек не может выпить кубок вина, не упомянув при этом падение Трои и три десятка своих предков.       Верона едва заметно склонила голову. — Приветствуем вас, послы великого Басилевса, моего отца, императора ромеев, — произнесла она на языке своей юности. Звук родной речи показался ей прекраснее, чем глоток прохладной воды среди тирских песков. — Зной нашего побережья суров к путникам.       Затем Верона едва заметно повернула голову. Этого мимолетного движения, почти случайного для чужака, было достаточно для тех, кто служил короне Иерусалима. Кастелян, чей кожаный доспех под суркоттой потемнел от пота, выступил вперед. — Людей с корабля — во внутренний двор. Воду и пищу — немедленно!       Приказ подхватили сразу же. Десятки стражников в коттах, начали отделять нарядных ромейских слуг от загорелых до черноты матросов. — Груз — под охрану! — продолжал кастелян, указывая на тяжелые сундуки, обитые кожей, которые уже начали выносить на берег. — Капитану остаться на судне.       Шум, еще мгновение назад бывший беспорядочным гомоном, стал превращаться в ровный, управляемый ритм. Матросов уводили к тенистым навесам, где их уже ждали чаны с разбавленным прохладным вином и соленая рыба. Рыцари, чеканя шаг, встали по обе стороны от тюков с драгоценными византийскими шелками и пряностями — дарами великого императора.       Верона уже не смотрела туда. Она не оборачивалась на лязг ведер или гортанные выкрики портовых грузчиков. Королева вновь повернулась к Контостефану и Михаилу. — Ваши люди будут накормлены и укрыты от зноя так, как если бы они находились в предместьях Константинополя, — произнесла она, и её голос прозвучал удивительно мягко на фоне гремящего за спиной порта. — А теперь... Я прошу вас следовать за мной.       Зал встретил их благословенным полумраком. Окна, выходящие на море, были занавешены тонкими циновками из тростника, которые слуги постоянно смачивали водой. Воздух здесь был влажным, наполненным ароматом сушеной мяты и кедровой смолы, курившейся в бронзовой чаше. На низком дубовом столе, покрытом льняной скатертью с вышивкой, уже стояли серебряные блюда с фруктами. — Прошу вас, располагайтесь, — Верона указала на складные стулья, обтянутые тисненой кожей. — Мой супруг, король Балдуин, ныне пребывает в землях Тверии. Он исполняет долг государя, укрепляя границы, но его помыслы обращены к гостям из великого города.       Она присела, чувствуя, как тяжелая ткань платья легла на колени. Слуги в чистых туниках начали бесшумно двигаться между гостями. Первым делом поднесли чеканные чаши с розовой водой — смыть соленую пыль гавани с кончиков пальцев. — Вино из Ливана, — произнесла Верона, когда перед Контостефаном поставили кубок из византийской эмали. — Оно терпкое, пахнет солнцем и камнем. Мы разбавили его ключевой водой, как принято у нас дома, в Константинополе.       Контостефан пригубил напиток, прикрыв глаза. Михаил Хониат, сидевший чуть поодаль, внимательно разглядывал мозаику на полу — изображение охоты, наследие времен римлян. Юноша казался воплощением спокойствия, но Верона чувствовала, как он ловит каждое её движение, словно ища в королеве Иерусалима черты той девочки, что покинула Босфор.       Она сделала паузу, и в этой тишине отчетливо послышался глухой рокот моря, разбивающегося о стены Тирской цитадели. — Скажите мне... как поживает Его Величество? Письма из Константинополя идут долго, а слухи, что привозят венецианские галеры, часто полны лжи.       Контостефан на мгновение отвел взгляд. Михаил Хониат, сидевший чуть поодаль, перестал разглядывать римскую мозаику на полу. Юноша поднял глаза на Верону, и в его взгляде она прочла ту самую печаль, которую скрывают за пышными титулами. — В Константинополе сейчас много говорят о торговых путях, — мягко начал Контостефан, осторожно обходя её вопрос. — Купцы встревожены, а море между Кипром и Акко стало... неспокойным. Но глядя на тишину этого зала, трудно поверить в волнения мира.       Верона слегка нахмурилась, но позволила себе принять его слова за правду. — Латинские купцы со своей неугомонной жадностью... Вечно они мешают отцу наслаждаться покоем. Но если его заботят лишь торговые пути, значит, он всё так же тверд в своих решениях. Я молюсь за его здравие каждый день здесь, в храмах Тира.       Она обернулась к слугам, приказывая подать сыр и фрукты, совершенно не заметив, как Контостефан и Хониат обменялись коротким, тяжелым взглядом. Для неё «неспокойное море» было лишь мелкой помехой, а не признаком того, что стены империи начинают давать трещины. Михаил до этого хранивший молчание, чуть подался вперед. — Сады Влахерна всё так же прекрасны, государыня, — заговорил он, и голос его прозвучал мягко. — Платаны там по-прежнему дают тень, и вода у мраморных чаш не знает покоя. Но даже самое крепкое дерево держится не одной лишь кроной… когда ветер с Понта становится холоднее, корни должны быть глубже, чем прежде.       Верона улыбнулась, как улыбалась когда-то в детстве, слушая подобные речи при дворе отца. Для неё в этих словах не было тревоги. Лишь привычная греческая витиеватость, за которой скрывается удовольствие говорить красиво. Она поднесла к губам свой кубок. — Вы всегда были мастером иносказаний, Михаил. Мой отец ценил вашу мудрость. Но здесь, за морем, мы привыкли к ветрам иного рода. Здесь песок и соль учат нас стойкости.       Слуги начали расставлять на столе блюда с запеченной рыбой, приправленной шафраном, и лепешки, от которых еще шел жар печи. — Попробуйте это, — Верона указала на блюдо. — Мои повара научились сочетать наши ромейские травы с местными плодами. Мой супруг, король Балдуин, говорит, что в этом союзе — сила нашего королевства.       Контостефан вежливо кивнул, принимая угощение, но Верона заметила, как он на мгновение задержал взгляд на её руках. Тонкие запястья принцессы украшали тяжелые золотые браслеты — подарок мужа, выполненный местными мастерами. В них не было византийского изящества, но была суровая мощь Иерусалимской земли. — Ваше Величество упомянули короля, — произнес Контостефан, осторожно отламывая край лепешки. — Мы слышали, что он лично возглавил рыцарей в Галилее. О его отваге говорят даже в портах Генуи. Но не слишком ли это тяжкое бремя для столь юного государя в такой зной?       Верона почувствовала, как внутри кольнуло привычное беспокойство, которое она всегда прятала за гордой осанкой. Она вспомнила лицо Балдуина — бледное, решительное, тронутое первыми следами той усталости, о которой они никогда не говорили вслух. — Король не знает усталости, когда речь идет о защите границ, — твердо ответила она. — Его воля крепче булатной стали. И август в Тверии для него не тяжелее, чем майский полдень.       Она замолчала, прислушиваясь к мягкому рокоту моря за окном. Слуги бесшумно сменили серебряные блюда. На столе появились раскрытые плоды инжира, и тонкие ломтики вяленого мяса, приправленного восточными специями. Верона наблюдала, как Контостефан медленно очищает плод. В зале стояла странная тишина, нарушаемая лишь мерным шуршанием влажных циновок и далеким, приглушенным рокотом тирского прибоя. — Говорят, — подал голос Контостефан, не поднимая глаз от своей тарелки, — что море у берегов Египта в это время года особенно коварно. Оно кажется спокойным, но под водой таятся течения, способные увлечь за собой даже самый крепкий корабль. — Мы научились понимать это море, — ответила она, разламывая финик на две половинки, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В Тире камни стоят тысячелетиями. Они видели и финикийцев, и легионеров Рима. Течения меняются, а стены остаются.       Она поймала взгляд Михаила Хониата. Юноша почти не притронулся к еде. Он сидел, подперев подбородок рукой, и его созерцательность казалась Вероне красноречивее любых слов. Когда слуги поднесли последнюю чашу с настоем из лепестков роз, чтобы гости могли омыть руки, Михаил едва заметно выпрямился. Верона сидела во главе стола, и её фигура в расшитых золотом одеждах казалась единственным ярким пятном в этом полумраке. На дальнем конце стола стояли пустые кресла. Не было ни смеха рыцарей, ни звона кубков, ни споров о праве на охоту. Только мерный и тихий перезвон серебра.       Контостефан медленно обвел взглядом пустующие места. — В Константинополе, — заговорил Контостефан, и его голос гулко отозвался под сводами пустого зала, — столы во дворце Магнавра никогда не бывают столь... просторными. Гости сидят плечом к плечу. Здесь же, в Тире, тишина столь глубока, что я слышу мысли ваших стражников за дверью.       Верона сжала ножку кубка чуть крепче, чем следовало. — Бароны моего супруга — люди дела, а не слова, — ответила она, не дрогнув ни единым мускулом лица. — И они рядом с государем.       Контостефан едва заметно склонил голову, принимая удар. — Похвальное рвение. Но пустота за столом государя — это всегда знак. Либо великой силы, способной удержать мир в одиночку, либо... — он сделал паузу, пригубив вино, — великой нужды.       Михаил Хониат, до этого хранивший молчание, вмешался, смягчая колючую прямоту старшего товарища: — И всё же, тишина располагает к созерцанию. В Афинах мы ценим мгновения, когда можно услышать шепот истории в камнях.       Верона благодарно взглянула на него. Михаил не пытался её уязвить; он видел её напряжение и, словно искусный врач, наложил повязку на назревающую рану. Когда тяжелое золото кубков опустело и в зале воцарилась та особенная нега, которая наступает после сытного обеда в знойный полдень. Послы поднялись со своих мест и поклонились королеве. Верона ответила тем же. Её взгляд медленно скользнул по опустевшему столу, прежде чем остановиться на сенешале. — Подготовьте для них покои в северном крыле, — обращалась она к слугам. — Проследите, чтобы их свите подали чистую воду.       Она на мгновение задержала взгляд на Контостефане. — И к вечеру… пусть в их покои доставят плоды из прибрежных садов. Мы хотим, чтобы посланники императора обрели здесь покой, достойный их сана.       Сенешаль кивнул: — Будет исполнено, госпожа. Всё уже готово к приему.       Верона вновь обратилась к послам. От прежней мягкости, мелькнувшей в разговоре о доме, не осталось и следа. — Мы оставляем вас, — сказала она. — Отдыхайте.       Она развернулась, и тяжелый подол её платья с мягким шелестом скользнул по мозаике. Рыцари-франки, стоявшие у дверей, синхронно расступились, и вновь сомкнули строй за её спиной. Верона шла, не оборачиваясь, чувствуя на своей спине изучающий взгляд послов. Только когда тяжелые дубовые двери отсекли её от зала, и шаги стражи затихли, она позволила плечам едва заметно опуститься. Впереди тянулись длинные, прохладные коридоры пахнущие солью и старым камнем. В этой тишине ей больше не нужно было защищать честь пустующего престола. Но здесь же она острее всего почувствовала: ей не на кого опереться. В этом огромном замке на краю моря она была единственной преградой между хаосом и порядком. Но в зале этого не увидел никто.       Едва тяжелые дубовые двери отсекли её от коридора, Верона остановилась. Тишина её личных покоев сейчас казалась ей удушающей, словно за ней все еще наблюдали. Маска, которую она так долго и бережно держала перед ромеями, наконец дрогнула. Медленным движением она сняла с головы вуаль. Тончайший шелк легко соскользнул, обнажая её шею и виски, упав на пол. Верона посмотрела на свои руки. Они дрожали — мелкой, едва заметной дрожью, которую она ненавидела больше всего на свете, затем резко сжала пальцы в кулак. — Высокомерный старик! — выдохнула она, почти шепотом. — Как он посмел…       Она подошла к окну и положила ладони на подоконник. Её пальцы впились в холодный камень. Мысли её метались, не находя опоры между залом, где Андроник Контостефан словно не пожелал даже произнести имя Марии и тем моментом, когда Балдуин покинул её.       «Чужая…» — пронеслось у нее в голове эхом, заставляя королеву зажмуриться.       Оно ударило её тогда, в июле, когда кони уже били копытами у ворот. Она просила его остаться, молила разделить с ней бремя власти здесь, в тени прохладных сводов. А он... он обернулся, и его взгляд, обычно полный света, стал стальным.

«Ты просишь о собственном мире, Верона, ибо ты здесь — чужая. Твое сердце всё ещё блуждает в садах Константинополя, пока мое истекает кровью за Святую Землю. Тебе нет дела до этого королевства и его народа! Ни три года назад, ни сейчас…»

— Чужая! — Верона открыла глаза. — Я была еще совсем ребенком, не знавшей женской крови, я молюсь твоему Богу на твоем языке... и всё ради того, чтобы услышать, что я — чужая?       Верона обратила взор к востоку, где за песками, в мареве Галилеи, король Балдуин нес свой венец из терний и стали. Гнев, холодный и острый, шевельнулся в её груди. Её дыхание стало резким, сбивчатым. Ярость, смешанная с отчаянием, требовала выхода. Дядя ударил в самое больное место: он показал ей, насколько она одинока в этом королевстве. И… оказался прав. — «Пустота за столом», «великая нужда»! Приехал посмотреть на то, как низко пала Комнина, разделив ложе с «варваром»? — прошипела королева, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.       Королева подошла к столу, опустившись на резное кресло. Она вспомнила Марию Комнину. Теперь она понимала, почему Андроник не помянул её. Она тоже металась в этих стенах, пока не выжгла в себе византийскую неженку, став тверже кремня. И какова её награда? И Константинополь больше не звал её назад, а Иерусалим так и не принял до конца. — Дядя молчит о Марии, ибо она стала для него слишком «латинской», — Верона горько усмехнулась. — А ты, мой король, гонишь меня прочь, ибо я для тебя слишком «ромейская». Где же моё место?       Гнев на Контостефана теперь смешался с невыносимой обидой на мужа. — Ты влюблен в свой Иерусалим больше, чем в ту, что делит с тобой ложе и скорбь! — почти беззвучно произнесла она, обращаясь к отсутствующему мужу.       Она мигом встала с кресла, подойдя к письменному столу. Верона желала немедленно излить всю горесть на пергамент, потребовать его возвращения, ударить его словами так же больно, как он ударил ее тем последним «чужая». Рука яростно дернула крышку ларца, и от этого резкого толчка среди чистых свитков зашевелился узкий кожаный футляр. Он соскользнул на край и выпал, ударившись о камень с сухим, окончательным стуком.       Верона замерла. Это был его свиток присланный из лагеря неделю назад, написанный его рукой. Она знала, что должна была вскрыть его сразу, как королева. Но как жена… не смогла. Она подняла свиток. Пальцы дрожали так, что восковая печать с крестом Иерусалима поддалась не сразу. Когда пергамент развернулся, она увидела не сухие распоряжения короля, а строки человека, который боролся с одиночеством и жаром в палатке, обдуваемой ветрами пустыни. Он не просил мечей, копий. Балдуин спрашивал, цветет ли еще мирт в их саду и помнит ли она те молитвы, что они шептали вместе у Гроба Господня. — Мирт… — прошептала она.       В Константинополе он означал вечную любовь, а здесь, в Иерусалиме, хрупкую надежду среди камней. — О, змеиный мой язык! — выдохнула она, и ужас отразился в её глазах. — Как я смела? Истерзала имя своего супруга, пока он, изнывая в седле, думал о нашем саде?       Гнев испарился, оставив после себя лишь едкую гарь раскаяния. Верона попятилась, чувствуя, как слабеют колени, и тяжело прислонилась спиной к резному дереву кресла. Она медленно сползла вниз, на холодный камень, закрыв лицо руками утопала в плаче женщины, которая поняла, что воюет с тенью собственного счастья. — Какая я… скверная, — простонала она в ладони. — Таким женам в геене гореть! Мой государь отдает последний вздох своему кресту, а я… Я копила яд в сердце из-за поруганной гордости…       Она закрыла глаза, и перед ней встал Балдуин — не величественный монарх, справедливый государь, а юноша, чей взгляд всегда искал в ней спасения от собственной судьбы. Он спрашивал о мирте — о верности, о мире, о царстве небесном, который они так и не успели построить в мире, где царили бесконечные войны. — Господи, — заговорила она на греческом, на языке своей крови. — Не вмени мне в грех это мгновение безумия. Сохрани его, Вседержителю. Пусть щит Твой прикроет его от сарацинской стали и от беспощадного огня небесного. Не забирай его сейчас... не оставляй меня одну.       Она прижала свиток к груди, чувствуя как сильно бьется её собственное сердце. — Прости меня, мой Балдуин... За молчание мое. Вернись. Даже если назовешь меня чужой еще сто тысяч раз — только вернись живым. Наш мирт цветет... И будет цвести во веки веков.       В комнате пахло солью и старым ладаном. Гнев королевы Иерусалима истлел. Осталась только звенящая тишина и женщина, которая на этом камне, с застывшим лицом и разорванным сердцем, выглядела величественнее многих королев.       Она была женой, принявшей свой крест.