Истории их жизней

(Июнь, настоящее) Если Дазай берёт тебя с собой куда-либо — жди подвоха. Особенно если для похода с восемнадцатилетним приемным сыном он выбирает какой-то заскорузлый бар на окраине города, а в качестве оправдания своих действий использует «Ну, у меня завтра день рождения, сегодня мы проводим все прожитые до этого годы и с чистой совестью завтра вступим в новую эру моих безуспешных попыток покончить с собой.» Естественно Ацуши понимал, что это предлог, и в этом самом подозрительном месте что-то должно произойти. Потому что Осаму никогда не ходит в бары вместе с ним, и уж тем более не выбрал бы по доброй воле такое грязное место, которое так и хочется отмыть от потёков чего-то неприятного, заодно отчистить от жвачек обратную сторону стола. Но Накаджима не стал возражать. Парень буквально умирал заваленный домашней работой, которую нещадно выдают в университете. Даже при том, что ему всё еще нужно было сделать кучу всего, он был рад выбраться из-под завалов исписанных тетрадей и монструозных конспектов, в которых чёрт не просто ногу сломит, он сойдёт с ума, а потом лично придёт пожалеть блондина, погладит его по головке и посоветует свалить из этого универа, ибо даже в аду к людям лучше относятся. — Ну что, ж, Ацуши-кун, рассказывай. Как у тебя дела? Мы же так редко говорим по душам. — Развалился на столе Дазай, после заказа у официанта карааге скорее всего только лишь для приличия. Ну, блондин был не против перекусить, даже если принесённые кусочки курицы были достаточно странного цвета. — Вроде бы нормально, со стипендии не слетаю. — Кратко ответил парень, осматривая помещение. Его интересовало, за чем же на самом деле они сюда пришли? Кто здесь самый подозрительный? Женщина, которой пора бы осветлить корни, пристающая к бармену? Пара байкеров в возрасте, весело болтающих за кружечкой пива? А может тонкая фигура в кожанке, засевшая в углу за фикусом? Нет, определённо нет. — Да кому нужна твоя учеба. Меня заботит твой личный фронт, на нем ведь всё не так тихо, не правда ли? — С чего вы взяли? Так, ну конечно. С этого положения Дазая не видит дальний левый столик, спрятавшийся за ширмой, видавшей и лучшие годы. И если так посмотреть, владелица туфлей с алой подошвой точно не должна быть завсегдатай данного заведения. Тем более, с учетом колёсиков чемодана, так же неловко выглядывающих из-под деревянного каркаса, да еще и без видимого сопровождения. Похоже она относится к тому типу людей, кто не знает, как прятаться у всех на виду. — Да ладно тебе! Ты же не думал, что меня не заинтересуют твои поздние приходы домой и еженедельное отсутствие дома по выходным? Тем более мой мальчик гулял точно не с друзьями, о таких социальных достижениях ты не мог бы не похвастаться, а значит… ты с кем-то встречаешься! «Нет, пожалуйста, только не этот разговор!» — Дазай-сан, а может вы хотите курочки? — Намекнул на прекращение темы Накаджима. — Ну что ты. Ты ешь, ешь и рассказывай, с кем встречаешься. — Если это взятка, то, пожалуй, откажусь. — Обычный жест доброй воли, ничего большего. «Кабы мне не пришлось по итогу платить.» Вообще, странно что этот разговор не завязался раньше, ибо кто-кто, а шатен знает чуть ли не всё на свете, так что скорее всего, Накаджима сам себе могилу выроет, если сейчас же не начнет рассказывать о своем парне. Просто представить то, что приемный отец может сотворить что-то странное, к примеру, из интереса начать копать под Рюноске. За возможность подобного было невыносимо стыдно. Хотя, можно предположить, что тот уже это сделал и терять тогда уже совсем нечего. Ну кроме достоинства конечно. — Давай просто скажу, что встречаюсь с неплохим человеком. — Говоришь «человеком», не уточняя, значит у тебя парень. Ну, после того, как ты так жестоко разбил сердце четырем девушкам, среди которых была не только твоя подруга Люси, но и четырнадцатилетка, я не удивлен. — Да почему вас всех задевает этот факт! — Взмолился Накаджима. — Да так. Просто очередное доказательство того, что девочкам нравятся милые мальчики, а милым мальчикам — плохие парни. Я угадал? — С ехидной улыбкой спросил Дазай. — Когда ты так говоришь, кажется, что я по-твоему — героиня подросткового романа. — Да ты до сих пор их иногда читаешь. «Они вообще-то довольно интересные.» — Так что, расскажешь, кто украл сердечко моего милого Ацуши-куна? «Признайся, ты просто хочешь поиздеваться надо мной, потому что сидеть на миссии просто так скучно.» — Рюноске. — Тихо сказал Накаджима. — Хм? — Не понял Осаму. — Мой одногруппник, Акутагава Рюноске. И воцарилась тишина, прерываемая лишь стуком стаканов, да пьяной болтовнёй женщины у барной стойки, пока Дазай всматривался в кусочки зажаренной курицы, которые до этого они жевали в сухомятку. Возможно, только лишь возможно, он хотел бы запить их. Например, виски. — Ммм, хорошее имя. — Задумчиво произнёс он. — А ещё, тут такое дело… Ты проверял свою электронную почту? — Замявшись спросил Ацуши. — А что такого? — Поглядывая на вошедшего в здание мужчину спросил шатен. — В общем, у тебя завтра день рождения… Рюноске помог мне достать билет на концерт Чуи Накахары. Завтра. В Токийской Опере… Оказалось, что дарить подарки Дазаю не так-то просто, особенно, когда его нельзя подержать в руках. Особенно, когда после оглашения презента, Осаму впервые за годы на мгновение теряет маску. Нельзя было не заметить нервное сглатывание и дернувшийся кадык, секундные искры страха в глазах и убежавший в сторону от Накаджимы взгляд. — Эм, всё нормально? — Словно бы провинившись спросил Накаджима. — У нас дома столько его виниловых пластинок, да к тому же ты смотрел записи выступлений, я думал тебе будет интересно сходить самому на концерт… Вы видели побитых котят? Если нет, то и не надо, но знайте, что сейчас именно так и выглядел Ацуши. — Да нет, что ты, всё отлично, я очень рад! — Вернулся мужчина к своему привычному состоянию. — Просто не знаю, успею ли. Мы тут занимаемся ловлей «крыс». — С улыбкой подмигнул Осаму. «Стоп, он имеет в виду тех самых «Крыс»? То есть какого чёрта он пришел сюда только со мной?!» — А, эм, Дазай-сан… А вам не надо вызвать подкрепление или вроде того? — Спросил Накаджима шепотом. Он конечно и до этого говорил тихо, но теперь происходящее приобрело вес. — Мы тут только наблюдаем. — Подыгрывая, шепотом ответил Осаму, не забыв для пущего эффекта подвинуться ближе. — Остальные только помешают. Кстати, тебе следовало бы быть внимательнее. — В смысле? — Заговорился и не заметил, как в бар вошел самый подозрительный субъект из всех возможных. Где-то недалеко от барной стойки скрипнула и стукнула тяжелая деревянная дверь. — И не обратил внимание, как он вышел из-за ширмы. Внезапно Дазай встал из-за стола и начал копаться в карманах, вызвав в Накаджиме порыв повторить за ним. — Да ты сиди, и вот, — тот вытащил из недр несколько монет, — купи себе гоголь-моголь, а я пошел! Не знаю, увидимся ли завтра! — И ускакал в сторону служебного выхода по своим делам так, словно бы не оставляет Ацуши одного в максимально подозрительном районе города. Осмотрев несколько лежащих на столе монет, парень вновь понял простую истину: никогда не доверять своему приемному отцу. Ибо сто пятнадцать йен, оставленных им, не хватит оплатить даже пресловутый карааге. Ну что, же, пришлось порыться в собственных карманах, выудить оттуда кошелек и заплатить самому. Ну а ещё… Ну конечно же он не взял с собой телефон. «Ацуши, ты молодец, просто умница, как можно было забыть телефон?!» Думать о том, что вообще-то его ни с того ни с сего с собой вытащил Дазай он конечно не стал, а просто вышел на свежий воздух, поднявшись из подвала здания. Было обидно, что из-за узких улочек и горящих наверху огней нельзя было разглядеть звёзд. Всё же время было уже поздним. Они приехали сюда где-то часам к десяти вечера и просидели в баре не меньше часа. А ведь нужно еще успеть вовремя добраться до станции или хотя бы автобусной остановки. Накаджима точно не может тратиться на такси, а шанс пропустить последний поезд довольно велик. — Эх, а ведь до станции ещё так далеко… Но не успел он отчаяться по этому поводу, как почувствовал сильный толчок, откинувший его спиной к стене здания. И только в голове промелькнули мысли: «И я рассчитывал добраться домой без приключений», говорившие ему, что пора воспользоваться парочкой известных приёмов самообороны от Куникиды-сана, как он узнал голос. — Какого хера это было, Ацуши?! — …Рюноске? И впрямь, не смотря на бледные сумерки переулка, он чётко мог разглядеть личность того, кто держал его за воротник так, что ткань сейчас треснет по швам. Он чуть было не обрадовался такой неожиданной встрече со своим парнем, как заметил взгляд ртутных, ядовитых глаз, сочившихся гневом. Впервые за всё время, Накаджима почувствовал страх, потому что это был не тот Акутагава, похожий на строптивого кота, нет, это был бешеный пёс, готовый перекусить ему горло. — Отпусти! — Резко оттолкнул блондин от себя его руки. — Что на тебя нашло?! — Что, вашу мать, ты забыл в том баре вместе с Дазаем?! Только сейчас Ацуши понял, что брюнет одет необычно. Внезапные джинсы и кожаная куртка, да еще из кармана поблёскивает стекло солнцезащитных очков и это всё ночью! Хотя постойте. Кожаная куртка, тонкая фигура… — Не говори мне что ревнуешь. Это же бред! Ты хоть понимаешь, как бессмысленно то, что ты сталкерил за мной, пока я сидел в баре вместе с отцом! Возможно, удивленное лицо Рюноске, полное боли, гнева и разочарования дало ему последний штрих во всей картине. Отец, ушедший из семьи четыре года назад; гений, окончивший физмат Токийского университета; виртуоз, мастерски играющий на скрипке. Человек, чья маска спала только при имени «Чуя Накахара» и тот, о чьём прошлом Накаджима не знает ровным счётом ничего. — Ох, чёрт… — Осознавая произнес блондин. Сейчас он очень не хотел смотреть на Акутакаву, потому что знал о нем кое-что важное, буквально заложенное в основе его личности. Рюноске был одержим отцом, нет, даже не так, он был одержим Дазаем, порой кажется, что до безумия. Ацуши чувствует себя так, словно бы предал его. Он слышит, как мусорное ведро, стоящее перед входом, с грохотом летит в сторону, разбрасывая за собой окурки. — Твою же мать… — Прошипел брюнет, сползая по стене вниз. Он не просто подавлен, парень разрушен, разорван на кусочки. И от того хуже было, что Джинко прекрасно понимал причину, потому что тот знал даже не спрашивая, что тяготило брюнета всё время. И сейчас, когда к нему подходят как к бомбе замедленного действия, это бесит, хотя и вполне оправдано. Однако Накаджима не предлагает встать и идти, нет. Он просто садится рядом, потому что слова здесь бесполезны. Как можно избавиться от мыслей, что ты — бесполезный мусор, который стремится прыгнуть выше головы, хотя в тебе разочаровались уже давно, да к тому же заменили. И на кого? На человека, в которого сам влюбился, считая того достойным себя. А что в итоге? Грязная, ненужная, использованная моделька была заменена на новую. Лучше, чище, притягательнее, а значит, Дазай не считает его достойным, ему плевать на Рюноске. На того, кто всегда отталкивал от себя людей, того, кто был талантливым, но не являлся гением, того, кто был испорчен как ментально, так и физически. Не то, что Ацуши. Такой светлый, добрый, абсолютно здоровый и нужный. Не удивительно, что Акутагава захотел его, но более того… Накаджима занял его место. Хотелось избить что-нибудь, а лучше — кого-нибудь. Пока костяшки не сотрутся в кровь, а он не начнёт харкаться кровью от переутомления. Как ни посмотри, идеальной жертвой был бы Накаджима, только вот… Он не хотел его ненавидеть, он не мог его ненавидеть, а всё потому что парень, сидящий рядом, был единственным и неповторимым объектом его скудной, жалкой и ревностной любви. Если Рюноске поднимет руку на Ацуши, то возненавидит себя еще сильнее. Они молча сидели на асфальте рядом друг с другом, понимая, что этой тёплой июньской ночью им лучше быть вместе как можно дольше. Только так они не поддавались эмоциям, и, как только они разделятся, тут же время потечёт, приводя в действие мельницу событий, о которых лучше не думать. Потому что Ацуши подарил билет на концерт, потому что он чувствует себя вором, а Акутагава в свою очередь борется с собственным Я, не давая тому испортить результаты этих месяцев. — Рюноске… — Обратился к нему Ацуши после того, как даже вывеска бара, работающего до последнего клиента перестала гореть неоновым светом. — Поздно уже… Как думаешь, последний поезд уже ушел? — Опять забыл телефон? — Помедлив спросил брюнет. — Ага… — Запрокинув голову к небу ответил парень. Теперь в узком пространстве меж домов виднелся серп убывающей луны, напоминавший о том, что молодые люди просидели здесь уже достаточно долго. — Пятнадцать минут второго. Что будешь делать? — Не знаю… Никогда еще не возвращался домой так поздно. Можно пойти к станции и подождать, когда она откроется в пять утра. — Собрался шляться по непонятным местам до рассвета. Да ты безумец. — Произнес Акутагава, доставая из кармана кожанки телефон. Только когда свет экрана озарил его бледное лицо, Накаджима осознал, на сколько тот вымучен. — Я вызову такси. — Не надо… — Хотел было его остановить блондин, представляя сколько тысяч придётся заплатить в условиях ночного тарифа и дальности расстояния. — Хватит быть таким мелочным! Если я трачу деньги, это значит, что я могу себе это позволить, а что я не могу точно допустить, так это чтобы ты всю ночь провёл на улице, понятно? Теперь парень уже больше похоже на обычного Рюноске, злящегося по мелочам, вызывая у Накаджимы тёплое чувство в груди. — Хорошо, хорошо! В итоге, они вместе сидели, рассматривая экран телефона, на котором отображалось положение подъезжающего к ним такси. Ацуши чувствовал, что это медитативное занятие всё сильнее и сильнее вгоняет его в сон, пока лёгкое прикосновение к плечу не напомнило о том, что они находятся в переулке, а такси где-то там, стоит на одной из более или менее проездных улиц, до которых им нужно ещё добраться. Парни шли рядом, но боялись прикасаться друг к другу. И нет, причиной был вовсе не возможность быть замеченными кем-то из незнакомцев. Просто в кровь у обоих примешалась доля страха перед друг другом. Что, если конец отношениям уже наступил, а они не понимают? Вдруг он одёрнет руку, если я попытаюсь взять её? Вдруг я ненавистен, вдруг я не достоин? Оставалось лишь тишина, такая привычная и убаюкивающая, лучше любых разговоров. Потому что, не смотря на страх, гоняемый сердцем по кровяной системе, души подходили друг другу, как кусочки пазла. Бледные фары горели за углом, оповещая молодых людей о прибытии заветного транспорта, до которого Накаджима плёлся в сонном состоянии. Как только Рюноске открыл дверь заднего сидения, он тут же почувствовал, что глаза сложно держать открытыми. И словно бы стараясь не нарушать тишины, Акутагава закрыл дверь авто так бесшумно, что любой водитель взглянул бы на монитор, дабы проверить на всякий случай, не вывалятся ли пассажиры во время поездки, а потом устроился рядом, напомнив мужчине адрес. «А он запомнил…» — Подумал Ацуши, перед тем, как дать волю своему организму отключиться в достаточно комфортных условиях. Города ночью всегда выглядят особенно, даже если единственные огни, которые можно увидеть — это придорожные фонари. Всё равно есть нечто завораживающее в наблюдении проносящихся мимо светочей, окаймляющих мосты, баннеры, твердящие о новых моделях телефонов и умных зубных щёток, неоновые вывески баров, работающих лишь под покровом ночи и свете луны, нужном лишь одиноким посетителям парков, да романтикам, сидящим по ночам на своих балконах. Но блондину не было суждено насладиться подобными красотами этой ночью, а брюнет смотрел в окно лишь изредка, только чтобы узнать, сколько времени им осталось провести так, словно бы внутри не появилось новых чувств, червём прогрызающих путь из сердца наружу. Кажется, как только наступит рассвет — мир исчезнет, а всё потому что Накаджима перестанет мирно дремать у него под боком, а Рюноске сгорит под солнцем, подобно вампиру, которому нет места в мире обычных, не сломанных, правильных людей. И так, подобно сказке о Золушке, приближался час, когда волшебство должно было рассеяться. Может их машина и не превратится в тыкву, а водитель в мышь, но магия момента точно исчезнет, а Ацуши уйдет, оставив его наедине с самим собой — худшим врагом из возможных. — Джинко, вставай. — Прозвучал хрипловатый голос, которым уже давно не пользовались. — Мм? Уже…? — Парню показалось, что он буквально моргнул, и тут же оказался у дома. Нельзя недооценивать силу усталости. Похоже, Рюноске то ли оплатил поездку через приложение на телефоне, то ли сделал это, пока Накаджима спал, всё ради того, чтобы не шокировать ужасными суммами. Стоять так поздно ночью на улице перед домом было странно. Сколько бы они ни ходили на свидания по выходным, они никогда не оказывались в ситуации, когда до рассвета оставалась всего пара часов, а парни всё еще были вместе. — Ладно. До скорого. — Без лишних слов решил попрощаться Акутагава и развернувшись, сделал шаг в сторону пустых улиц, но не тут-то было. — Постой! Ты куда? Почему не уехал на такси домой? Не говори мне, что решил пойти в два часа ночи на своих двоих! Брюнета это остановило, было видно, что тот точно не собирается сейчас домой, что волновало Ацуши больше всего. — Не хочу сейчас видеть Чую. — Но Накахара-сан будет волноваться. — Я говорил ему, что буду поздно. Пусть лучше думает, что я как последний идиот застрял в Токио до пяти утра, решив сэкономить на такси. — Лучше, пошли ко мне. — Не без доли смущения произнес Накаджима. Парень слишком боялся отказа от данного предложения. Всё же Акутагава может его ненавидеть, даже если не подает виду. — Да я лучше сдохну, чем увижусь с НИМ сейчас. — Отца, мм, Дазая… ОН говорил, что мы возможно даже завтра не увидимся. Так что дома точно никого нет… Ацуши надеялся, что Рюноске согласиться. Сейчас, он чувствовал себя правильно, словно бы нет в мире ничего лишнего. Прямо как когда читаешь книгу с фонариком под одеялом: боишься, что его скинут и тебя вытащат из прекрасного мира букв и строф в жестокую реальность. — Хорошо… Я останусь до утра. — Поразмыслив вынес вердикт брюнет. И вот, впервые за вечер на лице Джинко появилась та самая улыбка, которую любил Акутагава. Она не выглядывала из-под маски и не была нарисована на ней жидкой акварелью. Как и всегда, на него смотрело настоящее лицо, без фальши и театра. Мягкая улыбка, подобная серпу луны. За ней Рюноске был готов спуститься хоть в ад, коим вероятно должно являться место обитания Дазая. Только вот, несмотря на то, что они спустились вниз, в чёртов подвал здания, в котором никто по идее не должен жить, его встретила вовсе не геенна огненная, а небольшое помещение, явно обставленное так, чтобы вызвать у любого туда входящего желание заварить чай, устроиться в кресле и взять в руки хорошую книгу. — Эм, ты пойдешь в душ? Дать майку? — Предложил Накаджима, замельтешив вокруг ящиков в гостиной, хотя Рюноске еще даже не успел разуться и снять кожаную куртку, от которой хотелось избавиться весть вечер. — Да, конечно. — Держи. — Кажется, благодаря сну в машине у Ацуши прибавилось энергии, чтобы и парня своего в ванну проводить, и на кухне полы протереть, и вещи по местам разложить. Главное, чтобы в почти три часа ночи не додумался пылесос включить. Вот соседям приятно будет. Пока брюнет испытывал судьбу, пользуясь непредсказуемым по смене температур душем, Накаджима убирался со скоростью света, хотя, признаем честно, в квартире был полный порядок, не считая кухню. Там всё еще стояла непомытая посуда с обеда, куски застывшей пищи с которой нынче отковыривать просто мучительно сложно. И вот, всё сделано, всё блестит и сверкает. Остается лишь один вопрос, о котором он не подумал заранее, потому что до этого в квартире ночевал только он и Дазай, в чьё личное пространство блондин старался не лезть. «У нас нет футона!» Оба остались в общежитии при переезде, а на этой квартире ни разу не предполагался ни прием гостей, ни ночёвка в японском стиле. Потому, единственные спальные места: диван Накаджимы и кровать Дазая. И куда-куда, а устроиться в комнате Осаму Ацуши точно брюнету не предложит. Даже при том, что отец ночует в квартире пару раз в неделю в лучшем случае. Его личная комната кажется неприкосновенным местом, которое лучше обходить за километр. «О, боги, почему я никогда ни о чём не думаю заранее?! Если я устроюсь на полу, то Акутагава точно будет не в восторге. По крайней мере я бы не был. И нельзя же до утра сидеть в кресле, верно? В таком случае есть только один выход. Давай же, Ацуши, будь смелее! В этом нет ничего такого, вы же встречаетесь!» Получилось так, что, когда из душа выходил Рюноске, одетый в домашнюю одежду Накаджимы, которая как считал брюнет, висела на нем, как на вешалке, и влажными волосами, взъерошенными полотенцем, блондин чуть не умер от инфаркта. Кто бы мог подумать, что Акутагава может выглядеть таким убивающе милым? Хоть фотографируй и ставь в качестве заставки на телефон. Жаль, такой вариант не подходит для ворчливого кирпичика. — Хочешь чай?! — Внезапно предложил Накаджима в три часа ночи, немного удивив тем самым собеседника. — Почему бы и нет? И пока вода закипала, парень рылся в ящиках, оглашая все найденные варианты, среди которых было всё от обычного зелёного до химозных пакетированных с запахом чего угодно, а также подозрительные травяные настои, якобы полезные для нервов. Актуально, когда, будучи добрейшим человеком хочешь уничтожить мир из-за очередного дурного домашнего задания. Акутагава, однако, отказался от всех наиболее подозрительных в пользу простого зелёного. Ацуши не стал говорить, что причиной огромных запасов данных листьев является его пристрастие к приготовлению отядзцке. Кухня у них не особо большая, лучше даже сказать — маленькая. За столом может поместиться максимум два человека, но этого им вполне хватало. Жаль только, что единственное окно находится под самым потолком и из него никак не полюбуешься ночными видами. Накаджима сам еще не успел искупаться, хотя чувствовал на себе грязь после долгого дня, в конце которого он несколько часов сидел на асфальте перед баром. Но вот сейчас блондин сидел в обнимку с кружкой зелёного чая с запахом клубники и краем глаза наблюдал за Рюноске, которому досталась чашка с чёрными котами. Хотелось наконец завести разговор о неприятном, но, как только мысли начинали обретать форму, комок в горле не давал произнести и слова. Даже попытки запить его горячей жидкостью не давали результата. — Так, когда вы сюда переехали? — Решил начать разговор брюнет. — Около двух лет назад. До этого жили в общежитии агентства, но однажды он ни с того ни с сего сказал, что выкупил помещение и вскоре мы занялись ремонтом. — Дазай красящий стены. Сложно такое себе представить. — Пробормотал Акутагава, пробуя чай. Нет, всё ещё слишком горячий, и как Джинко так спокойно его пьёт? — Почему? Он конечно занимается всем в своей изощрённой манере, но берется за любое дело, которое может посчитать весёлым. — Отец, которого я знаю конечно мог повеселиться, но только не со мной. — А? Я думал, что строгим родителем должен был быть Накахара-сан. — Ха, нет. Чуя начал играть в строгость только после ухода Дазая. А до этого был милой, заботливой мамочкой и бойким старшим братом одновременно. Водить в парк развлечений и учить давать отпор — всё про него. Наорать правда для него до сих пор привычное дело, но я понимаю. — А Дазай? — Решился спросить Накаджима. — Скажем так, я узнал от него очень…многое. — Задумчиво произнёс Рюноске, осматривая края незнакомой одежды. — Он ведь обучил тебя играть на скрипке? — На самом деле, я начал учиться играть еще до того, как они меня усыновили. — Но, разве в приюте такое было возможно? — Вспоминая свое детство, сказал Ацуши. — В отличии от тебя, я провёл в детском доме всего месяц. — Эм, тогда получается… получается ты был там не с детства? — Дурак, конечно же я попал туда ещё ребенком! Мне было всего шесть, когда мать и сестра погибли в автокатастрофе. «Сестра?! Он никогда не упоминал ни о той, ни о другой. Я думал, он попал в приют так же, как и я, еще в бессознательном возрасте, потому никогда и не упоминал родителей.» — Не смотри на меня так, и не нужно извиняться. Я рассказываю это не чтобы вызвать жалость. — Хорошо… Эм, знаешь, я, наверное, пойду в ванну, ты пока можешь располагаться на диване. Не дожидаясь ответа, Накаджима ретировался. Сейчас он не знал, что думать. Да, Рюноске не хочет, чтобы его жалели за погибших родственников. Потому, парень надеялся немного успокоиться, выкроить себе время для раздумий в душе. «Ничего ведь не изменилось, верно? Его мать и сестра умерли двенадцать лет назад, а не сейчас. Так что, Ацуши, просто перестань нервничать! Он обидится, если я начну извиняться или вести себя странно, тем более, есть куда более насущные проблемы!» К этим самым «насущным проблемам» можно отнести желание кричать в подушку, когда, выйдя из ванны, блондин увидел своего парня сидящим на разобранном диване и рассматривающим наполнение стеллажей. После сегодняшнего дня ему понадобится корвалол, ибо еще немного и его сердечко не выдержит. — Ни одного совместного альбома. Все сольники. «Двойного чёрного» нет. — Произнёс Акутагава, даже не оборачиваясь. Его внимание поглотила коллекция, куда меньшая, чем у него дома, но значащая очень многое. — Когда мы только переехали, он внезапно принёс кучу пластинок. Сказал, что хотел их и раньше купить, но в общежитии не было места. — … А мог бы просто не уходить…- Кажется, Рюноске хотел сказать что-то ещё, но не решился. — Ммм, давай спать. А то совсем скоро рассвет, если не уже. — Да в этой норе и не поймёшь, снаружи день или ночь. — Вообще-то под потолком есть окна, так что с этим всё в порядке. Вот видишь? — Накаджима щёлкнул переключателем, и комната погрузилась кромешную тьму, в которой не нашлось места ни единому источнику света, и побрёл в сторону своего дивана, как делал сотни раз до этого. Сложно представить удивление Рюноске, когда рядом с ним скрипнули пружины, оповещая о том, что одного на спальном месте его оставлять не собираются. — Собираешься спать здесь? — Удивился Акутагава столь нехарактерному для Накаджимы поступку. — Это мой диван, а других мест нет. Ты против? — Вполне себе за. До самого рассвета блондин не мог уснуть, ибо хотя он и был инициатором происходящего, наличие Рюноске на расстоянии пяти сантиметров не позволяло успокоиться ни в коем случае. В голову приходили даже всякие развратные мыслишки, которые приходилось выметать оттуда как можно скорее. Ибо не время! Они тут вообще-то спать собрались, да. И настроение кстати не подходящее, точно. Так что давайте спать!

***

Вставать раньше хозяина дома дело не самое хорошее, но Рюноске отлежал себе всё что можно за ночь, в которой он не смог отключиться ни на секунду. Слишком много нервов выпало на его долю, особенно, когда Накаджима столь смело лёг рядом, а в один прекрасный момент даже устроился у него под боком. Брюнет мог поспорить, что окажись в квартире скрытая камера, она заснимет его залитое краской лицо. Но даже такой прекрасный фактор как дремлющий в обнимку с его рукой Джинко не может заставить Акутагаву сидеть в кровати до двух часов дня. Его позвоночник не выдержит искривлённой позы на ужасном диване. Потому, он не без сожаления вернул свою затёкшую конечность в собственное пользование и пошел на поиски телефона, ожидаемо разряженного, а зная кирпичик Ацуши, подзарядить собственное устройство точно не получится. Следующим этапом, он осмотрел имеющиеся в наличии книги: множество томиков японских и зарубежных авторов, среди которых выделялся ряд книг в черно-золотых обложках, на корешках половины из которых красовались иероглифы, а на других — английские буквы. Кое-какие произведения были современной классикой, к примеру — «Убийство на улице Морг», которое он читал пару лет назад, так же имелись и стихи, из которых запомнился лишь один — «Анабель Ли». Очевидно, на книжной полке красовалась полная коллекция Эдгара Алана По — американского писателя, которого Рюноске периодически читает. Но его поразило одно — каждый томик был подписан, и не абы кем, а самим автором. «Откуда такие сокровища?» — Подумал брюнет, ставя томик на место. — «Надо будет потом спросить.» На кухне делать было нечего — если он попытается готовить или даже просто поставит чайник, то разбудит спящего неподалёку блондина. И хотя сам он глаз не сомкнул, дать отоспаться парню он был обязан дать. Всё же, в каком-то смысле это из-за него тот просидел до глубокой ночи у подозрительного бара, в котором проходила нелегальная сделка. Наконец, на глаза попалась дверь, которую очевидно не стоит открывать. Так же, как вчера очевидно не стоило идти в бар, но он это сделал и сейчас ситуация не лучше. Не то, чтобы Рюноске не понимал, что так делать нельзя, нет, просто соблазн утолить свой интерес куда сильнее любых запретов. Потому, он всё же открывает самую обычную межкомнатную дверь и входит во внутрь. Даже днём здесь почти нет света. Кровать, шкаф и тумба поблёскивают в свете редких лучей, пробивающихся из-под потолка. Ничего необычного на первый взгляд. Всё, как у людей: личные вещи, небольшой беспорядок из-за разобранной кровати. Ничего даже не может сказать о том, чья это комната, в ней нет абсолютно ничего особенного. «Прямо, как раньше.» Дазай всегда был человеком, оставляющим свой след лишь в умах. Он был запоминающейся, неординарной личностью, которая, однако, подобна призраку. Всё, что появлялось в их квартире, начиная от штор, кончая столовыми приборами, не имело к нему отношения. Всё выбирали Чуя или Коё, и единственным предметом, который по-настоящему в представлении Рюноске был частью Осаму — плащ, тот самый, оставшийся дома после бесследного исчезновения приемного отца. Парень не знал, почему тот ушел, казалось, что виноват именно он, но вдруг… Отцу никогда не было до него дела? И вот, в бледных сумерках комнаты блеснул знакомый предмет — деревянный, лакированный футляр, хранивший в себе сокровище. Недолго думая, парень решился на поступок, о котором вся нервная система вопила «не надо!». Он протянул руки и аккуратно взял тяжелый кейс, на котором, как он помнил, не было никаких преград на вроде кодового замка — лишь металлическая защёлка. Сердце стучало так, словно бы он делает нечто недопустимое. Но он не мог остановиться. Перед глазами была скрипка, к которой он никогда в своей жизни не прикасался. Один из шедевров Антонио Страдивари — «Mendelssohn». Та самая, исчезнувшая при оккупации Берлина советскими войсками еще во времена Второй мировой войны. Мало кто знал, что стоя на сцене среди теней, некий Оба Ёдзо использовал именно её, потерянный инструмент. Но, даже так, держа перед собой данный шедевр, Рюноске не думал в первую очередь о Страдивари или её истории, нет. Он вспоминал, как видел отца на репетициях и концертах. Как сам мечтал стать достойным подобного инструмента, в сотый раз за день беря смычок и начиная заново тренировать Вивальди и Чайковского, всё ради того, чтобы стать лучше. Даже не так. Его цель была очевидной — стать с музыкой единым целым. Тогда бы он смог донести до всех свои чувства и мысли, смог бы доказать Дазаю, что он значим, что учить его — не обычная забава, подобна игре с котёнком на досуге. Он не мог позволить себе дотронуться до инструмента отца, ни в коем случае, но вместе с тем, он хотел бы сейчас взять собственные скрипку и смычок, проверить струны и начать…дышать. Ведь музыка, она тот же кислород, которого порой так не хватает его лёгким, музыка — это слова, музыка — это душа. Она — всё, что ему не хватает. Дазай ушел, но с другой стороны… в жизни появился тот, кому не нужно доказывать свою ценность, тот, кому он важен без всяких условностей. — Рюноске? — Позвал голос у двери. Только проснувшись, Ацуши не обнаружил его на диване. Конечно, первой мыслью было, что он ушел домой, но кожаная куртка, джинсы и футболка всё еще лежали там же, где и вчера. Стало ясно, что волноваться не о чем, пока не обнаружилась приоткрытая дверь в комнату Дазая, а вместе с ней и Акутагава, сидящий на краю кровати вместе с открытым футляром, который словно бы вводил молодого человека в транс. — Доброе утро. — Произнёс парень, не двигаясь с места, что вынудило Накаджиму неохотно переступить порог. — Скрипка Дазая? — Спросил очевидное блондин, что заставило Рюноске со вздохом закатить глаза. — Естественно. Судя по состоянию, он не забывает о ней заботиться. — Разве? Я видел, как он доставал её лишь раз, и то случайно. — Если не ухаживать за подобными инструментами, они могут испортиться. К примеру, будь в помещении слишком сухо, без должного ухода дерево рассохнется. В случае, если такое произойдет с ней, то это определённо будет трагедией. «Ты правда не понимаешь почему, но думаю, не стоит говорить Ацуши, что это одна из Страдивари.» — Вероятно, подобная трагедия произойдет сегодня вечером. — Захлопнув футляр, вынес вердикт Акутагава.

***

Сегодня зал Токийской Оперы ломился от количества людей, но в общем-то, Чуя привык. Он объездил пол мира, собирая тысячи ценителей классической музыки, желавших послушать и увидеть маэстро игры на фортепиано. Сегодня он как всегда в центре внимания, ведущий среди множества других исполнителей, являющихся лишь фоном. Зал молчит, а все потому, что золотистый свет сменяется тьмой, за которой следует появление в свете софитов рыжего исполнителя, сидящего напротив великолепного стейнвея, улыбающегося на все свои восемьдесят восемь клавиш. Как и всегда. Инструмент знает, что Чуя никогда не ошибётся, что он способен показать его возможности во всей красе. Каждая клавиша имеет значение, каждый взмах пальцев, каждое касание. Накахара наслаждается тем, как из-под его пальцев течёт звук, как его собственные сонаты и пьесы оживают внутри инструмента, становясь частью мира. Это магия, которую он может творить, которая доступна лишь немногим. Завладеть душами людей, заставить самых чёрствых сухарей плакать и радоваться, лишь благодаря пальцам, бегущим по чёрно-белой дороге. Некоторые боятся сцены, людей и позора при неудаче, но только не Чуя. Он чувствует эйфорию, полёт, свободу, когда показывает тысячам людей своё мастерство. Только так за последние годы он может почувствовать биение жизни. Не имеет значение, что происходит за пределами сцены, если настоящие чувства, поглощающие с головой не только его, но и каждого слушателя, мужчина может получить только на сцене. А всё из-за той сволочи. Из-за человека, ставшего причиной написания «Смутной печали». Все остальные расходятся, и на сцене, в центре, остается лишь он один. Наступило время последнего произведения, которое Чуя любил и ненавидел так же, как и Осаму. Сегодня он исполнит её, прольёт на людей, собравшихся вечером тринадцатого июня всю свою боль, просто потому что именно в этот день у чёртового Дазая, ненавистного и столь же любимого, день рождения — дата, выжженная окурком сигареты в календаре. Прошло четыре года, но чувства не угасают, потому что нельзя забыть того, кого считал единственным и неповторимым партнёром на сцене и в жизни. Владельца улыбки Джоконды с нравом не то ангела, не то демона. «Больше не человек», клявшийся в любви, но как оказалось не Чуе, а его таланту. Накахара считал случившееся четыре года назад предательством, которому нет прощения. Но даже так, первое произведение, сочинённое после разрыва, на черновиках которого остались почти невидные кляксы слёз, сочившихся ненавистью, он посвятил Осаму. Только вот в нем не было гнева и ненависти. То был плач феникса, заживляющий собственные раны, ставящий точку в прошлой жизни, столь прекрасной и желанной до сих пор. Пальцы бегают по клавишам, а глаза не желают смотреть в зал, окинутый полумраком. В этот раз музыка исполняется не для слушателей, а для себя и того, кого он до ненависти любит. Пусть остальные видят в сонете лишь прекрасную мелодию, исполняемую джентльменом в костюме и шляпе. Люди не узнают, что стоит за каждой нотой и звуком, а им и не надо. Сегодня день, когда Чуя в очередной раз выпустил свою боль в мир, и никто этого не должен увидеть. Звук молоточков внутри инструмента издается ещё несколько секунд, пока гудение не исчезает совсем, оповещая собравшихся о завершении концерта, бывшего для многих эмоциональными горками. Выходя на поклон, Накахара горд за каждое заплаканное лицо, с улыбкой на глазах, аплодирующее ему. Приятно знать, что людям не безразлично то, чем он занимается, всё же, это его жизнь. Но на первом, самом близком и освещённом ряду есть нечто странное. Человек, выделяющийся из толпы. Его руки не спешили показывать оваций, его улыбка была грустной, но глаза… Рубиновый оттенок горел, прожигая Накахару насквозь. Никогда еще не чувствовал себя на сцене так, словно бы его сжигают на костре, а всё из-за человека, смотревшего из зала, вместо того, чтобы стоять с ним рядом. — Дазай. И будьте уверены, шатен прочёл по губам то, что никто не мог услышать в буре аплодисментов.