Падай

— Я как-то смотрел фильм, — начал Рэки, задумчиво оглядываясь по сторонам. Солнце уже скрылось за вековыми соснами — огромными, величественными, навсегда упустившими свой шанс стать мачтами легендарных судов. Небо над ними догорало алым и медленно темнело. На начальных трассах уже зажигались фонари, а стартовые площадки высоких опасных склонов закрывались. Нет, конечно, закрыть их совсем не могли, но шлагбаум «для галочки» опустился вместе с табличкой «Опасно!», — и там несколько друзей застряли ночью на подъёмнике. Половина из них замёрзла насмерть, а вторую половину сожрали волки. — Не думаю, что здесь есть волки, — сказал Ланга с лёгкой улыбкой, природу которой Рэки так и не смог раскусить за всё время их дружбы. С ней, его улыбкой, было что-то не так. Ланга улыбался будто бы не до конца, будто всегда оставляя пространство для манёвра, будто растрачивал свою радость экономно, всегда откладывая остаток на чёрный день. Его улыбка всегда что-то не договаривала и что-то обещала. Между тем она никогда не была фальшивой или пустой, нет, она не была и поверхностной. Рэки точно знал, что она настоящая: её реальность подтверждал его живот, мгновенно наполняющийся кружащимися снежинками. Пушистые и невесомые, они опадали внутри, касаясь его морозом и дрожью. Хрень, в общем, какая-то. Потусторонняя. Фиг этих канадцев поймёшь. Наверняка они даже людьми не являлись, их создали сверхсущества по своему образу и подобию, а ему, Рэки, теперь приходилось разгребать последствия. И видят боги, куда легче было бы разгрести весь снег на горах Фурано. — Но было бы жутко застрять здесь, а? — нервно усмехнулся Рэки, уже представляя себе эту картину. Они вдвоём, в полной тишине и темноте, в тридцати метрах над землёй. Зови, не зови — без толку. А к утру, когда подъёмник снова включат, их трупы подкатятся к верхней точке — окоченелые, спокойные. Наверняка взявшиеся за руки, потому что Рэки отказывался умирать иначе. — Не застрянем. Подъёмники всегда проверяют перед отключением, — утешил его Ланга. На его акцент, подумал Рэки, как и на его лицо, наверняка уже давно запали все девчонки школы. Хорошо, что они сваливали сразу после уроков ещё до того, как кто-нибудь из одноклассниц успевал подкараулить Лангу и всучить розовый конверт с признанием. Жалко ведь девчонок. У Ланги совсем нет времени на все эти глупости. Вся его любовь уже роздана. Вот например, скейтбординг явно получает хотя бы половину всех запасов. Остаётся пятьдесят процентов. Тридцать, допустим, уходит матери, десять отправляется в гроб отцу. В сухом остатке — десять процентов. Пять Мие, Шэдоу, Джо и Черри. Хватит с них. Рэки на много не рассчитывал. Пять процентов любви Ланги — более чем достаточно. Более, чем он заслуживает. — Готовься, — предупредил друг, но Рэки вскинул руку, преграждая ему путь. — Давай выше, — предложил он взволнованно. — Выше только «чёрная». — Ага, — Рэки почувствовал, как губы растягиваются в опасную, почти плотоядную улыбку. Он это не контролировал. Оно само. Это их последний вечер. Всю неделю они вновь и вновь покоряли эти склоны, изучили каждую трассу вдоль и поперёк. Сегодня они катались только на «красной» — повышенного уровня сложности, но на самую жёсткую, самую крутую гору так и не влезли. Только для профессионалов. Рэки им за неделю, конечно же, не стал, но верил, что опыта Ланги хватит на обоих с лихвой. И поскольку солнце уже зашло, это был их последний шанс. Рэки знал, что Ланга ответит на вызов. Он видел это уже сотню раз. Потому они друг к другу и тянулись, потому судьба и свела их вместе, потому из всех городов Японии высшие силы привели Лангу именно к нему, в его школу, в его класс. И теперь они словно исполняли давно составленное пророчество, предписывающее им быть вместе, не отставая ни на шаг. И пусть Рэки приходилось рвать себя на куски, лишь бы за ним поспевать, это того стоило. Пять процентов — они того стоили. И Ланга кивнул, снова откидываясь на спинку сидения. Подъёмник понёс их выше, туда, где из-под снега выглядывали острые скалы. «Вид оттуда наверняка охрененный», — подумал Рэки и посмотрел на Лангу.

***

Вид и впрямь был завораживающий, хотя темнота ночи и скрывала почти всё. Ланга поднял голову к небу, и Рэки невольно повторил его жест, но звёзд там не оказалось — небо было затянуто облаками. Трасса выглядела дико. В отличие от нижних, более популярных склонов, снег здесь даже к концу дня казался нетронутым. Он как-то по-особенному звучно и сочно хрустел под ботинками. Ланга, похоже, тоже это заметил. — Трасса заледенела. Заносить будет ужасно, — сказал он. — Зато скорость будет потрясной! — выдохнул Рэки, уже представляя, как будет скользить борд. Улыбнулся: — Мы разобьёмся, да? — Ты разобьёшься, — поправил Ланга. Он явно шутил, отражая улыбку Рэки, но в голубых глазах мелькнула тревога. Каян подумал: «Грёбанные канадцы со своей экспериментальной генетикой». — Ну, на подъёмник нам уже не забраться, а идти пешком для слабаков. — Идти пешком по такой трассе в лыжных ботинках ещё опаснее, чем спускаться на борде, — качнул головой Ланга. Он уже не улыбался — напряжённо всматривался вдаль. — Да ладно тебе, будет весело, — пожал плечами Рэки, чувствуя, как по натруженным мышцам растекается горячая усталость. Они с самого утра катались, прервавшись только на обед. При мысли о еде живот заурчал, и Ланга усмехнулся в воротник своей модной куртки. Такие, наверное, только в Канаде и делают с расчётом на сверхсуществ. — Езжай первый, — кивнул он на трассу. — Даёшь мне фору? — Хочу видеть, в какую сторону ты улетишь. — Ха-ха, — раздельно произнёс Рэки, но весь сарказм утонул в ответной улыбке. Он пристегнул себя к доске, подавив неприятное чувство беспомощности в груди. Быть прикованным к чему-то всё ещё казалось дикостью. Скейт всегда давал ему свободу, сноуборд же подчинял себе, диктовал движения, контролировал тело целиком и полностью. Некстати на ум пришли ассоциации с Адамом, с его этой мерзкой тягой к доминированию, и Рэки подумал: может, поэтому Ланге он не казался таким пугающим. Может, поэтому пугал самого Каяна до усрачки. Но Адама здесь не было — и на том спасибо. И Адам не получал от Ланги даже одного процента, Рэки знал. — Подтолкни меня, — попросил он. Не то чтобы он не мог справиться сам, но это казалось чем-то личным, чем-то особенным: получить импульс от Ланги. Рэки хотелось, чтобы захватывающий спуск начался с его рук на лопатках. Ланга кивнул, легко толкнул его в спину, и трасса, будто того и ждущая, резко бросилась в лицо скоростью, высотой и ветром. Рэки почувствовал, как душа уходит в пятки и сквозь них, расползается по сноуборду, остаётся скользким следом на снегу. Корка льда сделала своё дело: он понёсся вниз с ошеломляющей быстротой, и зыбкая иллюзия контроля растворилась в кутерьме появляющихся и исчезающих деревьев. Он летел вниз, с трудом входя в непослушные повороты. Это не было спуском. Это было падением, и он понял это слишком поздно. Краем глаза Рэки увидел, как мимо проносится Ланга, заходя в крутой вираж на снежный трамплин. Он взмыл в воздух так плавно и красиво, словно был уверен в наличии крыльев за спиной. Но Рэки видел. Видел, что никаких крыльев нет и никогда не было. Крылья Ланге были попросту не нужны. — Вау, — выдохнул он, и слова его тут же подхватил ветер — они остались где-то вдали, где-то сзади, и Рэки их даже не услышал. Зато услышал: — Рэки! И треск голых веток кустарника, врезавшегося в грудь и выбившего оттуда весь воздух. Реальность скомкалась болью и снегом, пронеслась перед глазами каруселью, долбанула по голове, выкрутила руку. С щелчком открепилась доска, и, ощутив в ногах свободу, Рэки попробовал сгруппироваться, но… деревья. Деревья срубили его попытки на корню, будто мстя за тысячелетия безжалостной вырубки. Рэки только-только смог протиснуть вдох сквозь сжавшиеся от удара лёгкие, как его тут же швырнуло во что-то твёрдое плечом, протащило по каменистым рёбрам, кинуло вниз. Ночь захлебнулась снегом и наконец-то остановилась. Вместе с ней остановилось вообще всё. Сердце встало, мозг завис, мысли испуганно замерли в неподвижном теле. Как-то Джо сказал: «Все скейтбордисты отбитые на голову. Мы знаем цену ошибки, но продолжаем кататься». Рэки падал столько раз, что мог бы сказать: давно уже сбился со счёта. Но правда была в том, что он никогда и не считал. Каждое новое падение было просто «плюс один к бесконечности», но теперь, подумал Рэки, к бесконечности можно прибавить целых два. Впрочем, вряд ли это что-то меняло. Тишина кругом оглушала, как после взрыва. Рэки прислушался к боли, пульсирующей сразу в нескольких местах и расползающейся по всему телу — не понять, чему досталось сильнее. Двигаться было страшно, как смотреть в листок с диагнозом. Пока ты не знаешь, можно всё смело отрицать. Насколько сильно сломанные кости отбросят его назад? Как далеко успеет унестись вперёд Ланга, если он, Рэки, останется на месте? Он никогда не сможет угнаться за скейтбордом в инвалидном кресле. Всё, что ему останется, это смотреть на удаляющуюся спину друга без возможности когда-нибудь снова встать вровень. Оказаться с ним на расстоянии улыбки. Снег облеплял пугающей неизвестностью, таял на щеках и за воротом, растекался анестетиком по разгорячённой коже, притупляя боль. А может, она просто сходила на нет. Может, всё не так плохо. Рэки попытался приподняться. Так, спокойно. Медленно. Ничего не хрустело внутри, смещаясь, ничего не пекло, не простреливало белыми пятнами перед глазами. Нормально. Всё нормально. Рэки наконец вдохнул полной грудью, лишь слегка поморщившись от боли в рёбрах. Подвигал руками и ногами: терпимо. Голова кружилась, и реальность вместе с ней, но с этим можно было работать. С этим можно было кататься — и это главное. — Рэки!.. — далеко, приглушённо, сквозь разреженный воздух и глухую ночь. — Я тут! Я… Я в порядке! В порядке убывания. Четыре процента, три процента… Это бездарное падение явно отняло у него пару-тройку очков. Послышался треск ломаемых веток, хруст льда. Ланга шёл к нему, торопился, и Рэки не сдержал улыбку. Он вспомнил, как сжимало, пережёвывало сердце каждый раз, когда он видел Лангу, улетающего куда-то с дороги: друг в одну сторону, скейт — в другую. Стало немного стыдно. Этот дурак, наверное, тоже перепугался. — Рэки! — на этот раз голос обрёл плоть и кровь. Очень привлекательную, надо сказать, плоть. В модной канадской куртке. С двумя бордами подмышкой. — Ага, я, — вяло махнул рукой Каян. Ланга подбежал к нему на удивление резво для человека в неудобных фиксирующих ботинках и рухнул на колени в снег. Лицо его было… На самом деле, Рэки понятия не имел, каким было его лицо, потому что отвёл глаза: взгляд напротив оказался слишком тяжёлым, чтобы его вынести. Странно, что гора под ними не раскрошилась от этой тяжести. — Не двигайся, — сказал Ланга. — Да я как бы и не… — Молчи. Рэки закатил глаза, но позволил себя осмотреть и даже прощупать. — Ты… — Неудачник? — весело предположил он. — Счастливчик, — качнул головой Ланга и сделал кое-что странное. То, что обычно делал только Рэки и только в порыве несдержанной радости. Ланга его обнял. И, боже, падать со склона, врезаясь грудью в деревья, было и того милосерднее. — Идиот, — шепнул Ланга, и было в его голосе что-то такое, что Рэки подумал: «Шесть процентов. Может, семь». Рэки неловко отстранился, но не потому, что хотел скорее разорвать эти странные объятия, а совсем наоборот. Ланга стянул перчатку и потянулся к его лицу. Тёплые пальцы коснулись щеки, мурашками по коже переместились к шее, и на секунду Рэки показалось, что сейчас его ладонь прижмётся к затылку, властно притягивая ближе, чтобы… Чтобы… Чёрт, он ведь даже глаза закрыл в ожидании. Он даже… — Тебе плохо? — голос Ланги треснул коркой льда, пальцы бережно смахнули с шеи снег и исчезли. — Неа, — нарочито небрежно отозвался Рэки, чтобы не выдать то, насколько сильно ему, вообще-то, хорошо. Просто потому что, кажется, восемь. А если посмотреть Ланге в глаза, можно увидеть, что все девять. — Идти можешь? — Да хоть бежать вприпрыжку. — Не надо вприпрыжку, — сглотнул Ланга и встал, протягивая ему руку. И то, что Рэки снял перчатку, прежде чем протянуть свою в ответ, это… Это вовсе ничего не значило. Но Ланга стиснул его пальцы в своих на все десять процентов. — И у тебя крепежи сломались. — Значит, назад пешком? — вздохнул Рэки, прислушиваясь к ощущениям: ступать по земле было не особо больно, но ушибы неприятно отзывались в суставах. Как-то раз мама вычитала в какой-то статье о том, как не рекомендуется скейтерам стареть: старые переломы, вывихи и удары дают о себе знать на каждом шагу. И сейчас Рэки почувствовал себя немного старым. — А давай срежем через лес. — Заблудимся. — Ну так выблудимся, значит. Ланга кинул на него сосредоточенно нахмуренный взгляд, в котором Рэки безошибочно прочитал: «Японский язык странный». «Не страннее, чем канадские льды в твоих глазах», — подумал он. Но кто сказал, что лёд опасен и холоден? Кто сказал, что он надломится под твоими шагами, что потопит тебя с головой, Рэки, с головой? Кто сказал, что он — не самоё надёжное, что было в твоей жизни? — Идём лучше по трассе, — подумав, всё же сказал — попросил — Ланга. — Это много времени не займёт, мы проехали половину дороги. — Кто проехал, кто пролетел, — усмехнулся Рэки. Он шёл, слегка прихрамывая, и Ланга подставил ему плечо. На самом деле в этом не было необходимости — после десятка метров боль стала привычной и терпимой, он мог бы игнорировать её всю дорогу, но в том, чтобы прижиматься к боку друга, было что-то особо волнующее. Они шли долго. Снег хрустел под их ногами, когда тяжёлые ботинки проламывали тонкую льдистую корочку. Луна, изредка проглядывающая из-за облаков, тускло освещала дорогу, слабо поблескивающую в её лучах. Возможно, это было бы даже романтично, если бы они снова не говорили о скейтах, гонках и чемпионатах. Рэки рассказывал про новые, подсмотренные недавно, конструкции досок, Ланга возбуждённо делился идеями о трюках, которые можно было бы перенять из сноубординга, и время летело незаметно. Только когда внизу показались огни магазинов и кафешек возле подъёмника, они вдруг замолчали. Тишину они так же делили на двоих, как и разговор. Молчали сообща, молчали диалогом, иногда переглядываясь и тут же отводя взгляд. Рэки знал: ему не кажется. Вот это всё между ними — это не плод его фантазии. То, что Ланга продолжал его приобнимать, хотя он давно не хромал — это не могло быть случайностью или результатом рассеянности друга. Каждый новый шаг был медленнее другого, каждый вдох наливался процентами: одиннадцать, двенадцать, тринадцать… Рэки понимал, что Ланга оттягивает возвращение на освещённую базу, отсрочивает неизбежность шумного отеля. И он понимал, почему. Завтра они сядут на поезд и вернутся в Окинаву. Сменят сноуборды на скейты, разойдутся по своим домам, перестанут делить каждый завтрак, обед и ужин. Просыпаясь поутру, Рэки первым делом будет проверять телефон, а не смотреть на заспанное лицо Ланги напротив. Засыпая, он больше не сможет представлять себе, каково бы это было: набрать в грудь побольше воздуха, раздвигая рёбра, чтобы они вместили в себя всю необходимую храбрость; придвинуться поближе, переползая на соседний футон; забраться под чужое одеяло, бесстыже воруя тепло, но предлагая взамен неуклюжий трепет первого поцелуя. Всё это останется здесь, в Фурано. — Знаешь, я… — он искоса глянул на Лангу, и тот на секунду застыл, но, будто опомнившись, продолжил ходьбу. Рэки сглотнул невысказанное и струсил: — Я и сам могу идти. Брови Ланги трогательно взметнулись вверх с несколько детской обидой и смущением, и он убрал руку с талии Рэки: она, будто вовсе ему теперь ненужная, неловко опустилась вдоль туловища. Потом он засунул её в карман. Потом снова достал. Помял другой рукой. Опустил. Видят боги, сердце Рэки не было каменным. Сердце Рэки было слеплено из снега, и в тёплых ладонях оно таяло. Бережное обращение превращало его в чёртову лужу. — Ну, не настолько же сам… — пробормотал он, глядя в сторону и надеясь, что Ланга поймёт намёк. Ланга, в конце концов, всегда понимал его даже лучше, чем он сам. Рэки всё ещё любовался соснами вдоль трассы, когда не увидел — почувствовал, как чужие пальцы аккуратно стягивают с его руки перчатку, чтобы через секунду перехватить ладонь. Он знал, что его румяные от мороза щёки румяные вовсе не от мороза. Знал, что если он оглянется на Лангу, то задохнётся. А ещё знал, что в том, как Ланга сжал его ладонь, крылись ещё несколько процентов. Сколько их там уже? Двадцать? Рэки никогда за них не расплатится. Нет, не так. Рэки всю жизнь положит, чтобы их оправдать. К отелю они шли так медленно, что иногда казалось — и вовсе стояли на месте. Иногда казалось — мир стоял вместе с ними. Замер, заснежился, заянтарился безголосостью, безвременностью, бездейственностью. На каком-то из уроков в школе (Рэки не особо слушал — на уроках он слушал только Лангу) сквозь шорох колёс скейта по асфальту из наушников до него как-то донеслось, что в этике есть определённая категория бездействия. И иногда это можно считать преступлением. Иногда ничего не сделать куда хуже, чем ошибиться. Рэки мало смыслил в этике, если честно, но сейчас, пожалуй, начинал её понимать. Джо был прав: все скейтеры отбитые на голову. Знают цену ошибки и всё равно отчаянно несутся ей навстречу. Падают в неё с разгону, разбивая колени и локти. Сердце разбивая на неровные части, несоизмеримые доли: двадцать процентов, тридцать, пятьдесят. — Ланга, — позвал Рэки. Просто потому что если он не повернётся к нему, если не окажется близко-близко, если не отрежет этим своим взглядом все пути к отступлению… Ланга развернулся к нему так резко, словно ждал оклика с тех самых пор, как они замолчали, замуровав себя в одну на двоих тишину. Слава богам, ничего не спрашивал. Рэки подумал: сейчас. Сейчас он сделает рывок вперёд, сейчас решительно оттолкнётся навстречу самой опасной трассе, самой извилистой дороге. Сейчас шагнёт, чтобы упасть, и это падение будет последним в его жизни, и первым — в их. Но, видимо, он собирался с духом слишком долго. Ланга поцеловал его первым. Его губы были холодными, но Рэки не посмел бы сравнить их ни со льдом — твёрдым и безжалостным, ни со снегом — колючим и зыбким. Рэки вообще не посмел бы их ни с чем сравнивать. Ланга отпустил его руку, и всё в теле Рэки воспротивилось этой потере, но через секунду щёки накрыли его ладони, и жест этот был одновременно таким невинным и таким чувственным, что Рэки неосознанно потянулся навстречу, прижался ближе, вцепился пальцами в его запястья, чтобы не смел отстраняться, не смел убирать, не смел… Остаток холода, растворяющийся между их губами, Ланга слизнул горячим кончиком языка, превращая поцелуй в гонку. Рэки захлебнулся судорожным морозным вдохом, пытаясь не отставать, пытаясь вровень, пытаясь быть с ним, здесь, шаг в шаг, губы в губы, сердце в сердце, но понял, что ему, может быть, впервые за долгое время не нужно никуда спешить. Что Ланга может его вести, а может ему уступать. Это неважно, ведь этот азарт, это волнение, это падение они делят на двоих. Пятьдесят на пятьдесят. Чтобы вместе — целое, неделимое сто. Оторвавшись друг от друга, они, не сговариваясь, поспешили к отелю. Больше не для чего было медлить: всё это они смогут забрать домой, в Окинаву — только не расплескать бы по дороге переливающиеся через край чувства. Слишком много их затапливало его сейчас изнутри, словно снега Фурано растаяли и сошли волной к подножию. — Рэки, я… — Тише. Нет, не будут они об этом говорить. Об этом они будут молчать. И там, в отеле, под одним одеялом, они помолчат об этом так долго и волнительно, помолчат друг другу в губы, помолчат вплотную, помолчат проникновенно, пока не заснут.