Падай

Вся эта поездка была идеей Рэки. Конечно же, его. Ланга знал, что ничего хорошего из неё не выйдет, что воспоминания обрушатся на него смеющимся голосом отца, едва он почувствует запах снега, втянет его носом, заставляя лёгкие раскрыться в груди двумя крыльями. Свободное падение. Он знал, что начнёт задыхаться, глотая разреженный горный воздух. Знал, что восторженная улыбка Рэки не отразится на его лице, а взметнувшееся беспокойство в карих глазах придавит к земле. И среди заснеженных вершин он покажется сам себе маленьким и незначительным. Одиноким. Брошенным. Он знал всё это наперёд, он чётко увидел перед глазами эту картину, стоило Рэки будто невзначай предложить: «А поехали на каникулах в горы! Научишь меня кататься», и улыбнуться. От этой улыбки корки заживающих ссадин на его щеке и подбородке потрескались, и Ланга почувствовал отголосок его боли — лёгкого жжения, которого сам Каян, похоже, не чувствовал. Зато всегда морщился и шипел, когда ударялся Ланга, будто сигналы их нервных окончаний каждый раз ошибались адресом. Если Ланга и мог когда-то отказать самому Рэки, мог отказать его усталой ярости, его упёртому нежеланию идти домой, когда не получается, мог отказать его детскому: «Я сам» в ответ на предложение помощи, то отказать вызову в его глазах не мог. Никогда не мог. Когда мама обеспокоенно замерла, не донеся палочки до рта, и спросила: «Милый, ты уверен?.. Разве не будет это слишком?..», Ланга подумал: «Будет». Но ответил: — Всё в порядке. Я буду не один. К сожалению, он будет и не «два». Потому что с ними, конечно же, увязалась вся компания, ведь Рэки притягивал к себе людей почти так же, как Ланга от себя их отталкивал. Неосознанно. Народ слетался на тепло Каяна мотыльками, не боящимися опалить крылья, в то время как от Ланги отступали, пугаясь холода. Иногда он подолгу смотрел на себя в зеркало, трогал ладонями щёки, выискивал признаки обморожения. Но с виду он был абсолютно нормальным — тридцать-шесть-и-шесть-нормальным, — а люди всё равно избегали его, боясь заработать воспаление лёгких от одного взгляда. Может, это всё горы у него внутри. Нетающие, вечные льды Уистлера и Блэккомба, Лейк-Луиза и Ревелстоука. Может, люди всегда будут чувствовать в нём промёрзлую канадскую зиму, как чувствовали в Рэки сочное японское лето. Такое лето, казалось Ланге, бывало только в мультфильмах Хаяо Миядзаки — яркое, голубо-зелёное, ненастоящее. Лето, собирающееся капельками подтаявшего мороженого на губах. Лето, выглядывающее непроходящими ранами на оголённых коленях. Лето, зажатое между потными ладонями, когда: «Вставай, попробуем снова». «Вставай, — думал Ланга, когда третий по счёту будильник звал его на поезд в горы, — попробуем снова». Попробуем встать на сноуборд, позволить подъёмнику унести себя ввысь и не закрыть уши, чтобы не слышать тишину вместо подбадривающего голоса отца: «Давай, Ланга! Только вперёд и вниз!»

***

От Хоккайдо у Рэки захватывало дух. Он смотрел на заснеженные горные пики с таким же осоловелым восхищением, с каким Ланга смотрел на океан. Он то и дело задирал голову, любуясь облаками, путающимися в вершинах, выдыхал: «Ва-а-а-ау», и Ланге приходилось кивать, выдавливая из себя улыбку, потому что остальные были слишком заняты собой, чтобы разделить восторг Рэки. А его восторг непременно надо было делить, и желательно на ноль, потому что иначе он грозил разорвать Каяна изнутри, рассыпать снежными хлопьями. Мия, не отрываясь от очередной игрушки, фыркнул: — Ты что, никогда не бывал в горах? Лузер. — Кто-то что-то сказал? — Рэки деланно огляделся по сторонам, высматривая «кого-то» на высоте своего роста. — Ланга, ты слышал? — Вроде бы, кто-то внизу, — охотно поддержал друга тот. Получил в ответ злобный взгляд от Мии, но это того стоило. Потому что Рэки рассмеялся так звонко, что Ланга готов был поклясться: ещё немного — и его смех вызвал бы лавину. За считанные секунды горнолыжный курорт Фурано оказался бы погребённым под снегом. Возможно, они с Рэки оказались бы в воздушной ловушке под метрами холода. Возможно, им даже пришлось бы прижаться друг к другу очень плотно, чтобы согреться. Ланга проходил инструктаж десятки раз, и знал: в таких случаях надо снять одежду, чтобы делиться теплом напрямую. О, он отдал бы Рэки все свои тридцать-шесть-и-шесть, сгорев в ответных пяти тысячах по Цельсию. Или какая там температура у Солнца?.. Где-то рядом фоновым шумом препирались Джо и Черри, бубнил недовольно Шэдоу, а Ланга думал: до Канады и фантомных воспоминаний об отце десять тысяч километров. Десять миллионов метров. Миллиард сантиметров. До Рэки от силы сорок. Можно протянуть руку и коснуться его. Он реален, в то время как всё остальное — нет. Захотелось это проверить, прочувствовать, и Ланга будто случайно оступился, шатнулся в сторону и толкнул друга плечом. Он здесь, из плоти и крови. Настоящее некуда. — Не спать, солдат, — рассмеялся Рэки, по-своему расценив этот неловкий жест. — Тебе ещё учительствовать. Но не думай, что твой педагогический талант столь же хорош, как мой, так что если я буду лажать — не отчаивайся. А я буду. — Ага, — рассеянно кивнул Ланга, направляясь к прокату спортинвентаря. У него единственного с собой был свой сноуборд и ботинки. Сумки они уже кинули в тесном отеле, пахнущем дорогой и дешёвым порошком. Черри, конечно же, снял себе едва ли не люкс в здании напротив, и что-то подсказывало Ланге, что койка Джо тоже будет пустовать. Зато Рэки будет спать на соседнем футоне, и если повезёт, устанет на свежем воздухе достаточно, чтобы вырубиться мгновенно, позволяя Ланге на несколько минут зависнуть на его расслабленном лице, прежде чем вырубиться самому. Ланга помог ему выбрать доску, как Рэки всегда помогал ему, и было в этом что-то интимное. То, как Рэки ему доверял. Как с улыбкой смотрел на него, пока Ланга проверял крепления на ботинках, спрашивал: «Нормально? Не жмёт?» Мия презрительно буркнул: «Вы как пидоры», а Шэдоу отвесил ему подзатыльник за брань. — Нарываешься, мелкий, — вспыхнул Рэки, и то, как напряглись его плечи, как сжались в кулаки ладони, до этого спокойно лежащие на коленях, заставило что-то внутри Ланги тоскливо так, противно скрежетнуть. Потому что слова Мии он сам не воспринял, как оскорбление. Скорее, он смутился, и это было плохо. Это, на самом-то деле, было куда опаснее помеченных красным флажком трасс. «Не для новичков». Он вспомнил, как отец потащил его на одну из таких, когда ему было семь, и как громко потом ругала его мама. Помнил, как гулко колотилось в груди сердце, когда сильные руки подтолкнули в спину, и высота бросилась навстречу, бросилась в лицо ветром. Страх и восторг слились в один сплошной поток воздуха, бьющий по щекам. С тех пор они никогда не разлучались, словно в тот день сплавились воедино. Ужас и восхищение. Что-то схожее Ланга испытывал и теперь, глядя на то, как Рэки на пробу встаёт на доску, прислушиваясь к ощущениям. — Это… странно, — сказал он в итоге. — Стрёмно, что ноги привинчены, блин. — Так надёжнее, — прояснил очевидное Ланга. В ярко-красной горнолыжной куртке и шапке, забавно приминающей чёлку, Рэки выглядел до того непривычно, что приходилось постоянно пялиться на него в упор, чтобы не исчез, как видение. К тому же, он постоянно норовил грохнуться в снег, и Ланге то и дело приходилось поддерживать его за локоть. Впрочем, в итоге он всё же рухнул. Сразу после своего первого спуска на детской горке. — Ух ты! Я понял, почему тебе так нравится сноубординг! — рассмеялся он, неуклюже размазывая стесняющими движения перчатками колючий снег по лицу. Он тут же таял, окрашивая кожу румянцем. А ещё, заметил Ланга, от холода на щеках Рэки появлялись красноватые прожилки, тонкой сеточкой расползаясь к глазам и носу. В детстве они называли такое «аллергией на холод», и Ланга невольно подумал: впадёт ли Рэки в анафилактический шок, если он прижмётся к его губам поцелуем со всеми своими канадскими льдами под кожей? — Потому что это весело? — предположил он, протягивая руку. Когда они тренировались в скейт-парках, и Рэки помогал ему подняться, Ланга даже любил падения: они давали ему возможность коснуться его, сжать сильную, вечно разбитую ладонь в своей. Но перчатки всё портили. — Потому что падать в снег вообще не больно, — фыркнул Рэки. — Пока не ломаешь себе что-то, — серьёзно кивнул Ланга, на что Каян только отмахнулся. Он явно не собирался ломать ничего, кроме той корки льда, которая покрывала сердце в чужой груди. — Ладно, всё, я понял принцип, мастер Ланга, — он с дразнящим блеском в глазах отвесил ему традиционный поклон. — Погнали на нормальные склоны, а то тут слишком много Мий, — он небрежно дёрнул головой в сторону детей вокруг. — Ты ещё не готов. — Не попробуем — не узнаем, — подмигнул Рэки и склонился, неумело пока открепляя застёжки ботинок. Ланга понимал его азарт как никто другой, а потому спорить не стал. В конце концов, он уже успел подробно объяснить Рэки теорию, а практику ему всё равно придётся набивать собственной задницей. Когда они подошли к очереди на подъёмник, Рэки присвистнул. — А вот и ещё одна причина любить сноубординг, а? Не нужно самому плестись наверх. Какое-то читерство! Так и облениться недолго. — Аккуратнее, — предупредил Ланга, когда сиденье подъёмника мягко врезалось под их колени, заставляя опуститься, и понесло вверх. Он давно уже привык к ощущению плавно набираемой высоты, но Рэки удивлённо вздохнул, перевешиваясь через поручни, когда деревья под ними остались где-то внизу. Ланга, никогда до этого не боящийся высоты, почувствовал, как кувыркнулось в груди сердце, и вцепился Рэки в локоть. Навернётся же ещё… — Охренеть!.. — Ага, — подтвердил Ланга, пряча за безразличием разрастающуюся под рёбрами пустоту. Сколько раз он поднимался на вершину один? Сколько раз — с отцом? Он прекрасно помнил нетерпение, бурлящее при этом в венах — скорее, скорее, на самый верх. Это предвкушение — почти паника — заставляло его гореть, а теперь внутри простирались зимние пустоши. Он вдруг отчётливо понял, что не хочет туда. Что куда с большим удовольствием оказался бы на скалистой трассе Окинавы, ощущая под ногами ненадёжную, неустойчивую шероховатость доски, под которой сквозь колёса мог прочувствовать все трещины неровной дороги. Снег под доской ощущался иначе. Гладко, плоско и ровно. Ровно-ровно. Всё-ровнёхонько. Круглый неделимый ноль. Пу-сто-та. Но Рэки взволнованно ёрзал рядом, оглядываясь по сторонам, разрываясь от великолепия видов, и совершенно точно не был ни гладким, ни ровным, ни пустым. Он почти вибрировал, дрожал, как дрожат от неконтролируемой скорости колёса, когда «ловишь рыбу» — теряешь уверенность, позволяя борду трястись. Когда знаешь: «Сейчас я упаду». Но это неважно, потому что после этого Рэки протянет тебе руку. «Чёртовы перчатки», — снова подумал Ланга. — Готовься, — подсказал он, когда площадка «зелёной», стартовой трассы стала приближаться. Канаты подъёмника уходили вверх по склону, но им туда пока рано. — В смысле? Он не остановится, что ли? — Нет. Надо спрыгнуть и отойти в сторону, чтобы не получить по башке. На счёт «три». Раз. Два. — Три! — боевым кличем заорал Рэки и сиганул с подъёмника. Удержался на ногах, явно собой довольный, и Ланга мимолётно улыбнулся. Наверное, как-то так он выглядел и сам, когда впервые покатился на скейте. Они отошли подальше, и Рэки плюхнулся прямо в снег, застёгивая крепежи борда. Ланга не вмешивался, хотя помочь хотелось. Сесть рядом, заглянуть в глаза, высматривая там доверие, будто ненарочно коснуться голени. Да и просто проверить: нормально ли закрепил? Не вывернется ли доска из-под ног в самое неподходящее время? Но Рэки справился и сам. — Помнишь, как тормозить? Держись подальше от деревьев. Если почувствуешь, что теряешь контроль, лучше падай. — Да, мам, — закатил глаза Рэки, беззлобно ухмыляясь. Он встал, поёрзал на месте, вздохнул: — И всё же так непривычно, что нельзя оттолкнуться. Чувствую себя… скованно. Ланга поставил свою доску на землю, сверля её долгим взглядом. Пока они с Рэки баловались на детской тренировочной горке, он так ни разу на неё и не встал. — Ты чего? Кажется, он бездействовал слишком долго. — Ничего, — поспешно мотнул головой Ланга, ловко вставая на борд. — Ты… — Рэки замялся, по привычке потянулся к затылку, чтобы зарыться пальцами в непослушные волосы, но одёрнул руку, наткнувшись на шапку. С помпоном. — Ты выглядишь не особо радостным, а? — Мне часто так говорят. — Ну да, дебилы всякие, — цыкнул Рэки. — Но я же знаю. — Что знаешь? — Как ты радуешься, — просто ответил Рэки, и Ланге пришлось пропустить вдох, потому что горный воздух вмиг отяжелел, наполненный словами друга. — Всё в порядке, — соврал он. — Просто давно не катался. — Мастерство не пропьёшь! — со смехом ободрил его Рэки, хлопнув по плечу. В летней Окинаве Ланга бы почувствовал близость его касания сквозь ткань футболки, но здесь, сквозь перчатки и куртку, он едва ли что ощутил. — Да и не то чтобы ты особо пытался… Рэки притворно вздохнул, намекая на то, как Ланга всегда отказывался от выпивки на частых тусовках. Наверное, он просто не доверял себе до конца. Точнее, не доверял тому незнакомому пьяному Ланге, который мог неожиданно объявиться и невесть что захотеть. Точнее, весть что. И разбираться с последствиями пришлось бы Ланге Трезвому. — Погнали? — Рэки потянулся, сцепляя руки в замок и выгибая спину. Глаза его сверкали предчувствием скорости, безвозвратности. Когда только вперёд и только вниз. — Погнали, — согласился Ланга и присел, изменяя угол наклона закантовки и создавая начальный импульс. Склон был пологим, скорость набиралась медленно, и в какой-то момент Ланге показалось: это всё. Конец. Он ничего не почувствует. Всё застыло, покрылось льдом, всё занесло метелью, и не отыскать былых следов, не вернуться к тому разрывающему ритму сердца, к тому полёту, к тому тянущему ощущению под ложечкой. Но потом трасса вильнула и резко направилась вниз, ветер хлестнул в лицо, и знакомое чувство сжало лёгкие, стянуло грудь. Он нёсся вниз, легко маневрируя между нерасторопными лыжниками, и не было ничего привычнее, ничего правильнее плавного скольжения снега под доской и резких виражей, послушных отточенным движениям его тела. Всё кончилось слишком быстро, и раздражение требовательно всколыхнулось в груди: «Ещё. Больше. Выше. Быстрее». Так, чтобы дух захватывало. Чтобы в плен. Чтобы без права на освобождения. Чтобы симуляция взгляда карих глаз на закатное солнце, когда: «Домой пора», — с сожалением и обещанием новой встречи. — Ланга-а-а! — раздалось, приближаясь, и Ланга обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть летящего на него Рэки. Столкновение неотвратимо, выживших не ожидается. И это он вовсе не о том, как сшиб его Рэки на угасающей скорости, повалив в снег и заставив покатиться кубарем, зарываясь в снег. — Ух… — выдохнул он где-то над ухом. Близко. Близко-близко. Два сантиметра? Три? А потом — раз — и сразу миллиард, сразу другое полушарие, одинокая Канада и тоска. Рэки отстранился, нетвёрдо приподнимаясь на трясущихся руках. — Прости, — со смехом сказал он, морщась от снега, забившегося под воротник. Ланга подумал, что мог бы снять перчатку и достать его, пока не растаял. Коснуться пальцами влажной горячей кожи. Мог бы податься вперёд и… — Это было офигенно! Повторим? — Конечно, — кивнул Ланга, разжимая пальцы. Он только сейчас понял, что вцепился в предплечья Рэки так сильно, что если бы не куртка… Ох, если бы не куртка. — Кстати, — легко поднимаясь, Рэки сказал это таким тоном, что Ланга понял: кстати это не будет. Впрочем, кстати сейчас было бы только совершенное безобразие, — а где остальные? Ланга неохотно махнул куда-то в сторону будки инструкторов, тренировочной площадки и трассы новичков. Неважно, мол. Вообще всё неважно. — Идём скорее, пока очереди нет, — поторопил он, утягивая Рэки в сторону подъёмника. Тот шагал неуклюже из-за жёсткой фиксации ботинок. — В следующий раз я нормально заторможу, — пообещал он. Ланга кивнул, давя в себе сожаление: «Лучше бы ты снова в меня врезался. Может быть, даже лицом. Мягко в моё лицо». Но об этом он подумает позже — где-то между ночью и никогда.

***

Они катались до самого вечера, пока не стемнело, и даже чуточку позже. Рэки не хотелось оставлять трассу и прощаться даже ненадолго с новыми пьянящими ощущениями, а Ланге не хотелось делиться Рэки с другими. Такой, раскрасневшийся на морозе, с прожилками этими на щеках, с торчащей из-под шапки чёлкой, он должен был принадлежать только ему. Но не принадлежал. Рэки принадлежал скейтборду, солнечной Окинаве и всей Японии, слетающейся на его огонь. Может, если увезти его в Канаду… Может, если увезти его в Канаду, там станет немного теплее. Снега сойдут с промёрзлых высоких пиков Уистлера и Блэккомба, Лейк-Луиза и Ревелстоука, обнажая скалы, и там они смогут кататься на скейтах, набивая ссадины, куда менее болезненные, чем пустота на том месте, где всегда стоял отец. — Ты снова… это. Начинаешь, — Рэки никогда не отличался тактичностью, но теперь его слова звучали неуверенно, приглушённо, даже вкрадчиво. Будто он спрашивал разрешение на вторжение в личное пространство Ланги. Будто у него и так не было пожизненного допуска. — Что начинаю? Рэки хмуро дёрнул плечами, сделал в воздухе неясный пас, но так и не подобрал слова. Они уже подходили к отелю, и Ланга подумал, что было бы удобно, если бы кто-то из них курил. Была бы причина остаться ещё ненадолго на улице, в немом уединении вечера. Ведь как только они зайдут внутрь, Рэки перестанет быть единственным источником света, растворится в окружении, соберёт вокруг себя шумную компанию. А Ланга сядет рядом, коря себя за то, что, хоть ничего против ребят и не имеет, предпочёл бы остаться с Рэки наедине. Он знал, что не заслужил таких друзей, но это его не сильно беспокоило. Он только надеялся, что заслужил всего одного. Одного ему было достаточно. Рэки некоторое время мялся, перекладывая борд с одного бока на другой, но всё же решился и спросил в лоб: — Тебе паршиво из-за отца? Без него не то, да? Брови Ланги удивлённо приподнялись, он повернулся к Рэки, натыкаясь на решительно-сожалеющий взгляд, и понял, что вот-вот улыбнётся. Но слово «отец» подействовало отрезвляюще, и губы сжало судорогой. — Всё в порядке, — ответил он то, что отвечал всегда. Ложь, обычно дающаяся ему легко, ложащаяся льдистой коркой на лицо, словно маска, теперь противно, раздражающе разожгла что-то внутри. Врать Рэки было мерзко. Друг немного помолчал, и с каждой секундой из тишины уходило осуждение, уступая место смирению. — Ага, — вздохнул он неровно. — Как скажешь. — Рэки, я… — Ну наконец-то! Все вас заждались уже, голубки! — Джо вырулил из-за угла отеля. Расслабленный, уверенный в себе. Руки в карманах, на губах вечная ухмылка. — Вы всё пропустили. Я, к слову, на боковую, — он качнул головой в сторону шикарного отеля неподалёку. — На боковую — это понятно, — усмехнулся Рэки. — Вопрос только: на чью?.. Джо ничуть не смутился, лишь развязно подмигнул ему, и Ланга вдруг понял, что он пьян. — Не на твою, вот и бесишься. — Больно надо! — весело фыркнул Рэки, а Ланга нетерпеливо потянул его к двери, прочь от оценивающего взгляда парня. Или ему просто показалось. Наверняка Джо нафиг не сдался какой-то щуплый малолетка, даже если он самое восхитительное, самое потрясающее, что случалось с Японией. Что случалось с Канадой, запертой под рёбрами Ланги. Уже прикрывая за Рэки дверь, Ланга заметил на себе долгий изучающий взгляд Джо, задумчивый и неясный. Но думать об этом не хотелось. Тем более что Рэки начал детально и ярко описывать их планы на завтрашний день, рассказывая о трассах, которые они покорят, о «фишках», которым Ланга его научит. Впереди у них была целая неделя. Неделя снега, скорости и совместных ночёвок. Неделя, за которую они попробуют успеть всё, но не успеют самого главного. Ведь как тут успеть, как угнаться, когда времени так мало, когда любая трасса имеет конец, когда скорость всегда стремится к нулю и сходит в итоге на нет, а чувство полёта остаётся там, на склоне, но за ним не вернуться, ведь всегда, всегда — только вперёд и только вниз. И всё, что остаётся, это получать удовольствие от падения. Даже не сметь надеяться, что кто-то тебя поймает, но твёрдо знать: всегда рядом будет тот, кто подаст руку и поможет встать.