Истории их жизней

(Август, настоящее) В тёмной комнате, освещаемой одной лишь прикроватной лампой было тихо. Ни тиканья стрелок, ни шумов за окном. Только мрачный взгляд Акутагавы, смотревшего в дальний угол, словно бы именно там лежат воспоминания о прошлом. Всё же, доставать их оттуда не было нужды уже целых двенадцать лет. — И что ты узнал через Люси? — Перевёл он взгляд на Ацуши. — Только имя заказчика, а с ним складывается вся картина. — Ответил парень. Его взгляд всё скользил по низам, мотаясь от стульев до кровати Рюноске. Стоять, как под обстрелом было неприятно, особенно при том, что брюнет вернулся в постель, сев поверх одеяла в позе лотоса. — Ты вызвал подмогу посреди погони и перестрелки, и та откликнулась буквально за несколько минут, за нами был хвост, и ты первым обнаружил слежку, и если предположить, что данные о Люси прекрасно скрыты, а от меня, как заложника, пользы столько же, сколько от любого прохожего, то получается, что ты тесно связан с Портовой Мафией, достаточно, чтобы надавить на них во время сегодняшнего инцидента. — А про продажу органов как догадался? — Решил уточнить Акутагава. — Интуиция или вроде того? — Выдохнул парень. — Просто я перестал верить в случайности. Тогда Дазай усыновил меня, но ведь я не отличался от сотен других детей. Даже при том, что именно мне выпало быть жертвой в тот раз, для него не должно было быть никакого значения. Но, если так поступил, значит на то была причина. И кто, если не он захочет развлечься, забрав спасённого донора органов для собственного сына? Печально было осознавать, что его взяли потому что это весело. Если бы заказчиком выступал не Мори Огай, Накаджима до сих пор был бы в приюте. Однако, полученные знания не развенчивали Дазая, как его спасителя. Нельзя не быть благодарным за всё сделанное для него. Осаму, которого он знал был человеком дурашливым, но лишь только на вид. Прекрасно созданная маска, не скрывавшая зеркала души. В глазах, блестевших рубиновым оттенком всегда было нечто дьявольское, шепчущее внимательному наблюдателю «верь мне, и ложь никогда тебе не навредит». И Накаджима решил идти по предложенному ему пути, на котором он не задает вопросов и не получает ответов. Ведь о нем заботятся, и он счастлив. — Я думал о том же. Хотел было спросить, но в итоге подслушал разговор о Крысах в баре. — Так вот как ты там оказался. — Вспомнил о происшествии двухмесячной давности блондин. — Именно. Так что я не сталкерил ни за тобой, ни за Дазаем. — Ухмыльнулся брюнет. Ему было прекрасно видно, как зардел Ацуши от стыда за столь смущающие выводы. — Может только самую малость, завидев вас вместе. Акутагава смотрел на пришедшего к нему поздней ночью, практически утром, парня, желавшего узнать о его прошлом. А всё потому, что тот хочет быть ближе к нему и сейчас задается вопросом «А не ходит ли Рюноске по ночам по городу и не убивает ли невинных?». Всё же Накаджима отличается умом и наивностью — редко совмещающимися качествами, в борьбе друг с другом, переворачивающими в его голове всё вверх дном. И хотя Акутагава уже раскрылся перед ним лучшим из возможных способов — сыграв «Врата Расёмона», того не было достаточно. Музыка может показать чувства и эмоции, но без слов, отображающих сюжет, она лишь бессвязная проекция подсознания. — Ацуши, после сегодняшнего ты боишься меня? — Спросил парень, глядя на блондина, продолжавшего стоять посреди комнаты, с видом провинившегося ребёнка, волнующегося, что с ним вот-вот что-то сделают. «Боишься, это ясно. Знаешь, что я не люблю говорить о прошлом, не хочешь быть выгнанным за шкирку из комнаты и завтра расставаться, делая вид, что всё хорошо. Страшишься того, что все возникающие в голове дурные мысли — правда. И если это так, то тебе придется бороться с собой, чтобы принять меня.» Аккуратно, чтобы не издать ни единого шороха в гнетущей тишине, Ацуши подошел к кровати и сел с ногами у самого края, на противоположной стороне от брюнета. Было даже не ясно, кто из них кот, кажется, что оба ценят наличие другого и не подходят ближе, чтобы не спугнуть. — Расскажи мне сказку о том, как Акутагава Рюноске оказался рядом со мной. Может она даже развеет мои страхи.

***

Всё началось давно, куда больше двенадцати лет назад. Рассказчика тогда еще не было на свете, а из ныне живущих, в памяти те события остались лишь у одного. Миниатюрная, золотоволосая блондинка стояла у дверей церкви. Ей казалось, что во всём бренном мире она осталась одна: отец скончался в далёкой Германии прошлым вечером, а мать не желает видеть в ней дочь после отбытия в Америку. А ей ведь всего семнадцать лет, а жизнь уже кажется сломанной. Ни друзей, ни родных. Лишь работа второсортной танцовщицей на Бродвее, да ночёвки в комнатах, набитых любым сбродом. Девушка выбрала самую красивую церковь города, но почему-то не решалась открыть тяжелых дверей в храм божий. Казалось, что все будут её осуждать и обвинять. А всё потому, что она оставила свою старую мать, не присутствовала при кончине своего отца и уехала в далёкую страну в надежде поступить в университет, построить яркую, пышущую жаром жизнь, в которой не будет места серым будням. Но мечты остаются мечтами. Она стояла, у дверей, пряча за шарфом свои слёзы, за которыми не было видно остального мира, лишь силуэты, пока к ней не приблизился один из них. Можно было подумать, что то был призрак, или на худой конец — галлюцинации, но стоило смахнуть пелену, как сразу стало ясно, что человек перед ней жив и вполне реален. — Почему ты плачешь? — Спросил он. — Возможно, именно из-за того, что я незнакомец, в моих силах тебе помочь. Девушка по имени Элис была спасена человеком, назвавшимся Ринтаро. Возможно он был пленен её голубыми глазами, золотистыми волосам или же миниатюрной фигуркой в купе с лёгким немецким акцентом. Нельзя было знать наверняка, потому что мужчина словно бы боготворил её, и подобная любовь для Элис была чистым опиумом, сводящим с ума. Начиная со встречи у церкви, её ждала другая жизнь, ломящаяся от подарков: одежда, драгоценности, духи, машина, университет. Мужчина, которого она всегда называла Ринтаро, был ослеплён, называя ту идеалом женской красоты. Элис с головой затянуло в омут, в котором она желала быть рядом со своим спасителем, благодетелем, а в итоге и любовником. Со дня их встречи, она словно бы перестала быть собой. Ту девушку окружали неудачи, била мать, а единственный близкий человек умер. И словно бы ему на замену пришел Мори. Он никогда не говорил, кем работал, чем занимался, куда постоянно пропадал, заставляя тем самым девушку не просто беспокоиться. Она впадала в истерики в стрехе, что мужчина может не вернуться, что тот, кого она любит, кем она одержима — бросит её. Ещё тогда, когда мужчина был ей всё равно, что отец или учитель, он сказал, что женат, но девушку это не останавливало. Незнакомая ей женщина была где-то далеко, словно бы не в этой жизни, её идеальной жизни с Ринтаро, рядом с которым она чувствовала себя живой, желанной и любимой. Какое ей дело до женщины, которую он не любит? Главное, чтобы он был рядом, а остальное придёт само. А оно и появилось. Во время одного из множества отъездов мужчины, девушка писала письмо, как ни странно, от руки, хотя и не знала адреса. Для нее один лишь только факт составления казался завораживающим. Аккуратные буквы, говорящие о любви слова, бумага, как в старые времена, пахнущая её парфюмом. Она представляла, как бы он получил это письмо, как мог бы вчитываться в слова, буквально видеть её рядом, как это делала сама Элис, рассматривая все его бесчисленные подарки. Письмо дождалось своего адресата уже в Америке, на пороге дома в руках Элис, платье которой скрывало начавший округляться живот. Она всё говорила о том, как хочет увидеть у будущего ребёнка его чёрные волосы и глаза с удивительным фиолетовым отливом. Девушка хотела, чтобы будущий сын был копией отца, в которой не осталось бы и капли от матери. А тот всё слушал, говорил о её волосах, о её глазах. Ребёнок неприятной неизбежностью в их отношениях. Но с ним можно смириться, в конце концов он не собирался никогда забирать Элис с собой. Пусть лучше его сокровище будет там, куда не доберутся щупальца его врагов и конкурентов. Она будет жить и радоваться подаркам, нянчиться с ребёнком, по законам генетики обязательно окажущимся похожим на него. Ей не стоит ехать в Японию, знать о его делах, встречать его жену. Так он думал, не смотря на все мольбы быть с ней всегда, ни смотря ни на что. А всё потому, что…как бы Мори Огай или же Мори Ринтаро не любил девочку-куколку, при выборе между ней и властью, златовласка бы проиграла. После рождения второго ребёнка, девушка, еще не окончившая университет, стала меняться. Побрякушки уже не были милы так, как прежде, прекрасные подарки могли лететь на пол, разрываться в клочья, а всё потому, что теперь она желала то, что никак не могла выпросить у Ринтаро, никакими слезами и мольбами: он отказывался брать ее замуж. А время неизбежно шло. К шести с половиной годам Рюноске был смышлёным мальчиком, ходившим на музыкальные курсы и ожидавшим начала своего первого учебного года. Он помнил себя лет с трёх, когда редкие няньки учили его читать книги Лаймена Френка Баума, которые тот с превеликим удовольствием поглощал и старался читать своей сестре, пока мать приходя с университетских пар беспокойно говорила сама с собой, ожидая встречи со своим Ринтаро. Даже в глубоком детстве он предпочитал называть её просто «Элис». Та, словно бы Алиса из страны чудес практически не выходя жила в своей комнате, из которой порой доносился смех и плач. Уже потом, когда он вырос, Рюноске понял, что у нее было биполярное расстройство: почти по щелчку пальцев девушка могла начать рыдать, думая, что её бросили, а потом начинала смеяться, рассматривая подарки. Но порой было страшно, а именно тогда, когда она обращала на них своё внимание. Умиляясь своими детьми, такими похожими на Ринтаро, которого та постоянно ждала, она могла по пустяку разгневаться, что тот её игнорирует уже которую неделю или месяц, или что глаза мальчика и девочки не имели фиолетового оттенка, а у первого вообще были серые пряди, «портившие его внешность». Она не била их, но видеть истерики единственного родного человека было страшно. Вдруг она однажды совсем сойдет с ума? Вдруг однажды её переклинит, и она что-то с делает с ними, а рядом не будет ни няни, ни кого либо ещё? Ведь этот человек по имени Ринтаро, не станет им помогать, верно? Он не женился на Элис, не звонит и не пишет ей, потихоньку вгоняя девушку в панику, пока не возвращается обратно в США и не делает ее счастливой на несколько дней в месяц. Только вот на детей ему плевать. Каждый раз, когда Ринтаро появляется в их квартире, они с Гин уходят на задний план, их словно бы не существует. Элис кружится вокруг своего возлюбленного, как планеты вокруг солнца, а тот смотрит лишь на неё одну. Иногда правда, девушка вспоминает о детях, как о каких-то игрушках или котятах и просит выйти, показаться перед Ринтаро, словно бы в нём от этого должна вспыхнуть родительская гордость, но нет, всё тщетно. — Рюноске, а мама нас любит? — Иногда спрашивала Гин, сидя вместе с братом в кровати. — Конечно любит. — Врал тот, добавляя про себя: «Только как дополнение к Ринтаро.» Пятилетняя Гин была из тех редких детей, которых называли не «милыми», а красивыми. Серые глаза и чёрные волосы словно бы делали её фарфоровой, а вечно опущенный взгляд и немногословность заставлял людей верить в то, что девочка ненастоящая, пустая изнутри. Любой бы восхитился тёмным, готическим великолепием этого ребёнка, но только лишь Рюноске видел в сестре человека. В омуте жизни с помешанной матерью и вечно сменяющимися няньками, лишь она была родной, той, на кого было не всё равно. Он знал, что опущенный взгляд появился после вечных попыток остаться незамеченной, не привлекать к себе лишнего внимания даже словом. Можно было бы забыть, что девочка прекрасно умеет говорить, если бы не беседы перед сном. Ночью мир успокаивался, а они оставались вдвоём в детской, заваленной бесполезными игрушками и книгами, многие из которых были скучны своим примитивным повествованием. Но из них всех разительно выделялись «Волшебник страны Оз» и множества его продолжений, а также «Нарния». Они придавали жизни толику магии. Словно бы от страха перед взрослыми им поможет сбежать ураган или платяной шкаф. Только вот они не в Техасе, а мебель так и оставалась мебелью. Рюноске знал, что его сестре приходится тяжелее, чем ему самому. А всё потому, что в силу пола она меньше походила на «Ринтаро» и стоило матери после долгого времени отсутствия последнего обратить на Гин внимание, могло произойти всё, что угодно. Так, после одного из срывов, когда девочке было всего три, а мальчику четыре, Элис в приступе стала кричать о том, что второй ребенок был лишним, что после её рождения её стали ещё реже навещать, что та виновата. Сидя вместе после того случая в углу своей комнаты, надеясь, что о них и вовсе забудут, Рюноске успокаивал сестру. Та не кричала и не билась в истерике, как поступают многие дети. Просто плакала, не издавая ни звука, уткнувшись лицом в колени. И хотел бы брюнет подбодрить добрым словом, но не мог. Мальчик и сам был немного в шоке от произошедшего, хотя и понимал, что Элис странная. Тогда он нашел единственный выход: медленно встав, заставив Гин поднять взгляд больших красных глаз, он отошел на свою половину комнаты и стал рыться в ящиках с игрушками, в которых было очень много хлама: от написанных в садике писем Санта Клаусу, до пылесборников в виде огромных плюшевых зверей, овощей и непонятных существ, коим название могла придумать лишь детская фантазия. Именно они и были ему нужны. В сумраке комнаты он смог найти самую красивую из всех у него имеющихся. Он не знал, откуда она появилась, но надеялся, что сестре понравится. Обхватывая двумя руками игрушку в форме дракона с длинными мягкими крыльями, красными глазами и пастью, будто бы светящимися во тьме, он с присущей детям неуклюжестью движений сел напротив Гин, показывая той свою важную находку, которую с уверенностью протягивал её в руки. — Вот. Держи и не плачь. — Сказал мальчик. — Его зовут Расёмон. Я это он, а он это я. Потому, если оставишь его при себе, тогда, чтобы ни случилось, я буду рядом и смогу защитить. Поняла? В ответ девочка лишь кивнула, принимая подарок старшего брата. С тех пор она всегда брала с собой игрушку и не выпускала ту из рук, даже если противные наставники из музыкальной школы, в которую ходили оба ребёнка пытались её отобрать. Расёмон был важен, потому что он был Рюноске — её единственным и неповторимым старшим братом, защитником и другом. Не было в мире никого, кого бы она любила кроме него, так же, как мальчику было плевать на судьбы всех людей мира, не имевших к ним отношения. Однако, настал день, когда всё шло наперекосяк. Очередная няня была уволена, потому что Элис в ней что-то не устраивало. Может быть строгий характер женщины проявлялся в разговорах не только с детьми, но и их молодой матерью, привыкшей жить в собственном мире. В итоге, девушка решила отвезти детей на музыкальные курсы сама, забрав тех из садика. День был слишком солнечный. Ни единого облачка на чистом, голубом небе, посреди которого сиял желтый диск. Рюноске не любил подобную погоду, она словно бы насмехалась над его существованием. Все люди, выходя на улицу в такие дни становятся чуть счастливее, солнце словно бы сжигает темень в душе. Для него же оно было непривычным, даже опасным. Оно было похоже на Элис. Та тоже сверкала и блестела, но только ради Ринтаро, а они с сестрой были лишь его бесполезными тенями. Потому, идя к машине, Рюноске надеялся, как можно быстрее скрыться за тонированными стёклами. Они создавали сумрак, в котором было комфортно не только его глазам, при взгляде на залитый светом мир видевшим по большей части лишь алые пятна, но и душе, привыкшей к темноте комнаты, в которой они с сестрой забывали обо всех тревожных мыслях. Они проезжали по забитым машинами улочкам Нью-Йорка, рассматривая привычные пейзажи. Им обоим не хотелось идти на музыкальные курсы для дошкольников. Там их всегда встречали преподаватели, делавшие вид, словно бы им не всё равно на чужих детей. Гин и Рюноске терпеть не могли занятия по хоровому пению, когда их заставляли всех вместе петь церковные песни, слушание музыки в исполнении старушки, готовой убивать, если кто-то из маленьких детей заговорит с соседом. И конечно же, у пятилетней Гин постоянно норовили отобрать подаренного братом Расёмона. Курсы казались ещё одним изнуряющим местом, от которого хотелось убежать обратно в садик, где их хотя-бы обычно никто не трогал. Лишь некоторые индивиды додумывались дразнить Рюноске за седые пряди, а порой и вовсе дёргать за них, за что мальчик отплачивал ударом, обязательно оставляющим след в виде фиолетового синяка. Нельзя сосчитать сколько раз его ругали за «неподобающее отношение к друзьям», но даже будучи маленьким, он понимал, что друзей у него нет. Только сестра, а остальные не нужны. Поездки по улицам Нью-Йорка всегда были чем-то захватывающим. Мимо проносились дорогие отели, парки, небоскрёбы, а помимо них трущобы и частенько — заблудшие души, которым точно в жизни приходится не легко, но мальчик скользил по ним взглядом, рассчитывая, что точно станет лучше них всех, когда вырастет. И полагаться он будет только на самого себя, когда придёт время. За окном всё стало проноситься с безумной скоростью, когда они выехали на более свободную улицу, которая могла оказаться тем же самым Бродвеем — с географией города мальчик так и не разобрался, тем более, он слышал, что эта улица настолько длинная, что чуть ли не до Канады идёт, хотя конечно это всё враки из гиперболизированных историй для малышей, к которым он себя конечно же такого взрослого шестилетнего, почти семи — не причислял. Из интереса, он выглянул посмотреть в переднее стекло, глядя в которое можно представить себя водителем автомобиля. Впереди было множество других «зверей», двигавшихся на четырёх колёсах, порой, с ужасным звуком мимо пролетали мопеды, а порой и мотоциклы, среди которых выделялись великолепные чёрные чопперы, больше похожие на мустангов, нежели одноименные машины. Всё было привычно, пока в один момент не случилась роковая неожиданность. В этот раз ревущий звук исходил не от одного из байков, умевших прошмыгнуть в любые щели. Лишь на мгновение Рюноске заметил яркое оранжевое пятно, выехавшее для обгона со встречной полосы. А потом, наступило чувство, словно бы все органы внутри перемешались. Толчок. Скрежет. Визг толи женский, толи металла. Свет и тьма перед глазами. Но он в сознании. Просто мир исказился. Маленькое сердечко стучит. Стучит. Стучит. А потом приходит боль. Ноги зажаты между креслами, а правая рука в тисках листов металла от двери. Впервые за шесть лет Рюноске боялся не криков, не возможности побоев, а нечто совершенно иного, не вписывавшегося в картину мира мальчика — смерти. Казалось, что кружащаяся голова и словно бы перевернутые органы — это предвестники того, как сознание его вот-вот покинет и никогда не вернётся. Однако, он остался на этой стороне бытия, что подтверждало возвращавшееся зрение, под руководством мозга, спешившее понять, что произошло и есть ли сейчас ещё опасность. Через чёрные и алые пятна виднелись размытые силуэты, приобретавшие очертания. Сперва — зажимающее ноги переднее сидение, разбитое окно, чьи осколки поцарапали левую ладонь, покорёженная дверь, зажавшая между собой и детским креслом правую руку. Хотелось высвободиться, но попытки пошевелиться доставляли лишь боль. Хотелось звать на помощь, но потом он заметил совершенно очевидное — вся левая часть машины была, как говориться, всмятку, и вдобавок, считай, что отрезана от правой половины, в которой остался мальчик. Словно помятая консервная банка, бок был позади, любому прохожему было ясно, что водитель мёртв, после такого столкновения невозможно выжить. Но только лишь Рюноске, неспособный сдвинуться с места смотрел в ту сторону, волнуясь не о женщине за рулём. — Гин? Гин?! — Пытался он докричаться, разрывая горло от крика. Никогда в своей жизни от не будет ещё так плакать и кричать от отчаяния и боли. Но вовсе не от лёгких ран на теле, а от в дребезги разбитого сердца, не желавшего принимать очевидные выводы мозга, что сестра, единственный человек в мире, до которого ему было дело — мертва. Умерла в такой «чудесный» для многих, солнечный день, сжимая в руках Расёмона — игрушку, в которую мальчик думал, что вложил душу, а девочка верила, что он всё равно, что Рюноске. Брат, пообещавший защитить сестру, но не способный противостоять поворотам судьбы, или же просто чужим ошибкам и глупостям.

***

После аварии мальчик не проронил ни слезинки. Всё осталось в том самом дне. Даже стоя на могилах Акутагав, перед поездкой в приют, его лицо оставалось холодным, пугающим для многих взрослых. С ним больше не было сестры, не осталось любящих и любимых. Только он один, ведь Ринтаро так и не объявился, а по документам было известно лишь о матери, да о бабке из Германии, сразу же отказавшейся от возможности опеки. Как мальчик и предполагал — жизнь в детском доме оказалось тяжелой. Но раздражали вовсе не лишения, а люди, что дети, что взрослые. Первые смахивали на стаю гиен. Будучи новеньким, Рюноске стал последним в иерархии. Как оказалось, в закрытом обществе его азиатская внешность выделялась, послужив поводом для издевательств, все так и норовили испачкать его волосы чтобы «закрасить седину», а в отличии от ровесников, старшим было куда сложнее противостоять, но он старался изо всех сил. Потому он считал себя лучше других, а значит не мог им проиграть. Воспитатели же старались игнорировать ссоры детей, если те не доставляли им проблем. Но вдруг кто-то выводил их из себя своим поведением, те любили помянуть Бога, который за всеми ими следит и обязательно покарает, если дети будут вести себя плохо. Однажды, после одной из драк с десятилеткой в которой мальчик очевидно был в слабой позиции, что в отличии от задиры спасло от трёпки ремнём, с ним решили поговорить о Господе. Но вот незадача: даже будучи маленьким, Рюноске не верил в высшие силы. Потому что если они и есть, то те посмели отобрать у него сестру. Тогда он вывел воспитательницу из себя, рассказав об Идзанами и Идзанаги и о том, как те создали мир, а также о принце Сиддхартха Гуатаме. В общем нагло врал, выставляя себя не то синтоистом, ни то буддистом, лишь бы не быть праведным протестантом. Нужно отметить, что после воспитатели стали относиться к нему куда хуже, но это не имело значения, потому что в приюте Акутагава провел месяц. В конце февраля ему сообщили, что нашлись желающие усыновить Рюноске, и за ним скоро приедут. Воспитательница так же отметила, что мальчик наверняка будет рад знать, что его будущие родители — японцы, да к тому же по профессии не абы кто, а музыканты. Только вот для ребёнка был странным тот факт, что они оба мужчины. Разве так бывает? Они вроде как друзья или что? Узнав об усыновлении, Рюноске задумался о том, что наверняка всё будет сложно. Он не уверен, что сможет обрадовать будущих родителей своим существованием, потому что вполне вероятно он будет вести себя как всегда… хотя нет. «Как всегда» уже никогда не будет. Сестры больше нет, и Элис тоже. Нет той, кого защищать, нет той, от которой прятался. Вероятно, жизнь будет похожа на ту, которая встретила его в детском доме — механическое исполнение ежедневных ритуалов и примирение с соседством с неприятными людьми. Только вот вдруг, в отличии от Элис новая семья будет не только лаять? А ведь его детские ручки не способны дать отпор взрослым. Да и он сам пока лишь ребёнок. Очень скоро наступило первое марта. День рождения Акутагавы и день его усыновления. Встречать в детский дом его приехало двое: молодые мужчины столь статные и элегантные. Даже в мальчике, не понимавшем понятия гордость и уважение в полной мере, появились мысли о том, что он не мог представить себе такого расклада. — Так вот он наш Рюноске-кун, да? — Сказал шатен, завидев ребёнка. — А я Дазай, приятно познакомиться. И улыбнулся улыбкой, подобной которой мальчик никогда в жизни ни у кого еще не увидит. Было что-то в мужчине лисье, но при том — завораживающее. Словно бы перед ним стоял не человек, а кицуне. — Хочешь, что ли что бы он тебя всю оставшуюся жизнь по имени звал? — Обратился рыжий, толкая того под рёбра. — Привет, я Чуя, надеюсь смогу стать для тебя хорошим папой. — И улыбнулся лучезарной улыбкой. Но только Накахара походил не ненавистное Акутагавой палящее дневное солнце. Он был закатным, окруженным персиковыми облаками, на которое можно спокойно любоваться, не боясь ослепнуть. Первое впечатление они произвели весьма хорошее, только вот в ответ на всё мальчик по большей части лишь молчал, а на вопросы отвечал лишь кратко. После пары дней, проведённых в отеле, они отправились в Токио. Для Рюноске, не знающего языка всё было крайне странным. Множество иероглифов, незнакомых символов, на которые Накахара указывал, и говорил их значение и чтение, а мальчик слушал. Как ни странно, Чуя казался хорошим. Он не навязывался, не был излишне милым, но при том казался добрым. Элис никогда не была такой, вспышки её привязанности пугали, а няни либо оказывались ужасно строгими, либо наоборот — сюсюкались, выдавливая из себя улыбки до ушей. Сейчас о нём заботились так, как он заботился о Гин. Это было приятно, даже при том, что чаще это делал Чуя, Дазай оставался какой-то загадкой. Прямо как в детстве к вашим родителям приходили гости, которые вам нравились и вам хотелось их поразить. Вы таскали к ним свои самые дорогие сокровища, но у Акутагавы таких не было. Впервые оказавшись в новом доме Рюноске удивлялся тому, как это место отличалось от прошлой квартиры: лакированная деревянная мебель, классическая строгость и элегантность, шедшие в разрез с прошлой, в которой всё почему-то напоминало составляющие домика барби, хотя интерьер и был современным. Вероятно, потому что Элис сама была на вроде куклы. — Мы не знали, какие именно игрушки тебе нравятся, потому, завтра можем сходить и купить вместе. — Сказал Накахара, впуская ребёнка в полностью обставленную комнату, но вместе с тем совершенно безликую. Ему дали возможность самому заполнить пространство тем, что придётся по вкусу, а не бесполезным мусором, купленным ничего не знающими о нем людьми. — Могу поспорить, ему не особо нравятся игрушки, да, Рюноске? — Взглянул на мальчика Осаму. — Да много ты о детях знаешь, скумбрия! — Мм… — замялся Акутагава, стоя посреди комнаты и смотря на бранящегося Чую. Казалось, что такое отношение между новыми родителями является нормой и Дазай никогда не обижается на оскорбления в свой адрес, они скорее его веселят, — мне нравятся книги. — В итоге сказал мальчик. — А не расскажешь какие? Впервые за эти три дня у него появился шанс рассказать загадочному шатену о себе. Конечно, он боялся, что взрослым, наверное, уже не нравятся ни «Нарния», ни «Алиса в стране чудес», ни «Волшебник страны Оз», он поведал о любимых книгах, не обмолвившись правда ни словом о том, что читал их покойной сестре. Брюнет не хотел, чтобы приемные родители жалели его, не хотел, чтобы о Гин говорили те, кто её не знал. Потому он молчал, понимая: информация о страшной аварии, в которой он побывал и выбрался, отделавшись парой царапин и синяков, давно сошедших с тела, известна им обоим. На следующий день он уже основательно исследовал квартиру, с которой они съедут через несколько лет. Гостиная была бы довольно скучной комнатой, если бы не полки, на которых стояло множество интересных предметов, к которым он не прикасался. Деревянные статуэтки женщин, играющих на неизвестных ребёнку народных инструментах. Огромная раковина причудливой формы с длинными тупыми шипами, каменные статуэтки животных со вставками полудрагоценных камней, полупрозрачные фигуры из стекла, напоминавшие огромные леденцы в форме яблока, улитки, краба и рыбы, которые Рюноске при всём желании не мог поднять бы из-за их тяжести. У них дома тоже было не мало украшений, но в тех было слишком много блеска, или же они отталкивали мальчика из-за любви к ним Элис. Эти же напоминали ему книги: словно бы имели в себе историю, которую правда невозможно самому прочитать. Помимо кухни, у них была столовая. Большая комната, посреди которой разместился длинный деревянный стол, рассчитанный на приём гостей. Как посчитал Рюноске, за ним бы уместилось двенадцать человек. Просто не мыслимо, чтобы столько людей могло бы прийти в гости. Помимо уже раннее показанных ему ванных, комнат для гостей и родительской спальни, ему пообещали показать нечто интересное и повели в другую часть огромной квартиры, вероятно занимающей целый этаж. Странно было то, что дверь Накахара открывал ключом, подобное придавало элемент таинственности, загадочности скрывающейся по ту сторону. А внутри оказалась звукоизолированная комната со стоящим посреди нее роялем и некоторой записывающей аппаратурой. — Пианино? — Удивился увиденному мальчик. — Нет, не пианино, а — рояль. — Уточнил Накахара, расхаживая по комнате. — Мы слышали, что ты раньше ходил на музыкальные курсы, думал, тебе понравится. На самом деле Рюноске был впечатлён огромным монструозным инструментом, блестящим в свете ламп, только вот нельзя сказать, что он любил свои дошкольные занятия. Они всегда утомляли и не приносили никакой радости. Особенно при том, что строгая преподавательница всегда играла на пианино, заставляя детей напряженно ожидать перерыва и следующего нудного урока. — Знаешь в чём между ними разница? В ответ мальчик лишь покачал головой. — «Пианино» в переводе с итальянского можно перевести как «маленькое фортепиано». У них разный звуковой диапазон и рояль куда круче. — Да хватит тебе, Чуя. Никому не интересно твоё фортепиано. — Эй, что ты там сказал?! — Ты когда-нибудь слышал скрипку вживую? — Спросил Дазай, уходя в сторону. — Нет. — А хочешь? Сначала Рюноске хотел ответить «не знаю», потому что к музыкальным инструментам он чувствовал небольшое отвращение, однако передумал. Скрипку ему предлагает показать Дазай, а этот человек такой загадочный, прямо как предметы на полках гостиной и его хотелось узнать лучше. — Да. Поскрипев и прошуршав в углу комнаты, Осаму вернулся, неся скрипку и смычок. Рюноске заворожённо смотрел на предметы, столь знакомые по цветным учебникам, но при том совершенно неизвестные. Разве могут абстрактные яркие картинки в книжках для детсадовцев сравниться с настоящим инструментом? Конечно нет. Изящные изгибы, блеск дерева и струн. Если рояль был огромным монстром, то скрипка казалась существом совсем иного рода. Как только прозвучали первые аккорды, сразу стало ясно, что мелодия будет, из тех, что играют на далёких Британских островах, вероятнее всего в Ирландии. Медленные мотивы постоянно сменяли ритмичные быстрые мелодии, создавая эффект, словно бы Осаму играет вовсе не один. Музыка завораживала, как если бы перед мальчиком оживали сказки Английских писателей. Феи в Кенсингтонском саду, неведомое зверьё из лесов Нарнии, пир короля Оберона. Тут было и весёлое, и грустное. Танец в свете звёзд и забвение под ликом луны. При всём при этом Дазай сам выглядел как один из свиты короля фей, члены которой не редко славились прекрасной игрой на музыкальных инструментах, да так, что околдовывали людей. Насмешки ради заводили в топи или же под холм, где те становились вечно молодыми игрушками в руках дивного народца, а спустя десятки и сотни лет, вспоминали о давно забытых семьях и возвращались старцами, о которых в людях поминали, как о сбрендивших. Такую игру слышал Рюноске, осознавая, что до этого момента не встречал ничего удивительнее. Магия смычка и струн, являющаяся по сути своей мастерством, деянием творца со стороны выглядящего больше чем человек. И с этого момента мальчик желал стать таким же Обставив свою комнату некоторыми книжками и мелочами на вроде часов, он принялся жить обычной жизнью. Учил японский, находясь на домашнем обучении изучал школьные предметы, но к тому же — серьёзно взялся за основы музыки. Ему пообещали, что как только он изучит их, сможет понимать ноты, в общем, когда тот будет готов для практики без какого-либо баловства (а Рюноске и не собирался издеваться над инструментом, даже если бы не видел игры Дазая), ему купят собственную скрипку. Конечно Чуя буквально проиграл в споре на тему «кого выберет Акутагава», но раз мальчику не нравится, значит живем дальше и помогаем ему со всем в меру сил и возможностей. Всё-таки вскоре им нужно было уезжать в очередной тур вдвоем, и при всём желании ребёнка с собой по Европе не потаскаешь, даже такого тихого и сосредоточенного на своих занятиях как Рюноске. В обычные дни к нему приходила репетиторша, в их отсутствие становившаяся няней — Хигучи Ичиё, искренне восхищавшаяся их сыном и в глубине души не понимавшая, как двое мужчин смогли получить опеку над ребёнком при том, что в Японии запрещены гей-браки. Правда это было не её дело и девушка исправно учила мальчика всем школьным премудростям, параллельно умиляясь его сосредоточенности на каждом деле. Самому то мальчику до неё не было дела, а вот скорее выучить весь нужный материал и приступить к занятиям музыкой, чтобы побыстрее удивить Дазая — очень даже. (Июнь, двенадцать лет назад) Они ехали на машине прочь из Йокогамы в сторону гор и лесов. Совсем скоро мужчинам нужно было отправляться в тур по Европе, а оставлять Хигучи вместе с ребёнком на целых два месяца не было никакого желания, потому был выбран радикальнейший из всех возможных методов решения проблемы — знакомство с бабушкой, которую ни в коем случае нельзя называть бабушкой и дедушкой, с которым тоже всё очень сложно даже у самого Чуи. Им пришлось проехать несколько десятков километров по лесам и горам, пока они не добрались к воротам целого поместья в традиционном японском стиле. Такого Рюноске конечно сам видеть не привык. За воротами его ожидала невиданная раньше вживую архитектура роскоши и минимализма, казавшаяся до сели невозможной. Более того, во внутренние покои их провожали девушки, судя по всему, работавшие служанками. Они шли по коридорам, чьи перегородки были сделаны из бумаги и дерева, миновали множество комнат, пока не остановились у входа в одну из них. — Всё запомнил, что я говорил тебе по пути? — Решил уточнить Накахара, на что получил утвердительный кивок головой от мальчика. — Отлично. И они вошли в залу, с татами на полу, сезонным свитком со стихом на стене, который для только начавшего познавать язык Рюноске ничего не значил, и под которым в нише расположился свежий ирис, стоящий в небольшой вазе. Всё было готово к приёму гостей хозяевами, разместившимися на положенных местах. В глаза сразу же бросалась необычной красоты рыжая женщина в кимоно, очевидно мать Чуи, которую, по его словам, лучше не называть бабушкой, а выбрать по ситуации Коё или Коё-сама, как пойдёт в общем. Второй же человек попался на глаза не сразу, лишь только они начали проходить во внутрь. Европейский костюм, чёрные волосы и глаза с фиолетовым отблеском. Тот, кого в семье называли просто «Мори», но мальчик мог поклясться, что в последний раз видел его в феврале, уходящим из их квартиры в Нью-Йорке, после чего Элис плакала и плакала, что «Ринтаро» вновь пропадает, не зная, когда тот сможет вернуться. Никогда ещё мальчик не чувствовал себя как кролик перед удавом, но это случилось. Лишь одного взгляда и скользящей улыбки хватило, чтобы оцепенеть. Перед ним был всё равно, что призрак прошлого, который должен был погибнуть вместе с сестрой и Элис. — Пойдем. Вдруг его взяли за руку и повели дальше. То был Дазай, не давший ситуации стать нелепой. Хотя, на самом деле обычным детям Мори в любом случае внушал страх и осторожность. Так что некоторые из окружающих приняли бы ступор за обычное дело. Его подвели к новым родственникам, пока Чуя здоровался со всеми и словно бы где-то вдалеке представляя Рюноске, а тот всё кривил взглядом в сторону знакомого человека, который в итоге в конце представлений решил назваться сам. — Мори Ринтаро, приятно познакомиться с тобой, Рюноске-кун. Мальчик мог поклясться, что-то был первый раз, когда «Ринтаро» обратился именно к нему. Весь вечер Акутагава чувствовал себя не на своем месте, готовясь ко сну в комнате с родителями. И не потому что спать на татами и футоне было непривычно. Он чувствовал себя загнанным в угол кроликом, а не свирепым Расёмоном, коим он должен был быть. В отличии от Чуи, практически сразу уснувшего после ужина и ванны, он ворочался, не в силах уснуть от мыслей, что именно здесь он проведёт почти два месяца жизни. Однако. В ночи послышался шорох, было ясно: кто-то из родителей встал, и брюнет решил притвориться спящим. Прищуриваясь, смотря в темноту, он мог определить, что вставшим был никто иной как Дазай, отошедший к створкам, ведущих на веранду. — Рюноске, — сказал голос на фоне звёздной ночи, — Давай поговорим. Они оба вышли из комнаты на веранду и только тогда мальчик заметил грандиозность чистого ночного неба вдали от города. Звёзды сверкали, как россыпь блёсток, нет, лучше, как крошечные фонари, окружающие крохотную полоску света — умирающий от старости диск луны. Но ничего, она ещё возродится и цикл начнётся по новой. — Ты ведь знаешь Мори. — Сказал Дазай, оглядываясь вовсе не на небо, а на покоящийся в тенях внутренний сад. — Да. — Ответил Рюноске, не желая ничего скрывать от Осаму. — Тебе не стоит подавать виду. — Потому что иначе Чуя и Коё-сан разозлятся? — Они скорее очень-очень сильно расстроятся. — Уточнил Шатен. — Но я не знаю, как мне его звать. Он не мой дедушка, он… «Ринтаро». — С неприятием сказал мальчик. — Зови его как все — Мори. У этого человека достаточно имен, выдуманных им самим и другими, так что он Мори, и никто больше. Как тебе такое? Поразмысли, он дал ответ. — Согласен.

***

За долгие полтора месяца в обществе людей из поместья, Рюноске усвоил несколько вещей. Первое — Коё прекрасно может учить каллиграфии, но только если захочет. Второе — хочет она не слишком часто, потому что женщина она занятая, третье — она не плохая и не хорошая. В отличии от Чуи, она была более спокойной, более властной, но куда менее заинтересованной в мальчике, как и он в ней. Так что позиции относительно друг друга их вполне устраивали. Дальше — резиденция, в которой они находятся судя по всему принадлежит именно ей, Мори же обитает где-то в городе, отдавая предпочтение европейскому стилю и особо не наведываясь к своей жене, что очень сильно облегчало жизнь. К счастью, тот уехал через два дня после их с родителями приезда, и мальчик никогда за это время не оставался с ним один на один. «Прямо, как раньше, не задерживается.» С учёбой ему помогали служанки из поместья, бывшие скорее гувернантками и те подсказали секрет: если он будет пытаться обращаться к госпоже не на английском, а на японском, то у той скорее всего поднимется настроение. Однако, его не сильно волновало это. В конце концов, все дни он посвящал учёбе, лишь бы потом перекинуться на куда более интересную стезю — музыку. Вместе со своими учебниками он работал за неудобным традиционным японским столом, даже не пересекаясь с так называемой бабушкой. Однако, одним вечером, когда его предупредили не мешать прибывшим в поместье гостям, он услышал музыку. Только вот никак не мог понять, что это за инструмент. Он знал основных представителей ударных, клавишных, духовых и струнных, но это было нечто иное, сопровождаемое песней на японском языке, в которой он не мог разобрать слов, как ни старался, а всё потому что было во всём нечто мяукающее. Решив, что никому не помешает, он отправился на поиски по длинным коридорам, иногда идущим вдоль японского сада с его мостиками и давно отцветшими деревьями сакуры и сливы. В итоге, он пришел к залу, тому самому, в котором проходил первый ужин со всей семьёй. За бумажными перегородками, светившимися, как ночной фонарик, разворачивалось действо. Лишь благодаря тонюсенькой щелке между ставнями он смог заметить Коё, одетую ещё прекраснее обычного, сидящую как положено во главе, и исполняющую композицию, о которой юный Акутагава никогда не слышал, на инструменте, которого он никогда не видел. Всё происходящее напомнило ему о гейшах, особенно при том, что у женщины были слушатели в виде трёх престарелых мужчин и одной девушки, вполне возможно младше самой Одзаки. Слушая происходящее, мальчик чувствовал, что нет места подходящее для исполнения такой мелодии, чем настоящий традиционный дом. Он словно бы перенёсся во времени, будучи пришельцем в брюках и рубашке, взглянувшим на века в прошлое, когда люди повсеместно носили юкаты, а города не были еще джунглями из камня, стекла и металла. Коё напоминала бабочку, сумевшую осуществить свою мечту — попасть в бумажный фонарь и не сгореть заживо. Как только стихли последние аккорды, и начались похвалы и аплодисменты, он решил, что больше тут делать нечего, всё равно к ней приехали люди по работе, да к тому же он сейчас еле-еле составляет предложения, описывающие предметы и себя самого. Вряд ли имеющийся словарный запас поможет ему понять скучные разговоры о бизнесе. Тем более, всё самое интересное на сегодня он уже увидел. Утром он как всегда был за столом один — Одзаки вставала в шесть утра, что казалось Рюноске истинным безумием, ведь для него и девять было страшным временем, когда не хотелось делать абсолютно ничего, но голосок в голове нагло кричал, дергал за нервы, напоминая от том, что «У тебя ещё куча дел!» Днём было душно и жарко — как оказалось, одна из ужасных особенностей японского лета. Решив открыть ставни во двор, даже мирясь со злосчастным солнцем, мальчик обнаружил, что на другой стороне дома виднеется силуэт в ярком розово-оранжевом кимоно. И хотя он всегда избегал встречи с его владелицей, в этот раз он решил попробовать подойти к ней, а всё потому, что интерес частенько побеждал в нём. Заготовив заранее фразы, он пошел вдоль коридоров к своей цели. — Извините. Могу ли я к вам присоединиться? — Спросил мальчик, надеясь, что сказал всё правильно и удивление на лице Коё не из-за того, что-то сморозил нечто глупое. — Конечно. — Ответила та, жестом предложив сесть рядом, что он и сделал. — Весной здесь куда красивее. Сейчас деревья выглядят совершенно непримечательно. Вместо сливы и сакуры могли бы оказаться многие другие и никто бы не заметил разницы. Только весной они показывают свою истинную сущность. — Но ведь именно осенью они дают плоды. — Цветок сродни желанию, показывающему всем их души, плоды же результат, которого не каждый достигнет. Они замолчали, смотря на японский сад, с протекающим по нему ручьем. Красивое зрелище, только вот даже оно не отменяло неприязни Акутагавы к светлой, безоблачной погоде, что вызывало в нем немалый дискомфорт. Только вот он всё хотел спросить про вчерашнее, но никак не мог сформулировать предложение на японском до конца. — Вчера… я слышал музыку… — Пытался начать он, но Коё прервала его старания, не поддерживаемые нужными знаниями. — Если не можешь сформулировать мысль на японском, говори на английском. — Коё-сан, я хотел бы спросить, по поводу вчерашнего. Прошлым вечером в зале играла музыка, но я совершенно не знаю, что то был за инструмент. — Я слышала от Чуи, ты хочешь научиться играть. Но с сямисэном получается не знаком? — Нет. — Всё они со своими европейскими инструментами. Если тебе так будет понятнее, то сямисэн похож на лютню, но это традиционный японский инструмент. Он трёхструнный, но это вовсе не значит, что лёгкий в исполнении. Обычно, на нем играют с помощью бачи, можно сказать, что это такой большой плектр, похожий на плоскую лопатку, наконечник которой может делаться из слоновой кости. Именно такой у меня. Рюноске внимательно слушал, стараясь узнать у женщины то, о чем раньше никогда не догадывался. — Знаешь, из чего раньше делали корпус? — С коварной ухмылкой спросила она, на что брюнет лишь помотал головой, предполагая лишь то, что, наверное, основным материалом должны быть дерево и кожа. — В одних частях Японии на каркас натягивали змеиную кожу, в других на то шли собаки, но самым ценным материалом, которым могли управляться лишь лучшие мастера — была кожа с живота беременной кошки. Мальчика передёрнуло от представления того, как бедное существо убивают ради инструмента, а потом натягивают на каркас. Всё, что ей остается — это мяукать, пока люди играют на инструменте. — Ха-ха. — Похоже её понравилась реакция мальчика. — Не волнуйся, таких инструментов уже давно не делают. — А ваш? — Пусть это останется тайной. — С улыбкой ответила женщина. С тех пор Рюноске не мог слушать мелодию сямисэна. Каждый раз казалось, что это плачет та самая кошка, ставшая его частью.

***

Как бы там ни было, с Коё он стал общаться чуть чаще. Бывало спрашивал на темы музыки, но всегда с осторожностью — вдруг женщина вновь решит напугать его какой-нибудь жутью? Но по факту, жили они вполне себе мирно. Когда изредка появлялся Мори, то Рюноске избегал оставаться с ним наедине, это стало одним из правил жизни. А потом всё кончилось. Потому что родители вернулись, и он, с лёгкостью распрощавшись с Одзаки, отправился обратно в Йокогаму на встречу будням, проведённым под кондиционером, еде с доставкой из ресторанов, обучению школьным наукам с Хигучи и конечно же — подслушиванию репетиций «Двойного чёрного». Ему никогда не запрещали присутствовать в комнате, где оба мужчины воспроизводили написанные на бумаге ноты в реальность, но каждый раз Акутагава предпочитал оставаться незамеченным. Потому что музыка «Двойного чёрного» была совершенно особенной, когда те оставались наедине. Словно бы то был их собственный язык, построенный не на словах, а на чувствах и это всегда казалось просто невероятным и, как только всё прекращалось, он тут же шел в свою комнату обучаться именно этой тайне. Как оказалось, результат не был напрасным. На новый год он таки получил скрипку, свою собственную, на которой можно оттачивать практические навыки, а не только лишь слушать чужие сонеты. Только вот реальность была чуть сложнее. Он множество раз рвал струны, выдавал жуткие звуки, пока Дазай со вздохом, более не в силах терпеть скрежета, не показывал, как надо. После чего у Рюноске получалось, но приходил стыд за то, что он не смог достигнуть нужного результата сам. Шли годы, за которые он наконец смог стать Акутагавой Рюноске, умеющим выражаться музыкой, хотя не совсем так. Музыка стала и его собственными словами. Его язык отличался от Чуи и Дазая, но был хорош, как говорил Накахара, в шутку отмечая, что их сын и самого Осаму в мастерстве перегонит, на что ему прилетало в обратную, что через пару лет Рюноске перегонит рыжего в росте, хотя ему всего двенадцать. Брюнет всегда лишь морщился от такого сравнения с отцом. Потому что тот Гений, а он лишь талант, которому ещё множество лет придётся гнаться за шатеном в надежде сравняться. А всё потому, что нет в мире лучшего скрипача. Осаму Дазай оставался загадочным идеалом, за которым неустанно наблюдали серые глаза его внимательного сына. Парень замечал, что он мог исчезать без Чуи на неделю и больше, а тот мирился, говоря, что у того дела с Мори. Спустя годы, начав интересоваться марками музыкальных инструментов, при свете множества ламп во время репетиций, парень смог наконец сделать предположение, что скрипка в Руках отца это самая настоящая работа Страдивари и получил подтверждение у слегка пьяного Накахары, добавившего, что это не какая-то скрипка, а настоящий пропавший Мендельсон. Кроме того, Шатен никогда не рассказывал о прошлом до встречи с Чуей и редко вел разговоры о себе, хотя и казался центром вселенной…

***

(Август, настоящее) Сидя на кровати, Рюноске замолк, с раздумьем глядя на Ацуши, преспокойно валяющимся у него в ногах. От былого напряжения не осталось и следа. Не мудрено, что у того нервы в итоге сошли на нет. Часы уже показывали четверть седьмого, а брюнет в своем повествовании дошел лишь до двенадцати лет. Как отметил про себя Накаджима, им тут, наверное, еще полтора часа сидеть, а ведь Люси или Марк наверняка пойдут всех будить, а они еще даже не ложились. — Не уверен, что должен рассказывать оставшуюся часть. — В итоге выдал Акутагава. — В смысле? — Возможно после этого ты не сможешь смотреть на Дазая, как прежде. — Он был замужем за сыном главы мафии, и усыновил другого его сына, и при том, я уверен, всё знал. Так что давай уж рассказывай. Нам бы еще вздремнуть успеть.

***

(Шесть лет назад, август) Было очень неожиданно, что Рюноске попросили прийти поздним вечером в концертный зал Маэкавы, даже при том, что завтра ему никуда не надо. Можно было бы даже подумать, что то была злая шутка, но нет. Сообщение поступило от Дазая, и паренёк не смел ослушаться. Ему даже скорее хотелось узнать, что тот хочет ему показать, потому что с собой ему не было сказано ничего приносить. Просто быть в полночь на одной из VIP-ложь, не разбудив при выходе из квартиры «малыша Чую». Эти их обоюдные заигрывания и флирт через оскорбления порой раздражали, потому что присутствовали не только в разговорах между собой, но и с окружающими, но Рюноске редко высказывался по этому поводу, только когда накипало. Наконец, не без помощи такси, водитель которого интересовался «почему молодой человек едет куда-то в столь поздний час», он добрался до концертного зала, который сегодня уже должен был быть закрыт. Последнее выступление отгремело ещё в девять вечера, а значит сотрудники вполне могли успеть убраться внутри и свалить восвояси. Однако, открыв дверь во внутрь, он обнаружил включённый повсюду свет и полнейшую пустоту. Будь он героем фильма ужасов и будь там темно, ему следовало бы развернуться ещё на входе, но нет. Парень шел по коридорам, стараясь не издать ни звука. Где-то его должен ждать Осаму, тот лично ему позвонил, а значит всё не зря. Однажды брюнет уже был тут. Его не редко брали на различные выступления, потому и вход к VIP-ложам он смог обнаружить без труда, только вот ни у одного из них Осаму не стоял, а заглядывать в каждую не было никакого смысла. Потому, он просто решил зайти наугад. Если ему не передали точное место, значит оно и не требовалось. Пройдя на один из балконов, он оказался во тьме зала, в которой в свете софитов блистала сцена. И казалось, что на ней шло представление: несколько мужчин в чёрных костюмах окружили свою «жертву», привязанную ко стулу. «Репетиция? И зачем мне на это смотреть?» — Удивился парень. Он никогда не был фанатом классического театра, хотя оперы и были для него привлекательны. Но разворачивавшееся на сцене действо было скучно. Ни декораций, ни видающейся работы актёров — те лишь что-то неразборчиво говорили. Хотя «жертва» была хороша. Мужчина молил отпустить его, что он покается, что всё возместит, после чего ему прилетел в щёку удар от одного из крепких людей в костюмах. Выглядело больно. Да ещё и звук такой неприятный. Но спустя несколько минут, на сцене появилась ещё одна фигура, выглядевшая куда величественнее остальных. Его речь наконец добралась и до далёких ушей Акутагавы, сразу понявших, кто перед ним, хотя глаза и не могли хорошо рассмотреть. «Мори? Что он здесь делает?» Как известно, Мори не был музыкантом, хотя имел в этой области связи так же, как и в любых остальных. Во времена войны он был доктором, а позже стал заниматься чем-то мутным. Рюноске не редко слышал то, как его называют Огаем, а его дом, по совместительству офис, находился в здании, наполненном кучей своеобразного народа, носящего с собой оружие. Теперь постановка казалась не такой безобидной, как раньше. — Дорогой мой Мицуда, надеюсь тебе уже объяснили, что предательство мафии карается смертной казнью? — Мори-сан! — Кричала со сцены жертва, борясь с вероятно треснувшей челюстью. — Я был вынужден, я не собирался предавать мафию, но меня раскрыли, у меня не было выбора! — У тебя был выбор, но ты струсил, выбрал путь предательства, так что, без лишнего фарса ни с моей, ни с твоей стороны, прощай. В руках у мужчины показался небольшой чёрный предмет, а затем последовал грохот, сбивающий с толку, тем фактом, что у него перед глазами убили человека. Всего несколько секунд мозгу потребовалось для обработки полученной информации. Мори, отчим Чуи, совершил убийство, невольным свидетелем которого он стал. И пугал не факт лишения человека жизни, дело было в другом. Он стоит на перепутье, но ни один из выходов не кажется верным. Он может позвонить в полицию, но там его вызов могут просто посчитать розыгрышем, или же, за Мори возьмутся серьёзно и возможно даже посадят. Но он не хотел этого. За годы он смог смириться с присутствием этого человека в своей жизни, даже разговаривать с ним, если придется. Он стал Мори — отчимом Чуи, не особо любимым мужем Коё, его биологическим отцом, дедом, а также… партнёром Дазая по работе. — Интереснейшая картина, не правда ли. — Обратился тот из теней к мальчику. — И что ты будешь теперь делать, Рюноске?

***

(Август, настоящее) — Так что ты в итоге сделал? — Спросил Ацуши, прищуренным от солнца и бессонной ночи взглядом, смотря на Акутагава, буквально начав пользоваться брюнетом, как лежанкой. Похоже при желании спать, с того спадает целая пачка комплексов — Целое большое ничего. Я не хотел проблем, которые можно получить, столкнувшись с делами мафии. После того раза Дазай предложил два выхода: стать мафиози или жить обычной жизнью, опасаясь, что однажды меня всё же постараются убить или похитить. О пути мафии я думал лишь только после его ухода, но Мори мне сразу сказал, что с моим телом в их дела лучше не лезть. — Вот и я так думаю. — Сонно пробормотал Накаджима. — Намекаешь на то, что я слабый?! — Возмутился Акутагава, однако не прогнав с себя блондина. — Намекаю на то, что твоя сказка подействовала. Давай уже поспим. — Тебе напомнить про сямисэн? — Усмехнулся Рюноске. — Только посмей. — Злобно зыркнул Ацуши, комфортабельно устроившись у него на груди. «Прям как кот.» — При таких мыслях, но погладил мягкие белые волосы. — «Жаль только, что не мурлычет.»