Истории их жизней

Встречаться с Акутагавой Рюноске дело не из лёгких, особенно когда единственное время которое у вас есть это университет и дорога домой. Не слишком романтично, не правда ли? К тому же тот не особо помогает, отказываясь идти куда-либо кроме прогулок и кафе, в которые они выбирались пару раз, но плохая погода портила и планы, и настроение. Потому, они решили пойти радикальным путем, кажущимся нормальным людям совершенно очевидным. (Май, настоящее) — П-привет. — Промямлил Ацуши, стоя в дверном проходе. — Не стой столбом, проходи. — Ответил житель апартаментов и по совместительству парень Накаджимы. Еще на улице блондин не был уверен, туда ли он попал. Просто высотки Йокогамы к которым привёл адрес вызывали шок и трепет, потому пришлось даже позвонить Рюноске, чтобы уточнить. Нет, эти дома конечно не фантасмагоричные произведения искусства то тут, то там встречающиеся по всему городу и уходящие куда-то далеко за облака, но точно являлись жильём класса люкс или выше, если такое конечно имеется. Странно было видеть брюнета дома без верхней одежды. В помещении на смену плащу пришел чёрный кардиган, от чего обычно строгая фигура приобрела более расслабленный вид, на такое нельзя не засмотреться. Ещё у входа Накаджима нервно подёргал края своей бирюзовой толстовки в надежде, что та смотрится на нем хотя бы хорошо. Уж больно давно он не пытался впечатлить кого-либо своим внешним видом. Разувшись, Ацуши практически на цыпочках побрёл за Акутагавой через хоромы, обставленные лакированными деревянными шкафами с разнообразными статуэтками, среди которых были и явно наградные. Посреди гостиной стоял большой кожаный «Г» образный диван, смотрящий в сторону телевизора и камина. Однако больше всего в интерьере выделялся огромный чёрный, блестящий рояль, стоящий на фоне панорамных окон. Накаджима буквально мог представить себе, как вечером на фоне светящегося огнями города, кто-то играет на нём, заставляя весь мир замереть. — Ты играешь ещё и на рояле? — Поинтересовался блондин. — Могу выдавить пару нот, но нет, это инструмент Чуи. «Знакомое имя…» — Он профессиональный музыкант и композитор. — Произнес Акутагава, подходя к одному из шкафов, чьё наполнение напоминало стеллажи в квартире Ацуши и Дазая. — Так ты говоришь о Чуе Накахаре? — Спросил парень, будучи уверен в своей правоте. Всё же перед ним были десятки винилов с записями игры на фортепиано, многие из которых он уже слышал. — Разбираешься в музыке? — Удивился брюнет. — Не то, чтобы, просто у нас дома все полки завалены его виниловыми пластинками. Отец собирает все новые произведения. — Однако, тут было в разы больше. И имелись даже те, которых в продаже сейчас не найти. Но по-настоящему взгляд зацепился за серию в чёрных обложках без каких-либо украшений кроме названия «Двойной чёрный». Они стояли на самой последней полке, выше которой находились лишь небольшие картины, подвешенные под самым потолком. От того пластинки казались брошенными, взгляд не зацепится за них, не рассматривай внимательно всё содержимое шкафа, наполненного произведениями одного лишь Накахары Чуи. — Акутагава, а что это там наверху? — Указал парень, обращаясь к брюнету. Наверное, это желание понять, почему на полках находится явно лишний предмет можно назвать первым уровнем интуиции детектива. — А, ты об этом. — Произнёс Рюноске, нехотя потянувшись за самым крайним винилом. Его рука ловко вытянула с полки коробку, единственными украшениями которой являлся тёмный блеск и несколько иероглифов. Казалось, что и Акутагава сам давно не брал в руки ни один из альбомов «Двойного черного». Он долго смотрел на надписи, пока не вспомнил, что его просили рассказать об этом. — Дуэт родителей назывался «Двойной чёрный». Видишь внизу имена: Чуя Накахара и Оба Ёдзо. Отец использовал сценическое имя и отдельно никогда не делал записей ни до ни после. — Хм, у нас нет этих альбомов… Подожди. — Ацуши заметил заметную несостыковку в словах собеседника и своих небольших знаниях. — Чуя Накахара ведь мужчина, или я что-то путаю? — Блондину было крайне неловко спрашивать, но он видел записи выступлений и мог с уверенностью сказать, что за фортепиано сидела не женщина, а очень элегантный мужчина. И если он сейчас ошибается, то его буквально разорвёт от стыда. — Ха. — В усмешке приподнялся уголок тонких губ. — Услышь он такое в свой адрес, наверняка бы взбесился. Но отвечая на твой вопрос: да, вполне. — И приходится тебе…? — По документам отцом, хотя будем честны, он как старший брат. В этот момент Накаджима завис, ибо его мыслительные процессы переставали работать в точке столкновения фактов, говорящих о том, что и Чуя Накахара, чьи альбомы и рояль он здесь наблюдает, и некий Оба Ёдзо, судя по рассказам, ушедший из семьи, являются отцами его парня. Где-то тут обязана быть неуловимая погрешность, из-за которой в голове появляется «Error 404». Иначе и быть не может. Верно? Вероятно, глубокое замешательство и кряхтящие мыслительные процессы были с лихвой отражены на лице парня. Исходя из прошлых вопросов Рюноске вполне себе мог предположить, что же заставило того зависнуть. — Если тебя мучает вопрос «Кто из этих двоих его мать?», то ответом будет «никто». — А? — Мои родители — замужняя пара геев, а я был усыновлен. Заметь — у нас всех разные фамилии. — И впрямь… — Накаджима устало сел на край кожаного пуфика, стоящего неподалёку, осознавая, что в этом примере 2+2=4 был лишь один подвох, а так задачу он решал правильно. — Так получается даже проще. — Выдохнул парень с улыбкой на лице, появление которой было по мнению Рюноске необоснованно. — Потому что не нужно будут объясняться, почему я привел домой парня, а не девушку? — Предположил он. — В том числе. — Ацуши на секунду прервался, собираясь с силами. — Я в общем то тоже не прихожусь отцу родным. Он усыновил меня чуть больше трёх лет назад. (Чуть больше трёх лет назад) Даже в самый знойный день приют казался холодным местом. Белые стены, серые полы, униформы воспитателей, одинаковая одежда детей и так день за днём, ничего не меняется. Даже учатся они в пределах этого здания, которое так и хочется назвать тюрьмой. Если сбежишь, соцслужбы вернут тебя, после чего получишь сполна от воспитателей, если нарушишь правило, совершишь случайный проступок — на тебе обязательно выместят злость. Потому Накаджима всегда старался быть незаметным для окружающих. Пусть он лучше будет призраком, которого никто не замечает. Только вот проблема — они все призраки, они все блеклые подобия детей, которым каждый раз напоминают об их ничтожности перед лицом мира, перед другими людьми. Каждый день их жалкое существование добивают фактом: вы никогда никому не будете нужны, вы — третий сорт, мусор, который собран в одном месте, но воспрещён к утилизации. Всё же даже после Третьей мировой у людей осталось право на жизнь, потому вам дают кров и еду, а так же знания, чтобы в будущем пригодиться хоть кому-нибудь. Ацуши испытывал на себе жестокость и холодность приюта всю свою жизнь, потому что его родители то ли умерли, толи бросили своего ребенка. Каждый воспитатель рассказывал свою отвратительную историю, в которой его находили замерзающим в мусорном баке, среди трупов наркоманов. Даже привыкнув, мальчик не мог сдержать мурашек, представляя, что могло быть до его воспоминаний. Бывало так, что детей забирали приёмные родители, иногда те возвращались, бывало оставались за стенами приюта навсегда. Каждый раз казалось, что вот, возможно Накаджиму заберут отсюда и он познает настоящую жизнь, о которой пишут в книгах — единственных окнах в мир. Ненастоящий правда, но всё же. Наверное только благодаря им мальчик не погрузился в отчаяние, источаемое всеми в его окружении. Только вот никто не выбирал его — паренька со странными белыми волосами с чёрной прядью, необычными глазами, слабым телом и отсутствием выдающихся способностей. Ни разу он не получил за почти четырнадцать лет счастливого билета. Всё шло день за днём, серое, холодное, однообразное. Праздники — обычные дни, появление чьих-то приемных родителей — очередной повод для разочарования в себе. Даже книги не могли спасти, потому что конец каждой был известен, сколько ни читай «Ромео и Джульетту» они оба умрут в конце, а от того, что «Гарри Поттер» в конце победит, обретет семью и будут жить долго и счастливо существование самого читателя не изменится. Оставалось ждать лишь пресловутых девятнадцати лет, когда его должны будут отпустить в мир, о котором он ничего не знает. Только вот странность — их всех отправили на медицинское обследование. Нет. Конечно у них раз в год брали анализы, но в этот раз оно было особенно тщательным: рентген, УЗИ, забор пяти ампул крови, от чего Накаджима упал в обморок, стоило медсестре вытащить шприц, и много чего ещё. Так они провели два дня, ходя по врачам, которые, как ни странно, приехали со своим оборудованием. А еще через пару дней Ацуши привели к директору. Было безумно страшно идти в кабинет, в котором до этого он получал лишь хорошую порку, синяки и ссадины. Только вот что на этот раз? Чем он провинился? Стирка и уборка прошли без проблем, на кухне в эти дни он даже не дежурил и испортить ничего не мог. Во время учёбы он выкладывался по максимуму, получая оценки выше среднего, так в чем причина? — Ацуши. — Произнёс голос, не редко звучащий в кошмарах. — К нам поступило распоряжение о твоем переводе в другой приют. Ты должен подписать бумаги, что ознакомлен с этой информацией. Собирай вещи, завтра тебя заберут. Сердце ушло куда-то в пятки. Его переводят? Получается… круг разомкнётся хотя бы на время? И пока он выходил из кабинета, за спиной парня была произнесена одна фраза, в верность которой с трудом верилось: «Удачи.»

***

У Накаджимы не так уж много собственных вещей, так что с собой было взято всего пару комплектов одежды, да горстка симпатичных камушков со двора. Больше ничего не принадлежало ему кроме имени и фамилии, данных ему кем-то из неизвестных родственников. Он сидел на заднем сидении машины вместе с девушкой-соцработником, задававшей ему вопросы на которые он не мог отвечать. «Ты помнишь своих родителей?», «как к тебе относились в старом приюте?», «к тебе применяли насилие?» На всё это не хотелось отвечать. Его учили покорно принимать побои и унижения, и хотя блондин их ненавидел, он не мог заставить себя жаловаться на воспитателей. «Потому что я не заслуживаю большего.» Но смотря на мир за оком он хотел это самое «большее». Поля сменялись домами, мимо проезжали машины, в дали виднелось море. Впервые Накаджима видел то, о чем писалось в книгах, мимоходом упоминалось воспитателями и писалось в учебниках. Одна лишь поездка казалась чудом, потрясающим и незабываемым. Потому что даже сидя в машине с тонированными стеклами вместе с водителем и женщиной из соцслужбы, он чувствовал далёкий аромат свободы, мира, в котором он не должен быть зависим от чьей-то ненависти. Но всему суждено кончаться. Потому в итоге они свернули в сторону от моря, проезжая по горным дорогам, спутниками которых были лишь одни деревья, да гравий под колёсами, ведущий к просторному сооружению из белого кирпича, с колоннами и арками, что не мало удивило парня. «И это приют?» — Удивился он. Потому что на приют это не было похоже. Он прожил всю свою жизнь окруженный полями, деревянными амбарами, а само жилое здание и школа были простыми коробками с окнами. Здесь же был разбит настоящий сад с альпийскими горками, пихтами и аккуратными цветочными клумбами. Кажется, что всё происходящее словно бы сошло с картинок исторического романа позапрошлого века. Его повели во внутрь через широкие стеклянные двери, за которыми паренька уже встречал персонал с широкой улыбкой на лице, от которой можно было лишь испуганно отшатнуться. Люди же не должны улыбаться ему, верно? Его встретили, провели в кабинет директора, в котором было множество игрушек для малышей. Сам же здешний «надзиратель» так и сиял в ореоле редких седых волос, обрамлявших покрытое морщинами лицо, на котором блистала улыбка. Всё было странным, всё доброе и милое казалось пугающим. Потому что он вырос в сером мире, в котором за улыбку могут ударить, а сейчас каждый работник с ним приветлив. Ему выдали хорошую одежду, в спальне не холодно, а дети все такие беззаботные. Не боятся разговаривать с ним, предлагают дружить. А ведь ещё вместо работы на поле у них прогулки в саду! Оказывается за зданием есть ещё один, и если далеко забежать, то можно увидеть высокий белый забор. Первой мыслью Накаджимы была клетка. Раньше вокруг приюта не было ограждений, а сейчас, в таком роскошном месте они появились. И хотя воспитатели говорят, что это для их же блага — снаружи могут быть дикие животные, да и сами дети могут потеряться в лесах, чувство неправильности засело глубоко в желудке, не давая полностью насладиться сном в мягкой кровати и вкусной едой в столовой. Он пробыл тут три недели — самые прекрасные из всех за эти тяжелые годы. И хотя жизнь вновь стала цикличной, это не мешало наслаждаться ею. Их не унижали, их не били, лишь говорили, что однажды они заплатят свою цену, пригодятся этому миру. Каждый воспитатель с улыбкой на лице твердил: «Смысл вашей жизни в том, чтобы помогать другим». Ацуши хорошенько запомнил об этом, потому что был благодарен за предоставленный комфорт, о котором раньше мог лишь мечтать, однако кое-что не складывалось. Если их смысл жизни в том, чтобы помогать другим, то почему находясь сейчас в приюте они ничего не дают взамен? Дети могли бы хотя бы сами мыть полы и окна, помогать на кухне, но нет. Всё это делается за них. Неужели в будущем они смогут как-то прийти к балансу? Каким путём? Однако, совсем скоро круг разомкнулся. Гуляя во дворе с ребятами, Накаджима услышал урчание мотора, шуршание гравия под шинами автомобиля. Он казался совершенно инородным, в конце концов, последний раз, когда здесь появлялась машина, был тот день, когда парня привезли в приют. Потом это место вновь стало чудесным образом полностью изолированным от мира. Стоя в тени здания, Ацуши наблюдал за тем, как с пассажирского сидения вышел мужчина, шатен в длинном бежевом пальто, чьи кисти, шею и ключицы покрывали слои бинтов. Взглянув на светящее во всю солнце, тот бодрым шагом пошел на встречу стеклянным дверям, следуя за той самой женщиной-соц. работником, несколько недель назад привезшей сюда его самого. Не смотря на то, что Накаджима стоял далеко и по привычке старался не высовываться, он почувствовал на себе взгляд. Казалось, что мужчина смог оглядеть всё пространство, не подавая вида. Но размышлять над этим было некогда, потому что внезапно прозвенел звонок, гласивший всем возвращаться на обед, хотя было слишком рано, они вышли совсем недавно. Возможно ли, что дело в этом мужчине? Может быть он один из потенциальных «родителей». Конечно парень не знал, правда это или нет, но внутри был заинтригован.

***

— Дети, Уращима-сан, он один из членов благотворительной организации, поддерживающей наш приют. Сегодня он решил провести время с вами, так что будьте вежливы и не доставляйте ему проблем. — С натянутой улыбкой произнесла воспитательница, представляя им незнакомца. И пока все дети поспешили к шатену, Накаджима решил отойти во двор. Всё же его раздирали противоречивые чувства. Его никто не останавливал, когда тот шел на задний двор, всё же тот огорожен со всех сторон, и захоти кто-либо сбежать или наоборот войти, ему потребуется преодолеть высокий белый забор со шпилями на конце. От того засевшее в желудке чувство лишний раз решило проснуться и напомнить Ацуши о невзгодах прошлого. Сидя на лавке под деревом магнолии, он предался раздумьям, навеянным последними неделями. «Мужчина, приехавший сегодня, похоже один из тех, на чьи деньги мы все живем и это… Это несправедливо. Почему именно здесь так хорошо? Можно было бы поделить средства так, чтобы и прошлому детскому дому хватило. Всё же, так было бы честно. Не всем же везёт оказаться здесь с самого начала. Да и вообще, если так подумать, каждый, кто здесь появляется… оказывается переведенным из других мест. Это так странно, словно бы нас выбирают, словно бы мы избранные. Но, я совсем обычный. Я не могу быть избранным, я этого не заслужил…» — О чём думаешь? — Вмешался в его мыслительный процесс незнакомый голос. Этот самый незнакомец сидел рядом как ни в чем ни бывало, смотря вдаль, туда, где за садом стоял забор, ограждающий детей от леса. И было в этом человеке нечто загадочное, совершенно неподходящее фамилии «Уращима». — Думаю, что в жизни часто одним достается всё, а другим ничего. — Честно ответил Ацуши, не чувствуя дискомфорта рядом с шатеном. — И разве сейчас у тебя нет «всего»? В мире есть куча детей из неблагополучных семей, имеющих куда меньше тех, кто живет в этом детском доме. — Именно. — Произнёс блондин, осматривая красивое здание из белого кирпича, аккуратные клумбы и цветущие деревья, этого всего слишком много. — Вы же один из тех, кто вкладывается в это место, так почему бы не направить половину бюджета на другие приюты? Да, здесь наверное стало бы хуже, но у остальных появилась бы нормальная одежда, возможно даже стали бы нанимать другой персонал… — Вынес свои предположения парень, вспоминая прошлое. — Порой полное уравнивание ведёт к тотальной деградации. —? — Проще говоря — если заставить всех быть на одном уровне, если все будут равны, но несчастны, будет ли в этом смысл? — Но ведь перераспределение бюджета должно помочь, допустим могло бы быть вместо одного такого приюта два но похуже… — Однако это не решит проблему сотен детей, желающих обрести счастье и в равной мере заслуживающих это. Вот представь себе: каждый человек в мире пожертвует одну йену в пользу одного единственного бедняка. В итоге тот станет миллиардером. Но если мы перераспределим собранные деньги между каждым нуждающимся на планете, то внезапно миллиарды станут одним обедом. Тут-то и встает вопрос справедливости. — Но я всё ещё думаю, что следует помочь каждому нуждающемуся, а не создавать единственного человека, способного на эти деньги прожить беззаботную жизнь только для себя. — Это правда, но ведь он может и поделиться, потратить их на свою семью и детей. — Только ведь всё равно для них это будет огромная сумма. — В таком случае представь, что спонсировать эту лотерею будут лишь самые обеспеченные люди, те, кого на планете меньше 0,001 процента, но и дадут они чуть больше денег. Не одну йену, а сто тысяч, и разыграют эту сумму только среди бедняков. Будет ли это честным? — Ну вы и сравнили, один и сто тысяч… — Поверь мне, для таких людей нет разницы между этими двумя суммами. Так что на счёт справедливости? — Наверное так правильнее, только вот, почему бы тогда не дать больше, если они на столько богаты? — Потому что яркий и блестящий победитель будет служить для отвода глаз с окружающих несчастных, на которых на самом деле богачам плевать. Всё было сделано для того, чтобы их не сочли жадными… и для махинаций с налогами конечно. — Но разве вы не такой же? — Удивился парень, слушая критику человека по факту в свой адрес. — Хах, — хитро улыбнулся незнакомец, — что ты сделаешь, если я скажу, что нет, я вовсе не один из толстосумов, держащих это заведение, и что на самом деле я пришел спасти тебя от смерти через два дня, а, Ацуши-кун? Задул прохладный февральский ветерок, и холодок пробежал по спине. Он не говорил шатену своего имени, а тот похоже не удивлен видеть на лице ребёнка испуг. Время словно бы замедлилось в ожидании того, что же выберет Накаджима. Довериться незнакомцу, говорящему, что тот спасёт его, или же добрым воспитателям приюта и директору с забитым кабинетом игрушек. По хорошему, следовало бы бежать сломя ноги, крича «пожар», но блондин этого не сделал. А всё благодаря неугасающему чувству «неправильности», кричащему не доверять тем, кто улыбается не имея на то повода. Ацуши всегда был послушным ребёнком, даже излишне, но при этом, больше всего на свете, он хотел жить. — От чего я умру? — Практически шепотом поинтересовался он. — Продадут на органы, а первым делом займутся лёгкими. Именно они нужны важному заказчику. Сразу же стало трудно дышать. Мозг уже представил, как его лишат органов, как он задохнётся. — И что вы предлагаете? Бежать? — Спросил Накаджима, надеясь, что ему предложат более разумный вариант. — Бежать не имеет смысла, но… ты можешь помочь всем остальным, чтобы этого с ними не случилось, а заодно получить шанс выбраться самому. — Ответил мужчина не самым обнадёживающим образом. — Шанс? — Верно, лишь шанс избежать смерти, равный всего 40/60, хотя нет, лишь 20/80. Рискнёшь? — Спросил шатен так, будто бы его не интересовал тот факт, что он находится в стане врага и так свободно говорит на темы, которые следовало бы обсуждать лишь с помощью шифров. От того фигура, сидевшая рядом с блондином казалась идеалом, которого он раньше никогда не видел в своей скучной зацикленной жизни. В забинтованном человека чувствовалась свобода. — Да.

***

Тот мужчина перед своим отъездом дал три вещи: Небольшой, красный, пластиковый шарик, внутри которого должно быть отслеживающее устройство и в случае, если парень почувствует что-то неладное, ему нужно будет его проглотить. Знание о том, что скорее всего его постараются усыпить, потому нужно быть особенно осторожным. Обещание постараться спасти его, а не только всех остальных. Не то что бы Накаджиме было страшно, нет, его всего буквально трясло, а при разговорах он давил из себя улыбку в попытке показать «я ничего не знаю, правда». Но даже так он старался оставаться спокойным. Потому что нужно следить за всем. Вдруг в еде будет снотворное, вдруг его попросят выпить странные таблетки под предлогом витаминов? Но самое главное — он постоянно держал при себе этот шарик, боясь потерять. Он был сокровищем, единственным сигнальным огнём, способным оказаться в итоге подделкой. Оставалось лишь жалеть, что карманы одежды совершенно ненадёжны и всё из них постоянно выпадает, и держать шарик в руке. Вечером Ацуши ел лишь свежие овощи и запивал их водой из общего кулера, ночью таскал с собой в ванну жучок, боясь, что все может произойти крайне внезапно. Парню казалось, что он превращается в параноика, и что на самом деле это всё злая шутка, когда проведя ночь в своей собственной кровати, он проснулся в ней же, а на завтрак старался не притрагиваться к мисо, поедая лишь то, что было за общим столом. К обеду он уже изрядно проголодался, но смог сдержаться благодаря воспоминаниям о прошлом детском доме, в котором очень жидкий отядзуке был самой вкусной и желанной едой, не считая редких шоколадок, появлявшихся за столом, а позже используемых в качестве их собственной валюты, коей Накаджима обычно был обделён. — Ты в порядке? — Спрашивала его после ужина воспитательница. — Совсем ничего не ешь. — Заметила та после ужина. Хотелось конечно закричать: «Нет! Странный мужчина сказал, что меня собираются распродать на органы и я почему-то ему доверился.» — Но конечно ответом было лишь: «Нет, всё в порядке.» — Произнесённое с невинной улыбкой на лице. Что-что, а надевать легкие, весёлые маски оказалось его врождённым талантом. — Ацуши, знаешь, если плохо себя чувствуешь, то может быть тебе стоит сегодня поспать отдельно ото всех? «Отдельно? Так они смогут если что не оставить свидетелей! Вот как всё начнется.» — Понял Накаджима. — Да нет, что вы… — Постарался тот уйти от подобного варианта событий. Однако было ясно, что ничего не поможет. — Пойми, а вдруг ты заболел? Ты же не хочешь если что заразить всех остальных, верно? Потому, сегодня тебя отведут в изолятор. Изолятор. Даже звучит жутко. Возможно остальные жертвы не пугались лишь потому что не знали о грядущих событиях, не предполагали, что вскоре их найдет смерть. А Ацуши уже представил себе худшее, видел, как никто не придёт спасти его бренную тушку, но всё же искренне надеялся на это. Потому, когда его отвели в одиночную комнату в дальней части здания и велели ложиться спать, он аккуратно, словно бы просто вытирая рот от только что выпитой воды, проглотил шарик, данный незнакомцем и понадеялся на чудо. Что это не окажется ядом, что его на самом деле никто не будет делить на кусочки и продавать на чёрном рынке, что шатен спасёт его в худшем случае, даже при том, что шансы всего 20/80 и все против него. Он представляет худшее, ожидая его, но в сердце надеется на лучшее. И вот ночь. В комнате, похожей на больничную палату без окон, царит абсолютная тьма. Нет ни светящегося циферблата будильника, ни лунного света, бросающего тени на бледные стены. Черно, хоть глаз выколи. И в этот поздний час Накаджима не спит. Его сердце бьется так часто, словно бы пришлось пробежать несколько километров без передышки. Его тошнит от нервов, а ноги готовы броситься в путь без оглядки. Но он заперт. Отсюда нет выхода, последние пару дней были вовсе не кольцом, а тоннелем, в конце которого либо окажется выход, либо обрыв, ведущий на тот свет. Кстати о свете… не смотря на то, что Ацуши лежал с закрытыми глазами, тьма перед ним стала куда менее всепоглощающей, очевидно где-то появился небольшой источник света и чтобы понять происходящее, он еле-еле приоткрыл глаза, притворяясь спящим. Будь парень младше, он бы испугался и закричал, что на него всё же решили напасть подкроватные монстры. Однако, то были люди в масках и халатах, бесшумно проникшие в его палату, освещаемую одним лишь светом, сочащимся из коридора. Они подходили к нему вдвоём, не издавая ни единого скрипа половиц или шороха одежды. Было жутко от осознания, что именно так похоже будут выглядеть его жрецы смерти, решающие, кому жить, а кому умереть. Тот, кто судя по фигуре был мужчиной, стоял рядом, разрывая небольшой бумажный конвертик, пока женщина доставала маленький продолговатый предмет, предполагаемо шприц. К его руке приложили нечто холодное и блондин почувствовал характерный режущий аромат спирта, в то время как женщина начала склоняться над ним. И вот, нервы всё же сдали, когда игла начала проходить через кожу. Накаджима вскочил, постаравшись оттолкнуть женщину, что ему, следует отметить, удалось сделать, только вот крупный мужчина стоял там не для красоты. Он тут же навалился на него и заломил пареньку руки, не давая сдвинуться с места. — Отпустите! — Старался сделать хоть что-то Ацуши, но всё было тщетно. — Скоро всё закончится. — Ответила женщина, успевшая поменять иглу на шприце, однако, похоже часть лекарства всё же расплескалась, но она то ли не заметила, то ли не придала этому большого значения. Теперь они не боялись его разбудить и действовали наверняка. Зажатая жгутом рука, поиск вены, прокол и ввод некой неизвестной жидкости в его организм. Накаджима вертелся и кричал, словно бы это поможет его сознанию остаться в этом мире, но нет. Вскоре он почувствовал умопомрачительную тяжесть в теле. Словно бы масло и вода, разум отделился от него, улетая куда-то далеко. Потеря сознания всегда страшно, но если есть шанс никогда не проснуться это ещё хуже, кажется, что ты уже умираешь…

***

Перед глазами мрак, но это всего пару секунд, пока не поймёшь, что они просто закрыты, а открыв, видишь перед собой свет круглой операционной лампы и людей в халатах вокруг, только вот язык не повернётся назвать их врачами. В голове всё еще неразбериха, и не знаешь, следует ли благодарить судьбу за тот неполный шприц или лучше бы было пропустить всё творящееся сейчас. Не знать, что ты лежишь прикованный тугими ремнями к столу, а твоя грудная клетка оголена. А всё потому, что лежащие рядом скальпели собираются прорезать кожу, преодолеть рёбра и вынуть нужный орган, а позже заняться и остальными. Лучше было бы оставаться без сознания до конца, не вспоминая о том, что есть маленький шанс на то, что тебя спасут, но разве это произойдёт? Его не чувствующую боли плоть уже начали полосовать, а стоящая рядом медсестра замечает, что ты проснулся, тихо говоря на ушко, чтобы никто не заметил: «Вскоре ты отдашь долги, всё это время ты жил, чтобы умереть.» Такой медово-сладкий голос… Как и полагается хитрому монстру. Слова преследовавшие его вновь роют норы в подкорке его мозга, навеивают блажь, твердя, что всё правильно, не стоит беспокоиться. В твоем существовании никогда не было смысла. Сейчас же из такого мусора, как ты, правильные люди смогут сделать нечто полезное. Ты продолжишь существовать в других, поможешь им прожить долгую и счастливую жизнь, разве это плохо? Разве не так правильно? Ацуши хотел бы сказать, что готов пожертвовать собой ради неизвестных ему людей, даже больше, он бы очень хотел им помочь! Изо всех сил бы рвался, однако, жизнь, какой бы его собственная ни была бессмысленной, всё ещё оставалась сокровищем, за которое блондин цеплялся, даже не смотря на то, что она кусок битого бутылочного стекла, а не бриллиант. Еще совсем недавно он видел мир за окном машины, видел свободу в человеке, покрытом бинтами и он хотел всего этого. Он так хотел вкусить неведомый плод, пахнущий океаном и озоном, цветами вишни и скошенной травы, что был готов молить всех известных богов спасти его от нежеланной участи. Только вот богов не существует, или же небожителям просто всё равно. Тогда кому молиться, на кого надеяться? Всевышние силы не бродят по земле, не внимают смертным, но вдруг, смертные тоже на что-то способны? Вдруг крохотное обещание возымеет силу? 20/80 говорите? Давайте надеяться на лучшее, ведь скальпель уже прочертил кровавую дорожку, разбил его грудь на два берега. Оставалось лишь с ужасом смотреть, как люди в масках собираются углубится в недра его тела, потихоньку забирая жизнь. Даже тупая боль наконец появилась, вызывая желание крутиться и вертеться на одном месте без возможности сбежать. Кажется, кульминация совсем близко и закон жизни таков, что редко людям удаётся схватить удачу за хвост, но всё же такое случается, с шансом один на миллион, а может и двадцать на восемьдесят. Сначала показалось, что это лишь слуховые галлюцинации на краю сознания. Какой-то шорох и треск, гулом отдающийся в голове. Однако, то были не выдумки: люди, склонившиеся над операционным столом вдруг переполошились, отложив инструменты в стороны. Они пытались дозваться кого-то по рациям, но те лишь шипели в ответ, вводя всё в состояние хаоса. И тут двери, коих раньше Накаджима не замечал, с шумом раскрылись, впуская во внутрь чёрные тени, вероятно являющиеся спецназом или вроде того. Они стали заламывать руки людям в халатах и крича опускать тех на пол. Кажется ли это чудесным спасением? Вряд ли, ибо обнаженные внутренние ткани чувствовали холодок и жжение, от сквозняка и выхода срока действия введённых препаратов. Однако, даже в панике чувствовалось облегчение. Тот мужчина всё же смог провернуть свою затею, а значит никто из оставшихся детей не должен пострадать, а значит, самая главная задача уже выполнена — спасти всех. Собственная жизнь это конечно прекрасно, она желанна, как ничто другое на свете, но помощь остальным дает смысл остаткам его существования. Хотелось вновь отделиться от тела, оставшись аморфным разумом, не имеющим представления, что дальше, пока в операционную не зашла женщина, сильно выделяющаяся от остальной массы людей в халатах и теней-спецназа. Не смотря на ситуацию, она носила юбку и блузку, а на её голове сияла изящная заколка-бабочка. Фигура шла твердой походкой и в отличии от всех остальных — направлялась в его сторону. Взгляд Накаджимы был расфокусирован, но даже так он понимал, что ей не нравится происходящее на операционном столе. — Чёрт! — Выговорила она, раскладывая перед собой чемоданчик с инструментами. Её руки, обернутые перчатками, держали иглу и медицинскую нить. Сосредоточенно она стала просматривать с чего лучше начать и как только прохладный металл проколол возвращающую чувствительность кожу, Ацуши зашипел от боли, привлекая к себе внимание. — Так ты в сознании? — Не ожидала такого женщина. — Твою мать. У меня нет с собой обезболивающих, так что остается только терпеть, понял? У парня не было сил покачать головой, или сказать хоть слово, но он постарался выказать хоть какое-то подобие согласия, в конце концов, деваться некуда. — У меня нет ассистента, а ему нужна скорая! — Крикнула женщина кому-то, продолжая делать нечто болезненное в его грудной клетке. — Живо вызывайте бригаду, если здание уже зачищено! Накаджима не знал, зависит ли от него что-либо, потому, оставалось лишь терпеть и ждать результата, смогут ли его спасти или нет. Потихоньку испытуемое жжение становилось полноценной адской болью, когда даже лишенный сил человек начинает кричать, стараясь избавиться от нее. Женщина лишь кидала строгие взгляды, занимаясь своей работой, не пытаясь заставить его замолчать, потому что понимала, что по-другому никак. И вот пронзительная боль достигла своего пика, заставляя сознание выключиться, как по щелчку пальцев.

***

Накаджима Ацуши сидел на кровати у окна, наблюдая за двором больницы, по которому постоянно туда-сюда сновали люди. Теперь это была настоящая палата, в которой он провёл уже два дня. Как оказалось, женщина смогла спасти его, не смотря на одну из перерезанных чудо-хирургами артерий, ведущих к сердцу. И теперь блондин шел на поправку так, словно бы имел способность к регенерации, не иначе. Совсем скоро он должен будет покинуть эти белые стены, направившись в другие, в которых будет ждать совершеннолетия и выпуска в неизведанный жестокий мир, уже успевший показать свои самые «добрые» стороны. К примеру, детский дом, спонсируемый всевозможными криминальными организациями ради получения нужных органов. Он должен быть рад тому, что его спасли, что для жалкого человека по имени Накаджима Ацуши нашлось чудо, столь редко попадающее в руки таких людей, как он — никому ненужных и совершенно бесполезных. Только вот, глядя в окно на него нападала грусть. Там находится МИР, который парень однажды увидит, но тогда никто не поможет ему в нем разобраться. Накаджима останется один, без семьи без друзей. Через несколько дней он вернётся в петлю приюта. «В таком случае, возможно мне не следовало цепляться за жизнь.» Белая дверь, ведущая в палату вдруг решила отвориться, хотя в это время он не должен был принимать лекарств, а о гостях и думать нельзя — никому нет дела до какого-то ребенка из приюта, которого помотала жизнь. Только вот дверь была открыта не сквозняком, а вполне себе человеческими руками в бинтах, принадлежащих «незнакомому» человеку. — Ну как поживаешь, Ацуши-кун?

***

— Вот как-то так я и познакомился с отцом. — Произнес Накаджима, заканчивая свой рассказ. — Странно конечно, что он решил усыновить меня, в конце концов мы же не были близки и так далее. — Возможно он решил, что раз такое совпадение, то можно положиться на судьбу? — Предположил Акутагава. — Всё же попал в шансы 20/80. — Может ты и прав. Я конечно прожил с ним больше трёх лет, но понять до конца так и не смог. Возможно, ему так легче справляться с одиночеством. Всё же отец достаточно специфичный человек — я много раз говорил ему, что не следует начинать знакомства с предложений двойного самоубийства. — Что? — У него своеобразные развлечения. — Сразу стало видно, что Ацуши не слишком хочет обсуждать этот смущающий факт. — Может пойдем в мою комнату? — Предложил Рюноске. — А? — Ну обычно когда люди приходят к кому-то в гости они сидят в спальне, разве нет? «Нет, я ни на что не намекаю.» — Подумал Акутагава, всё еще прибывающий в раздумьях о прошлом блондина. — А, да, наверное? В итоге Ацуши практически на носочках пошел вдоль коридора к одной из дверей, ведомый брюнетом. Было как-то волнительно заходить внутрь комнаты, когда перед ним открылась дверь. Он не раз бывал в гостях у Люси, а та между прочем жила одна на съёмной квартире, да к тому же является девушкой, но в отличии от нынешней ситуации, его тогда комната вообще не волновала. Ацуши ходил в гости к Танидзаки и Кенджи и тоже без проблем, а сейчас сердце колотится как не в себя. И вот, перед ним предстала… комната. А что он еще ожидал? Стол, кровать, ковёр на полу, стеллажи с CD дисками, классической литературой и современным фентези, шкаф с зеркалами, делающий пространство метров семнадцать квадратных ещё больше и конечно же компьютер. Нельзя не вспомнить то, как на него наезжали за отсутствие ноута при виде двух экранов и явно собранного под себя системного блока. Хотелось сказать «вау», но Накаджима даже не знал по какому поводу. Парень не разбирается в технике, но эта конструкция выглядела достойной восхищения. — Он тебе нужен для работы, когда пишешь музыку? — Предположил Накаджима. — Игры с него тоже прекрасно идут. — Заметил Рюноске. «А, развлечения для богатых.» — Подумал блондин. Всё же записывать аниме с телека и брать книги в библиотеке куда дешевле, нежели иметь всё нужное для одной лишь возможности купить и установить игру. Продолжая осматривать комнату, Накаджима заметил смутно знакомый предмет, который можно заметить при уборке в комнате Дазая. — Твоя скрипка? — Спросил он, указывая на стоящий наверху стеллажей кейс. — Да. Попросишь сыграть? — Было бы неплохо. Акутагава не хотел брать инструмент в руки. Как давно он отложил в сторону тот путь? Скрипка лежала наверху уже не первый год, каждый раз цепляя искушённый взгляд. И если сейчас взять её в руки, может случиться всякое. Но не в мире, нет, только в душе Рюноске, нашедшего прекрасное не только в её звучании. Однако, смотря на блондина, хотелось ответить тому на недавно рассказанную историю о прошлом, и лучшим языком, которым он владел был не японский и не родной английский, а звучание смычка по струнам. — Ответь тогда для начала на один вопрос. — Подходя к полкам потребовал Акутагава. — Какой? — Сейчас ты живёшь ради себя или ради других? По факту, это столкновение жизненных позиций каждого из них. Акутагава всегда жил ради себя, чтобы стать лучшим. Даже то, что ему нравится Ацуши, это эгоизм, поощрение своего демона, желающего получить себе всё желанное, но что до самого блондина? В рассказе он часто упоминал о том, что принцип «жить для других» въелся глубоко в его натуру и подобная вещь крайне опасна. — Думаю… всё сильно изменилось, когда отец меня усыновил. Не смотря на то, что порой он ведет себя как ребенок, я уважаю его, он моя семья. Я нашел друзей в агентстве, в школе познакомился с Люси, а теперь… встречаюсь с тобой, Рюноске. — Смущенно произнёс имя своего парня блондин. — Если бы я был тем же, что и три года назад, я бы отказался от всего, думая, что не достоин. Но сейчас, возможно я слишком жадный, но я ни за что бы не отказался от встречи ни с кем из вас. И, хотя ты достоин лучшего, чем я… — Хватит. — Прервал его Акутагава. — А? — Я выбрал тебя, потому что ты и есть лучший. Понятно?! Накаджима видел, что Рюноске злится подходя к нему, но, как ни странно, это не тот вид злобы, при котором лезут в драку, нет, это особый вид раздражённости, который возникал на его лице ещё в библиотеке, когда слушал рассказ про самоотверженные походы Джинко по подворотням. — Ага… — последовал тихий ответ, которого явно было недостаточно. — Не смей принижать себя. После этого последовал колкий тычок в грудь, смягчаемый одной лишь тканью толстовки. — Ай! — Но я приму твой ответ, так что ладно, будет тебе игра на скрипке. Кейс уже был спущен с верхних полок и теперь, не без помощи бледных рук Акутагавы, был открыт, показывая всем своё сокровенное содержимое, а именно — блестящий деревянный инструмент, неуловимо похожий на тот, что лежал в закромах комнаты Дазая и к которому Ацуши однажды самовольно прикоснулся. И теперь, его в руки брал Рюноске, но не начинал сразу играть. Нет, прошло столько времени, пока скрипка одиноко лежала в своем футляре. Для начала ее следовало настроить, дать струнам возможность звучать в такт душе Акутагавы. Настал момент, когда пальцы взяли смычок, и инструмент занял своё законное место. Накаджима смотрел на фигуру в чёрном, столь прекрасную, что хотелось запечатлеть сей момент в памяти. Он бы никогда не сказал, что Акутагава сошел с картин, нет. Он был воплощением полёта ласточки, пока струны не прогнулись под смычком и от их соприкосновения не родилась музыка. Если Рюноске в начале был молчаливой ласточкой, то теперь он и черный лебедь, и ястреб. Он существо, наполненное чернилами и яростью, стремящееся выбраться из бездны. Но как можно покинуть бездну, если она часть тебя? Если ты и сам есть омут, в котором теряются другие, не найдя спасения? Музыка расплывается по комнате, заставляя вслушиваться в нее даже неживые предметы. Момент замер, смакуя в себе тяжесть и боль того, кто хочет быть непоколебим и сверкать ярче кого либо ещё во всё мире, только вот душа как фарфор. Хрупка и нежна, а матовые осколки режут чужую плоть, надеясь, что никто больше не посмеет к ним прикоснуться, не заставит вновь испытывать на себе предательство некогда родных рук. Он устал, но не желает сдаваться. Путь вперёд есть всегда, а если такой не найдется, то следует прорубить, протоптать новую тропу, даже если для этого потребуется снести стену, свернуть гору и поджечь лес. Всё в этом мире не важно, если он не будет идти дальше, к вершине, на которой его ждут те самые руки, некогда разбившие нежный фарфор. Всему в мире однажды наступает конец, и вот, после тяжелого заключения, в котором тонким лучиком пробивается свет, звучат три хлопка, звучащие за спиной, где-то у дверей. И не успел Накаджима опомниться, как оттуда же послышался мужской голос человека, на которого никто из них двоих не обратил внимания. — Не ожидал, что ты ещё захочешь кому-то исполнить «Врата Расёмона». — Чуя… Так вот оно что. Рыжие волосы, на которых неизменно сидит шляпа и невыдающийся рост, при великом музыкальном таланте. Перед ним стоял Чуя Накахара собственной персоной, при том, рассматривая Рюноске, держащего в руках скрипку, как нечто необычное. — Мог бы сказать, что сегодня у тебя гости, я бы пришел попозже. — Произнес мужчина, оперевшись о дверной косяк. — Кстати, Чуя Накахара, его отец. — Наконец посмотрев на блондина, представился рыжий. — А, да, приятно познакомиться! — Вскочил с кровати парень. — Накаджима Ацуши, его одногруппник. — И парень. — Невзначай добавил Рюноске, от чего блондину хотелось сквозь землю провалиться. Это нельзя назвать иначе, как подставой. Он ещё не готов «знакомиться с родителями», слишком быстро и внезапно! Что до Чуи… Он определённо не ожидал услышат такого. Да чтобы его мрачный сын интроверт, всё время пугающий окружающих своей грубой речью, вампирским плащом бывшего мужа и огромными черными кругами под глазами умудрился в университете добыть себе вторую половинку, да к тому же парня, с виду смахивающего на ангелочка, полную противоположность всей их дьявольской семейке — поверить сложно. — Если это правда, то я пожалуй в честь этого открою бутылку вина. Ацуши, тебе сколько кстати лет? — Восемнадцать? — Блондин уже ни в чем не был уверен. Слишком большой шок тот испытывал, ведомый за руку родителем своего парня, смирившегося с тем, что сегодня их попытаются споить. — Значит можно. «Так его, как и Дазая, не смущает то, что мне еще нет двадцати одного?!» В итоге его завели на кухню, усадили за небольшой круглый столик, за которым уместится от силы человека четыре и стали предлагать различные виды спиртного, от которых юноша старательно отбивался. Нет, против алкоголя он ничего не имел, если пить его в меру, но возраст, не дотягивающий до японского совершеннолетия строил ментальный барьер. — Может тогда чаю? — Отчаялся Накахара. — Да, пожалуйста. И пока Ацуши одиноко сидел за столом, в напряженном ожидании чая, Рюноске стал лазить по ящикам в поисках, как оказалось, конфет, дабы как-то скрасить скудность предоставленных гостю блюд. Не гоже ведь Накаджиме сидеть с одними лишь апельсинами, лежащими в вазе уже чёрт знает сколько, только ради антуража. — Спасибо. — Неловко принял тот протянутую Чуей чашку чая, сильно пахнущего виноградом. У самого же мужчины в бокале плескалась алая жидкость, и оставалось лишь надеяться, что частое употребление алкоголя не повредит его здоровью. — Так как вы познакомились? «О боги, это ведь всем известный родительский допрос! Если завалить первый этап, всё покатится в тартарары.» — Думал Ацуши, стараясь выглядеть так, словно не откинется на том же месте от перегрузки нервной системы. Спасибо Рюноске, взявшему на себя бремя рассказа об их совершенно не пикантных встречах, от чего пересказ событий из его уст казался даже слишком дословным. И раз у него ещё есть время до того, как попросят рассказать о себе, Накаджима решился взглянуть, что же находится в жестяной коробке. Как ни странно, то был сушеный инжир в шоколаде. Из-за недавних событий вспомнился тот самый первый визит Дазая в больницу. Тогда он принёс с собой подарок — упаковку свежего инжира, в добавок наконец назвал свое настоящее имя, а вместе с тем и озвучил своё предложение — усыновить Ацуши. Блондин не ожидал, что время за беседой с родителем своего парня будет течь быстро. Как оказалось, Чуя был достаточно общительным и весёлым человеком, не задававшим слишком личных вопросов, за что Накаджима был искренне ему благодарен. — Надеюсь, что в следующий раз Рюноске позовёт тебя на свидание в более романтичное место. А лучше сам прояви инициативу, уверен, мой сын не знает, как нужно строить отношения, так что я верю в тебя, Ацуши. «Это можно считать родительским благословением?» — Размышлял парень, стоя у выхода из квартиры. Всё же пришла пора ему уходить к себе домой, не напрашиваться же уже сейчас с ночевкой! — Да, конечно, Накахара-сан. — Вообще-то я здесь и всё слышу. — С тобой мы еще поговорим о том, как нужно устраивать первые свидания! Так что стоять на месте, пока я не попрощаюсь с Ацуши! — Прикрикнул Накахара, от чего блондин даже вздрогнул. — Ну ладно, Ацуши, удачи, надеюсь мы скоро увидимся, пока! — Радикально изменившимся в милую сторону голосом произнес Чуя. — Да, до свидания, приятно было познакомиться! — Произнес парень выходя из квартиры и закрывая дверь. «Надеюсь с Рюноске всё будет хорошо.» В то время, как Накаджима ждал лифт, в гостиной начинался «серьёзный разговор». — Сейчас я зачитаю тебе лекцию о лучших местах для свиданий во всём Токио и Йокогаме в частности. — Это какая-то хрень, лучше пойду в свою комнату. Но не успел брюнет и шага в сторону сделать, как его плечо оказалось поймано крепкой родительской рукой Накахары. — Стоять. Ты выслушаешь всё до последнего слова, потому что клянусь, если ты умудришься упустить такого золотого парня, то в следующий раз им займусь я. Скажем так, угроза оказалась достаточно действенной.