***
Он — скорость. Он — движение. Он — сплошное олицетворение уравнения по физике: расстояние, делённое на время. А если время для него — всего ничего, то скорость его велика. Может, даже слишком. Но он и есть скорость, и ему не нужно задумываться что слишком, а что нет. Ему лишь нужно следить за переключением скоростей и за дорогой.
Кроме дороги, он ещё наслаждается побочными вещами скорости: ветром в волосах, бешенным адреналином, детской радостью, шумом мотора и визгом шин. Рёв стадиона не слышен. Не слышны крики ведущего. Цель — дорога, зеркало заднего вида и финиш. Следовательно: победа.
Чико и Кинг — его соперники, которые так же теперь и люди, стоящими по бокам от него на пьедестале. В любом случае — он в центре внимания.
Молодой девятнадцатилетний мальчик с броским именем и невероятной машиной: ярко-красный гибрид двух крутых гоночных машин — спереди Chevrolet Corvette, сзади Dodge Viper. От одного только вида машины люди приходят в восторг. А когда
всё ещё мальчик выходит из салона — тут уже одним восторгом не отделаешься.
Он юн, даёт большие перспективы и способен на многое. Он показывает себя хорошо, кажется, даже слишком хорошо для новичка в Кубке Поршня, но в любом случае — он уже любимец публики. Уже устраивает вокруг себя шоу, своим этим «К-чау!» и улыбкой: широкой, самовлюблённой и до восхитительности завораживающей.
Ему ничего не стоит в толпе фанаток выцепить двух и самоуверенно сказать: «Круто быть мной!»
Спонсоры его облизывают, журналисты с горящими глазами лезут камерами прямо в лицо, фанаты наперебой пытаются всунуть то ли номера телефонов, то ли что-то ещё. А Молния всем им фирменно подмигивает, ловит кинутое из толпы чьё-то нижнее белье, еле успевает ответить на один единственный вопрос, прежде чем его не смыкают в круг, и запрыгивает в машину Мака.
В нём весь этот спортивный интерес кипит и бьёт по мозгам. Он весь из себя крутой, но всё ещё активный мальчик, поэтому гонки сейчас для него — важнее всего. Он хочет победы, хочет славы, хочет признания. Хочет толпы фанатов вокруг, спонсоров, стучащих своими многочисленными email. Хочет кубок на полке в своей новой квартире, роскошную жизнь где-нибудь в Беверли Хилз и новый костюм-тройка от Prada, чтобы посетить одно из каких-нибудь мероприятий, на которые его уже пригласили; или пригласят.
А на деле он просто перекрывает этим всем свою боль, думая, или создавая видимость, что всё хорошо.
Перекрывает старую боль на запястьях, потому что слишком слаб. И всё ещё ощутимую боль в душ
е — потому что слишком силён.
Ему трек как таблетка исцеления, и вот он почти плывёт в свете камер, потому что это всё уже
наркотическая зависимость. И не то чтобы это было плохо, но Мак видит эти метания, моментальные перемены в лице, слышит какие-то обрывочные фразы из кошмаров мальчика и задумывается о том, не нужно ли тому поговорить об этом с менеджером МакКуина.
Мальчик же пытается не замечать своих изменений в поведении, потому что это его волнует сейчас меньше всего. Он думает о предстоящей гонке, о своей победе, о кубке, о месте в Диноко, о своей машине, о Prada, о прибытие в Калифорнию раньше Чико, и на этом мечты обрубаются, больше ничего ему нельзя желать, он сам себе запрещает думать об этом.
Но в любом случае — он гонит Мака в дорогу без сна; в тяжёлый долгий путь, а потом всё так странно вертится, крутится, и вот он в полицейском участке в «обезьяннике» смотрит на свою машину с блокиратором на колесе.
Он не понимает, как так получилось, не помнит и совершенно точно не может понять, как это произошло, но вот он на ночной трассе совершенно один, затем нелепая гонка и поцарапанная дорога города.
Ночью в участке ему снится очередной кошмар, и он не может поверить, что что-то может пойти ещё хуже, чем есть сейчас.
И, естественно, всё становится хуже, когда он по ошибке флиртует с Салли — местной адвокатессой и хозяйкой мотеля «Колесо» — и ему впаривают исправительные работы в виде асфальтоукладывания. Ну хоть машину дали какую-то местную и потрёпанную, потому что Молния бы стёр этот город с лица Земли и со всех карт своими адвокатами и связями, если бы их Бесси поцарапал бок спорткару.
Когда он видит эту самую Бесси и наклейку с подтверждающей её имя надписью — вспоминает свою Бетси, и на его лице расплывается ностальгическая улыбка, а внутри кипит невыносимая тоска по прошлому. Он даёт себе мысленный удар в нос и пытается завести это «ведро», которое называют машиной.
Всё время он думает о гонке. Его цель — попасть в Калифорнию. Когда он предпринимает попытку уехать, вжимая педаль газа в пол, надеясь добраться до «большой дороги» в считанные секунды, а его ловят и постыдно возвращают — он понимает, что всё будет куда сложнее, чем он думал.
Врач, а по совместительству судья и, кажется, мэр — Док — ему кого-то напоминает. Ему эта мысль не даёт покоя, но он всё равно продолжает трудится, потому что наконец вспоминает важное правило, про которое запамятовал в последний год — нет победы без боли. И он работает, снова чувствует боль, от которой укрывается почти год.
Но ему удаётся и здесь сбежать от неё, потому что делает для себя несколько важных открытий: Док — это тот самый Док Хорнет из далёких пятидесятых. Также, все местные очень дружелюбные, и хоть изначально Молния не хочет с ними вообще даже самую малость взаимодействовать — теперь сблизился со всеми.
У него от силы есть два дня, и он уже закончил дорогу. Он удивляет всех тем, что остаётся и не уезжает. Ведь он приносит немного жизни в этот городок, поэтому решает задержаться здесь на сутки. И пытается наладить со всеми контакт ещё лучше. И, блять, к чёрту гонки и пробный заезд на трассе. К чёрту всё это, потому что здесь интереснее, живее и не так
больно.
Да, Док утёр ему нос, но зато ему удаётся увидеть тот самый Hudson Hornet пятьдесят первого. В действии. В живую. В нескольких шагах от себя. И он понимает, что втирается в доверие, когда его не прогоняют, а раздражённо фыркают и позволяют присесть рядом. А потом он видит Дока уже одного на той самой дороге, на которой он сам принимается практиковаться ездить на щебне и делать этот странный поворот.
Шланг перестаёт его шугаться, а позволяет МакКуину помочь тому с поливкой цветов. Мальчик незаметно для всех шутит и безобидно пародирует остальных, на что молчаливый и скромный мужчина еле сдерживается, чтобы не засмеяться в голос, болтая свешенными ногами из открытой кабины пожарной машины.
С Лиззи они поют одну особо старую песню, которая, вообще-то, старше их обоих вместе взятых, но это не мешает им почти в унисон подпевать припеву «My heart would know». У них действительно складываются приятные взаимоотношения, и старушка даже дарит мальчику магнитик на память.
К Шерифу было сложно подступится, но когда мальчик приносит в участок шахматы, которые он невесть где откапывает — мужчина сжаливается и играет с ним партейку. И выигрывает, не зная, что мальчишка-то поддаётся.
Пару разных шуток — и вот он и Мэтр уже
почти друзья. Они легко сходятся, знакомятся получше и общаются. С Мэтром легко и не надо было думать о том, что и как сказать — парень прямолинейный и забавный. Их ночные приключения с распугиванием быков и коров — тоже было чем-то, что объединило их и создало вокруг них собственную и личную именно для них двоих почву для шуток.
С Луиджи и Гвидо было просто — стоит Молнии попросить у них новые шины для его крошки — оба расцветают в улыбках и щебечут что-то на итальянском, от чего боль приглушённо бьёт в виски. И хоть Луиджи восхищается болидами Формулы, он всё же не смог не оценить болид мальчика. А Гвидо просто шепчет bellissimo, как только мальчик заводит мотор.
С Рамоном было тоже просто, как и с его женой. У мужчины мальчик попросил тюнинг для своей машины, а себе — маленькую татуировку молнии на плечо
на большее он просто не способен — простой чёрный кантик без какой-то там раскраски. С Фло надо было просто мило побеседовать и похвалить стряпню.
Сержант и Филмор настолько заняты спорами друг с другом, что с ними и любезничать не надо было — МакКуин всего лишь угостил их у Фло и те перестают спорить и болтают с мальчиком.
А вот с Салли было трудно — но поездка по красивым местам, возможность посоревноваться, заинтересованность в жизни городка, милый и наивный флирт, приглашение на танцы и кокетливая улыбка сделали своё дело. И МакКуин сам почти уверен, что влюблён в неё. Она в него — точно, а он возможно просто наслаждается очередной порцией внимания. В любом случае — девушка поражена и задобрена, так что, он надеется, перед отправлением на гонки ему что-нибудь перепадёт.
А потом всё снова переворачивается, крутится с ног на голову, и вот он стоит и целует её, а вокруг шумят вертолёты, гудят машины, кричат люди. Их разрывает потоком журналистов, и он видит блестящие голубо-серые глаза, слышит окрики собственного имени и то, как голос Мака, менеджера, Салли, Мэтра и других смешиваются.
Только пока он едет на гонку, то понимает — он хочет вернуться в тот город. Ему не нравится весь этот шум, не нравится происходящее вокруг. Он нашёл своё место, где ему, на удивление, было комфортнее, чем дома
или на чужих коленях на пассажирском сидении в Mercedes, поэтому он не особо впечатлён шумом трека. Он слышит голоса вокруг, слышит дурацкие измывательства Чико, переживающий голос Кинга, всё ещё извиняющийся Мака, крики журналистов, вой толпы, и просто проходит мимо, заводит машину и становится на старт за несколько минут до начала гонки.
И всё равно: он не едет — он летит к финишу, намереваясь победить. Он чувствует рвущуюся досаду и пользует горечь обиды как топливо для себя. МакКуин едет дальше, вырывается вперёд, ослеплённый блеском чужих тачек, и слышит голос Дока. Прислушивается к нему, как к голосу разума, потому что по-другому это назвать нельзя.
Все отвлекаются от гоночной трассы на место, где находятся тренера и команды, и вокруг сыпятся комментарии по поводу возвращения великого Хорнета. Мальчик даже начинает гордится этим, но голос Дока его одёргивает, и он едет дальше. У него лопается покрышка — Гвидо совершает рекордный пит-стоп, и мальчик всеми силами старается не обернуться, чтобы посмотреть на лица тех ублюдков из команды Чико, которые измывались над его другом. В любом случае, Хорнет словно понимает его и говорит, что найдёт запись гонки специально для того, чтобы посмотреть на эти вытянутые лица.
Он проигрывает. Он резко тормозит за несколько жалких дюймов от финишной черты, потому что видел и слышал, что Кинг улетел на траву. Он позволяет Чико пересечь финишную черту первым, а сам буксирует, только до недавнего времени, своего соперника к финишу. И Молния слышит, как мужчина на том конце провода облегчённо выдыхает и говорит, что гордится им. И что ждёт возле пит-стопа.
Не то чтобы ему позволяли, но мальчик выбегает своей машины и несётся прямо к Доку, почти вешается на шею и крепко обнимает, потому что по-другому он не знает, как выразить свою благодарность.
— Малец, ты меня задушишь, — ворчит, но сам обнимает того за плечи.
У «мальца» вскоре на шее виснет жена Кинга — Линда, сыпет благодарностями. Тех Диноко предлагает именно ему стать следующим талисманом их компании. А мальчик отказывает, только лишь прося у них шанс прокатить Мэтра на вертолёте, и улыбается камерам. Впервые не натянуто.
Франческо выключает телевизор и думает, почему же он всё-таки делает это в столь поздний час, вместо похода, к примеру, на очередную вечеринку. Ответа не находит и заваливается спать на диване в гостиной.
На следующий вечер
она приходит к парню домой и бурно рассказывает, что в Америке такой фурор был на гонках. И пересказывает события вчерашней гонки.
— Франческо видел, — бросает он через плечо, когда девушка уже доходит до момента, когда мальчик
безусловно героически буксирует своего соперника к финишной черте.
— О… — тянет она, прерванная на полуслове. Ей в руки суют бокал, и она спокойно его принимает, — значит, ты и про Хорнета слышал? — кивок, — Так вот: он взял этого гонщика в ученики. Он, кажется, даже отказался от того, чтобы сотрудничать с этой их огромной компанией, как там её…
— Диноко.
Конечно, Франческо уже знает про это. Конечно, он уже поражён, что звезда пятидесятых возится с этим молодым оборванцем, который даже не удосужился нанять себе команду, чтобы ему меняли покрышки. И если бы он так сделал, то не пришлось бы устраивать ещё одну гонку, потому что покрышка бы не лопнула во время гонки на Южном мототреке. И вообще не было бы такой суматохи, если бы он немного думал, а не вёл себя как эгоистичный самовлюблённый мудак.
Как знакомо, не так ли?
— С каких пор Франческо интересуется грязными Американскими гонками?
— А с каких пора ты завела любовницу, cagna*? — сердится парень, щурит взгляд и совершенно не контролирует поток собственных колкостей.
[*сучка (итал.)]
Девушка прикусывает язык (совершенно точно понимая, что парень имеет ввиду её пятна на шее), и больше тему они не поднимают. Да и вообще больше
почти никогда не говорят об этом.
У Франческо в жизни складывается всё ещё лучше, чем было до этого: его замечает Ferrari и берут его в качестве своего гонщика. И раз он теперь подписывает контракт с ними — ему выделяют машину. Предоставляют несколько моделей и заодно предлагают выбрать расцветку.
В следующем сезоне Formula-1 он появляется на шикарном болиде в красно-зелёной расцветке, почти прям как флаг Италии, и с гордым номером один сбоку. И лидирует в каждом заезде, в каждом этапе: либо в тройке или десятке, что уж очень редко, лидеров, либо вообще первым. Потому что он и правда первый во всём. Он лучший. Он
«номер один» всегда и везде.
Он ведь Франческо Бернулли — молодой двадцати трёхлетний парень, успешный молодой гонщик, ездивший только с Mercedes и Ferrari, красивый молодой человек, истинный итальянец с неподражаемой манерой общения и обольстительным взглядом. Ну и фамилия отца придаёт некого веса в обществе, но этого старого идиота, по глупости ездившего без очков со своим то плохим зрением, уже даже не могут в один ряд с собственным сыном поставить.
Madre гордится своим сыном и не может не присутствовать на гонках. Посещает все восемнадцать этапов и болеет за него с VIP-трибун, потому что её сын может обеспечить ей лучшие места. И если гонки мужа она всегда смотрела по телевизору, то к сыну не может не приехать из Греции.
Она видит его победу. Его первую серьёзную победу, как он сам говорит, потому что всё, к чему он стремился все, почти, десять лет — так это ездить на болиде от Ferrari под восторженные крики людей с трибун, которые радуются его первому месту в Формуле.
И так и происходит.
И ранняя слава заменяется более серьёзной и весомой известностью. Все теперь кажется ещё более серьёзным: ещё более серьёзные гонки, более серьёзные соперники, более серьёзные знакомства, более серьёзные люди вокруг, более серьёзные деньги, более серьёзные вечеринки, более серьёзный алкоголь, более серьёзная наркота, более серьёзный сам Франческо; более серьёзная жизнь.
Жизнь теперь делится на «до Ferrari» и «после Ferrari». У него знакомые делятся на «до Ferrari» и «после Ferrari». Он сам себя меняет так, и теперь его образ ещё более вызывающий, более стервозный. Он сам теперь совершенно другой. Всё ещё молодой, всё ещё успешный, всё ещё «первый», но уже какой-то другой.
До безумство завораживающий взгляд, притягательная улыбка, приятно-высокомерная манера общения и галантно-изящная рука, которую он подаёт дамам. От него веет интеллигенцией с нотками язвительности, но вокруг него всё равно все носятся, превознося, как Бога
истинный Локи. И Франческо даже не думает спускаться с небес
из Асгарда в Мидгард, чувствуя и зная про своё величие. Его менеджерка словно пытается снять его с Олимпа, но когда видит то благоговение, с которым все в рот парню чуть ли не заглядывают, и как сам он откликается на это — оставляет свои попытки. Он слишком горд и самоуверен, чтобы слушать какую-то постороннюю ему девушку.
И несмотря ни на что, у него нет никакой звёздной болезни: он всё так же навещает madre, занимается спортом, тренируется; ходит на официальные вечера от спонсоров, а не на те, на которые его лично приглашают различные звёзды. Девушка называет это «торговлей ебалом для спонсоров», а парень даже не хочет с этим спорить, потому что сам прекрасно всё понимает; да и если спонсоры хорошие, то и смысла сопротивляться нет.
Он всем просто наслаждается и живёт в своё удовольствие, не замечая, как ему уже двадцать пять, он трижды победитель Formula-1, и вся его жизнь до последних дней практически подневно расписана на новые знакомства, тусовки и другие «высшие мероприятия». За всей этой мишурой событий, которая хоть и не кажется рутиной, но определённо начинает надоедать, он успевает иногда взглянуть на рейтинг американских гонщиков и быстро закрывает ноутбук, отправляясь на очередную вечеринку — перекрывать
стыд нежелательные воспоминания белыми снегами продолжениями золотых карты.
Спустя два года он всё ещё самый лучший. Он держится в топе чемпионов, разъезжает по разным странам в качестве приглашённой звезды, и ему однозначно нравится такая жизнь. Однозначно приятно получать гонорары в четырёх-шестизначных размерах, потому что какое-никакое чувство самодостоинства прибавляется вместе с количеством циферок на карточке. Какая-то невероятная магия чисел
нумерология долбанная.
Менеджерка всё ещё намекает на обратную сторону славы, припоминая его пьяные выходки и проблемы со здоровьем, но ему, как и обычно, нужно нацепить нечитаемо-улыбчивую маску, чтобы
она разочарованно откинулась в кресле, жалея, что «ученик превзошёл учителя»; и, конечно же,
она изредка думает о том, как бы было приятно послать этого заносчивого и высокомерного ублюдка, а потом свалить куда-нибудь подальше от Италии и Европы в целом. А потом видит то, как парень рядом бесконечно переодевает маски. И ведь понимает, как он беспомощен.
Франческо не признаёт помощи, но
она действительно добра и терпелива к нему. Madre то и дело спрашивает о
ней, о том, занята ли
она уже кем-нибудь, как относится к самому парню, какая у
неё семья, чем
она увлекается. Он отмахивается от женщины, объясняя ей, в который раз уже, что между ними ничего нет и быть не может. Она лишь улыбается — хитро, как свойственно матерям — и отворачивается, а у парня уже нервы не выдерживают, и он едет кататься — на том же Мерседесе, на котором шесть лет назад он участвовал в ALMS.
Ему кажется, что в машине ещё хранится запах той ночи — от этого становится ещё больше отвратительно и противно: от себя, от ситуации. Ему хватает нескольких проеденных миль и пересечённых пыльных поворотов, чтобы наконец успокоится и закурить.
Ведь в этом не было необходимости.
Не было и какого-то желания это делать. Были навязчивые чужие смешки и противные громкие выкрики, был алкоголь в крови и слегка покалывающее расслабление вперемешку с зарождающейся раздражительностью. И он солгал, соврал. Блять, просто оклеветал, если можно вообще это так назвать. Просто облил ложью, высмеял, выставил шлюхой дураком, сделал посмешищем. А потом ушёл спать.
К вечеру его уже не было в Америке. И он поклялся больше не предполагал туда возвращаться. Хотя бы просто не видеть тех голубых преданных глаз и не видеть карамельно-нежную кожу.
Спустя некоторое время Франческо, как профессионального и высококлассного гонщика, приглашают поучаствовать в Мировом Гран-при, организованном каким-то очень известным бизнесменом Майлсом Карданвалом — изобретателем Аллинола. И среди списков участник он выцепляет знакомое:
— Куино…
***
— Я пока не собираюсь ехать.
Улыбается, солнечно и беззаботно, хотя внутри всё кричит и бьёт болью воспоминаний изнутри в груди. Салли делает вид, что всё понимает, но Молния знает, точно знает, что она ни черта не понимает: она знает его последние пять лет, думает, что знает всё про него, но на самом деле всё, что было у него до девятнадцати лет скрыто от неё густым непроходимым туманом. Для всех скрыто его прошлое, кроме рабочих фактов: где родился и когда вышел на трассу со спонсорами.
Даже Доку не было всего известно, но в принципе, мужчина достаточно хорошо понимал, что в жизни у мальчика было что-то, о чём ему не хочется говорить.
От этого
«что-то» у Молнии плохой сон и никакого желания отвечать Салли на подкаты.
Не то чтобы всё плохо до кошмаров и дурацкой ненависти. Просто след из прошлого. Просто неподавленное воспоминание. Раньше, всё это было из-за детства, из-за всего ужаса, что творился в его доме в Лос-Анджелесе, от которого он сбежал при первой же возможности сначала в квартиру более престижного района города, а потом и вовсе в Радиатор-Спрингс. А потом к воспоминаниям стали медленно вмешиваться другие неприятные…вещи.
Ничего из воспоминаний шестилетней давности не должно выбивать из колеи, но так и происходит. Раз за разом. Мальчик не понимает причину такой реакции, что кошмары об отце, матери и дяде померкли перед другими.
Салли настаивает на совместном проживании, на отношениях, на чём-то долгосрочном и муторно-тяжёлом в ментальном плане. А у Молнии своих проблем и загонов было больше, чем площадь их городка. Он просто нанимает рабочих, восстанавливает город и поселяется в один из свободных домов. А ту эйфорию поцелуя перед последним этапом, когда его — девятнадцатилетнего, юного, способного и, к несчастью, потерянного — нашли и забрал на трек, он просто так и называет: «эйфория».
Девушка хочет с ним серьёзных и долгих отношений, изголодавшись по чужому вниманию и ласке в этом пустом городе; у мальчика просто сил на это нет. «Плюс» тренировки, журналисты, большое внимание, экскурсии по городу, в которых его изредка заставляет поучаствовать Мэтр; «минус» сон.
Когда в город снова приезжают журналисты, но уже, видимо, из каких-то крупных каналов с камерой на перевес, и задают вопросы наперебой — он еле держится, чтобы не накричать и не уйти к водопаду. Салли услужливо припоминает, как его менеджерка, вместо того предыдущего, совершенно не вникающего в его жизнь, что он должен сейчас совершенно точно и ясно сказать о своём участии в Мировом Гран-при. Он, конечно же, забыл про это, потому что ворох дел кружит его, и он тихо матерится под нос, достаёт сигарету и присаживается напротив камеры.
Свет, камера, мотор!
Он в прямом эфире и видит параллельно с ним другого приглашённого гостя — Бернулли.
Парень там вовсю блестит своей улыбкой, усмехается, шутит, а потом на мгновение теряет свою каменную маску, видя голубые щенячьи глаза; сразу же берёт себя в руки и язвит-смеётся-издевается. Ведущие приветствуют МакКуина, а он с незажжённой сигаретой невпопад отвечает. Влезает Мэтр, как и обычно, а мальчику удаётся быстренько спрятать сигарету за ухо, и только потом он начинает вслушиваться в разговор. В знакомый язвительный итальянский, от которого так идёт вся возможная спесь и презрение. В злые слова, в неприятные подколы и шутки. В блядски незабываемое «МакКуино…», что так и режет слух, душу и сердце, потому что предательство сложно простить.
— Да, я поеду на это Гран-при и надеру великому Франческо Бернулли задницу, — он щёлкает зажигалкой, затягивается и досадливо потирает переносицу, — твои угрозы и предупреждения ничего не сделают. Твой Ford давно уже в гараже; твоя Куино теперь ржавое ведро — и ты проиграешь.
И похуй, что никто не понял этого. И похуй на то, что это, кажись, федеральный канал, ему двадцать четыре, и он курит в прямом эфире, разговаривая с
действительно, будто он сам не такой, великим гонщиком.
Мальчик оттаскивает Мэтра от камеры и в последний момент замечает, как маска снова предательски треснула. Он видит настоящую, неподдельную эмоцию — почти разочарование и немного страха. Ничего не хочет слушать и уходит от камер, показывая, что не намерен продолжать
всё вот это. Не оглядывается, не отвечает, не реагирует: просто уводит Мэтра, курит и думает о том, что в нём прямо сейчас могут взыграть гены отца, а потом и матери.
Он запирается в квартире, не реагирует ни на крики Рамона и Фло, ни на камни Мэтра, которые он кидает в его окна, ни на стук в дверь, вообще непонятно кого. Потом различает голос, сквозь приглушающую перину подушки: это Док.
Мальчик ему открывает и чувствует, что готов разрыдаться от своего ничтожества, от слабости и ненависти.
— Малец, ну ты, конечно, и устроил им там шоу, — усмехается усами и переступает порог, — спортсмен, а куришь.
Высокий, «взрослый лоб», а как ребёнок утыкается Доку в плечо. И они молчат, не разговаривают и даже звука не проранивают, потому что Хадсон всё понимает, а может, и не понимает, но уж точно знает, что это всего лишь ребёнок, у которого не было детства и взрослая жизнь, как снег на голову; а Молния действительно ребёнок, на которого ложится слишком много ответственности, внимания и прочего не самого привлекательного дерьма.
Мужчина уходит, когда мальчик засыпает на диване. Приходит Салли и
случайно тревожит его. Единственное, что он произносит, это
блять, прежде чем девушка бросается ему на шею
неоднозначно утыкаясь ему губами в плечо и водя пальцами по спине, находя край майки.
Они ведь друзья.
В Японии волшебно. Не страна — сказка. Всё в ней чудн
о, чересчур странно и непривычно для людей, живущих в почти пустыне возле шоссе; вообще там всё отличается от привычных вещей: какие-то странные технологии, необычные яркие цвета, блестящие высотки, ростовые куклы всевозможных персонажей из различных сфер развлекательной индустрии. Магазины огромные и с таким количеством выбора товаров, что глаза разбегаются по полкам и ничего всё равно понять нельзя. Их культура совершенно другая, и всё вокруг кажется странным.
Но в любом случае — в Японии волшебно.
На вечеринке накануне гонки всё пафосно, дорого-богато и обстановка напоминает ту квартиру в Лос-Анджелесе с богатенькими парнями гонщиками. Док был рядом, и это как-никак помогало не сорваться: разбить кому-нибудь нос и свалить обратно в Америку.
Мальчика то и дело выцепляют из компании Дока, чтобы познакомиться, поговорить; журналисты тут и там, вихрь людей, вопросов и света вспышек камер, и вот он уже не видит Дока. Видит Мэтра, который опять выделывает свои дурацкие приколы, не понимая, что это неправильно. Еле удаётся выбраться из цепких лап журналистов и других гонщиков — он идёт к другу.
— МакКуино всё же соизволил явится! — голос приторный, слащавый и завораживающий. — Или МакКуино не смог устоять перед желанием увидеть самого Франческо Бернулли.
Это даже не вопрос был. Он сам словно всё знает. Он словно вездесущий долбанный змей, у которого не меньше трёх голов с длинными раздвоенными языками и узкими красными глазками. Он представляется таким, но от взгляда на него весь змеиный образ слетает, как шелуха. Он всё ещё античность с, теперь уже, Chanel на шее.
— Я же обещал, что надеру тебе зад.
Который раз на те же грабли?
Вокруг них уже собрались люди, с интересом наблюдающие за знакомством одних из самых величайших гонщиков современности — молодым Молнией МакКуином и чуть более взрослым Франческо Бернулли. Оба подают серьёзные надежды: у одного пять побед в Формуле, у другого столько же в Кубке Поршня. У них был странно-злой диалог в телеэфире, и это ещё больше подогревает интерес к ним.
Мальчик видит пренебрежение, слышит фырканье, но снова пожимает протянутую ладонь.
Вокруг все шумят, а Франческо смотрит в глаза мальчика и видит пустоту в этом голубом, который раньше смотрел заинтересованной преданностью. Непроизвольно насмехается, видимо, над другом мальчишки и снова ловит на себе этот прожигающий, но всё ещё пустой взгляд. Диалога у них складного не выходит, потому что всё случается как раньше — Франческо цепляет, мальчик огрызается.
И да, он всё ещё мальчик, он всё ещё тот маленький ребёнок в водолазке, прячущий свои синяки десять лет назад в Индианаполисе. У него юное лицо, слегка по-детски выпяченная губа, но, при этом, он слишком взрослый со своей манерой общения, со своими жестами, со своими грубыми словами. И со своей ледяной стеной вокруг себя.
Взгляд пустой, незаинтересованный, и это отталкивает. На треке взгляд такой же — холодный. Даже подколы парня не могут заставить МакКуина смотреть на него с ненавистью. Отсутствие эмоций и реакции пугает. Пугает, разочаровывает, бесит. Хочет ударить в нос, схватить за грудки и прям в лицо проорать
почему ты не реагируешь? Почему ты не чувствуешь ненависти?!
Почему это должна быть именно ненависть — Франческо не думает, пока не садится в свой болид, и в голове всплывает
потому что мои поступки ненавистны даже мне.
Глушит эту мысль, пока заводит свою машину. Жмёт на газ, только слышится команда «старта», не думает уже ни о чём, хотя дорога всё равно в приоритете, поэтому отрешённость уходит, и он едет вперёд, с единственной целью — победить; пускай мальчик видит его дурацкую наклейку возле номеров. Пускай глотает пыль, раз такой самоуверенный.
Вокруг шум, гам, вокруг другие гонщики, под колёсами щебёнка, и он видит блестящий красно-жёлтый бок Chevrolet. В крови вскипает желание отыграться, обогнать, оставить ни с чем, но пока продолжает неуклюже проходить этот этап, замечая яркий капот машины МакКуина где-то уже вдалеке.
Он не может проиграть. Он не может позволить «надрать себе зад».
И он побеждает, хотя понимает, что мальчик не виноват в том, что стал отвлекаться. Он видит с пьедестала яростное лицо парня в попытке найти кого-то. Находит своего друга и о чём-то серьёзно и зло разговаривает. И Франческо даже, кажется, чувствует превосходство, такое приятное и совершенно перекрывающее другие эмоции.
Когда они пересекаются взглядами — у мальчишки стеклянные глаза. На вопросы журналистов еле отвечает, имитируя интерес и досаду. Он смотрит в камеру с фальшивой улыбкой, какой-то вымученной и усталой.
Его одёргивает Хорнет, и они, вместе с командой, уходят, и Франческо всё ещё ликует, пока в голову не лезет мысль о том, что
мальчик, кажется, из-за меня такой.
В Италии тоскливо. В Италии становится грустно, и сожалеть мальчик о ссоре с Мэтром начинает ещё больше, когда видит множество родственников и друзей Гвидо и Луиджи. Все они улыбчивые, милые, добрые и гостеприимные. И ещё все говорят на итальянском — для МакКуина это какой-то своеобразный триггер. Находится в таком странном состоянии, что эмоции только и делают, что сменяют одна другую, поэтому сложно удержаться в одном настроении.
Даже Док теряется где-то в толпе, и единственное, что в более менее нормальном состоянии — вино, которого было здесь в непомерно огромных количествах. В двадцать четыре пить много особо не претит, да и данное себе не менее семи лет назад обещание тоже всё ещё является большим рычагом давления — он выпивает только два бокала какого-то Lambrusco — красного полусладкого — и голова уже отчаянно кружится. Он слегка забывает причину своего плохого самочувствия, суть диалога с дядей Тополино, но точно помнит, что это было связано с Мэтром. Про Мэтра тут же забывает, когда видит Дока.
— Так и не научился пить, малец? — усмехается и присаживается рядом. Мальчик достаёт сигарету, но не может её подпалить, потому что взгляд замылен.
— Спасибо… — тихо бормочет, когда ему помогает мужчина. — Знаешь, я ведь был знаком с ним и до Гран-при.
Не конкретизирует, но ясно, о ком он. Выдыхает медленно, потирает переносицу и утыкается лбом в стоящую на столе руку, держащую сигарету. Медленно рассказывает о Франции, об Индианаполисе, о Лос-Анджелесе. Говорит о Мерседесе, а потом говорит о предательском унижении, о боли, о ненависти, о разбитом сердце. Впервые кому-то рассказывает — Доку, вываливает прям всё, что за душой. Никому никакого до них дела, а мальчик чуть ли не плача рассказывает, с каким отвратительным и противным скандалом его оклеветали и полили грязью богатые буратинки, строящие за его спиной ему же козни и оскорблявшие на чём свет стоит.
Две сигареты, почти полностью вышедший алкоголь и опустевшая душа.
— Шесть лет молчал и холил свою боль, — то ли ругает, то и сожалеет, — сам себе делал плохо.
Мальчик кивает и уходит, потому что мужчина прав, а слышать правду он не хочет больше. Он думает, что именно поэтому он и не спешил заводить отношения с Салли — не мог позволить себе снова влюбиться, чтобы потом не бегать с разбитым сердцем. А может не мог отпустить. И он не дёргается, когда словосочетание «снова влюбится» проскакивает медленной мыслью — потому что понимает, что это правда. Горькая, странная, непонятная. Влюблённость почти из ничего, но он теперь запрещает себе думать, что Франческо это и имел в виду тогда ночью в день его вечеринки, потому что вообще не хочется об этом думать, чтобы не съесть в итоге себя заживо.
До гонок два дня, и он почти нигде не светится, равнодушно ожидая встречи с парнем на треке.
Мальчишка
почти безучастен до начала второго этапа. На трассе тот где-то витает в облаках, и Франческо легко удаётся отметить, что тот поменялся за семь лет: Balenciaga, Tom Ford, Versace, Prada. От него идёт дорогой шарм, всё изысканное, утончённое и, словно, специально для этого золотого мальчика на красном Chevrolete. Всё вокруг — всё для него: лучший учитель, лучшие преданные друзья, лучшая девушка, которую он так несправедливо
и заметно для всех отшивает, лучшая жизнь, лучшее всё. Конечно, не такое, как у Франческо, но он всё равно выглядит изящно, прекрасно и шикарно.
Франческо нравится МакКуино! Такой наивный и смешной! Такой смешной!
Макаронина самодовольная!... Ризотто хвастливое!..
Больше не оборванец в компании богачей из Пасадены — богач в компании оборванцев. Сюрная смена действий, и от этой мысли у Франческо появляется улыбка, а сигарета чуть не вываливается изо рта.
Ах да, теперь от него изысканно пахнет Black&Gold и Givenchy и странная метаморфоза, произошедшая с мальчиком за шесть лет — уже пахнет дорогим эксклюзивом и изяществом. Всё так нереально и, словно, по-насмехательски, что проиграл он на родной трассе Монцы, на которой он почти буквально с детства катался и практиковался, душит обидой и справедливой улыбкой радости.
Он помнит свой издевательский тон, свои насмешки и терпит слегка грубые слова, чтобы в итоге помнить про стеклянный и голубой и забыть все детали гонки, наблюдая за горделивой улыбкой этого мальчика. Этого мальчика, который хоть и переживает, что некоторые гонщики разбились, всё равно достаточно ощутимо колко произносит: «Сейчас я только приспустил твои штаны. В следующий раз — готовься к порке!»
Франческо не знает, почему этого наглеца ещё не выгнали с гонок за такое «неспортивное поведение». Хотя эта фразочка ему однозначно понравилась, а улыбка изредка всплывает размытым запретным образом в голове, пока он разговаривает с madre. И не только улыбка, по правде говоря, всплывает в его голове: мозолистая израненная ладонь, рыжие вихры, стекло вместо глаз. Он весь отпечатывается где-то под веками и избавится от него — сложно.
Весь мальчик, от шлема до Nike Air Force, запоминается и его хочется не забывать. Не забывать, не оскорблять, не выкидывать, не бросать. Но он всё равно пытается забыть, пытается оскорбить, пытается выкинуть, пытается бросить и идёт в бар — свой любимый — потому что просто так пережить свой проигрыш не удаётся. Нельзя просто всё забыть, ведь он на своём родном треке проиграл. Даже менеджерка не звонит, потому что понимает — парень ушёл пить. Не прямо напиваться — пить, он же Бог всё-таки, поэтому пьёт какое-то сухое белое и не думает, что через неделю заезд в Лондоне.
Не думает о мальчике, о треке, о менеджерке, о madre. Об ошибках, о действиях, о словах, о случайных поцелуях, чтобы перебить карамельную приторность на языке, которую перебить ни одни, даже самый крепкие сигареты, не способны. Прошло ведь шесть — как много! — долбанных лет, наполненных роскошью, богатством и гонками. Половину из этого времени он проводит за попытками заменить веснушки под языком другими веснушками, более яркими и запоминающимися, но он всё ещё помнит созвездие на плече мальчика, и бросает это гиблое дело в стакан с виски.
А в Лондоне холодно. Зябко, пробирающе до костей, влажно, мрачно и серо — полная противоположность тёплой Италии, где дожди бывают так редко, что дождливые дни можно пересчитать по пальцам двух рук. И теплокровному Франческо совершенно неуютно здесь: он кутается в плащи и шарфы, но на улицу выходит и всегда носит с собой зонт, потому что моросить может начать в любой момент.
Тучи над городом висят и не уходят, а
почти все мысли о том, как они будут ездить под дождём. Им говорят дату гонки, предположительно, когда не будет дождя и всей этой сырости, но Франческо не раз уже бывал в Англии на этапах Formula-1, поэтому знает — верить прогнозу себе дороже, поэтому он лично наблюдает за тем, какие колёса привозят на замену.
И хоть на улице сыро, влажно и серо — парень выходит из отеля каждый день, проходит по одному маршруту в центре и идёт в кафе. То кафе, которое показала ему madre, когда много лет назад они приезжали на гонки к отцу.
Он вспоминает обещание, данное куда-то в воздух, но адресованное отцу: «Отец, я не разочарую тебя», — и думает, что выполнил его. Он точно бы не разочаровал его. Papà бы гордился бы его гонками, его машиной, его победами, его кубками, его известностью, его контрактами, его заслугами. Но он бы гордился только этим — не Франческо. Он бы не стал гордится Франческо, если бы знал, что сделал его сын. Не стал бы даже вникать — он бы ушёл.
Парень понимает, что сделал много ужасного, сделал неправильного, сделал морально обесцененного и принижающего имидж. Франческо знает, что глупец, нахальный юноша и грубый человек.
Бесчувственный эгоист. Он себя сам иногда не понимает, но отчётливо осознаёт, что делает что-то не так. Что сделал что-то неправильно, но теперь всё кажется уже пустым.
Он всё равно ничего не исправит.
Он не верит, что видит в кафе МакКуина, когда стоит на пороге, закрывая зонтик.
И уходит, потому что не готов ничего говорить.
Франческо останавливается возле какого-то переулка и понимает: сердце стучит, как бешенное, вырываясь из груди, а руки дрожат, и колени подгибаются — люди вокруг идут мимо, но для него мир остановился, потому что действия начинают обретать цвет, реальность обрастает фактами, и теперь трясущиеся руки становятся чем-то вроде сигнала — он начинает понимать, что произошло, что происходит, и что хотелось, чтобы произошло.
Теряя остатки адекватного оценивания окружающего мира, чтобы понять внутренний — он бездумно бредёт по улицам дальше. И гуляет так до самого вечера, потому что унять дрожь в теле так и не удаётся, но вот усталость берёт вверх и добраться до отеля хочется как никогда.
Ноги ватные, кончики пальцев не ощущаются, потому что руки занемели окончательно. Горячий душ, что обжигает спину и плечи — спасает. Спасает сигарета, может даже не одна, но безусловно хорошо курить, пока вокруг такой же белый и непрозрачный дым-пар. Становится спокойно, когда сидя в горячей воде, он снова затягивается и опирается затылком в кафельную стену.
— МакКуино…изрядно ты нервы мне потрепал, ragazzino con la pelle di caramello, — он задумывается, выдыхая и расслабляясь, но в голову упорно лезет картинка многолетней давности: худая спина, выгнутая в худой талии, и влажные вздохи куда-то в шею, — piccolo Mcquino, что победил меня на глазах у всех, на моей же родной трассе — ты удивительный, МакКуино, — сигарета уже почти истлевает, но парень успевает сделать последнюю — самую горькую — затяжку, и тушит почти начинающий гореть фильтр о своё запястье, — боли нет места.
Раздаётся трель телефона, и Франческо принимает вызов от менеджерки — гонку отменяют.
Он выпрямляется и начинает сыпать вопросами — он ведь должен победить, а без гонки он лишь остаётся с ничьей и приспущенными штанами, в ожидании порки.
— Бомбу нашли под трибунами, там, где должна была сидеть Королева, — девушка трепетно произносит последнее слово, передавая голосом любовь и уважение к этой великой женщине в этой стране. — Вряд ли они за два дня успеют всё перепроверить.
— Гонка же должна была быть через четыре дня!
— Они перенесли её по некоторым причинам: у Карданвала бизнес-поездка, у Королевы поездка в Австралию на переговоры, прогнозируют дождь и прочую гадость Лондона; и… — было слышно, как она тяжело выдыхает и со стуком ставит бокал на стол, — …и предваряя твой вопрос, они не станут переносит это всё снова, потому что… Да потому что бомбу нашли, Франческо! Это скандал мирового уровня! И, да, ты не будешь ездить; они тебя даже на километр к треку не подпустят.
Он снова сбрасывает. Он слышит, что ему нужно было услышать, а теперь выходит к балкону, завернувшись в халат.
И надо бы признать — Лондон ночью красив. Он никуда не спешит, никуда не торопится. Вдалеке замерло колесо обозрения и Темза, так же, как и жизнь Франческо остановилась на несколько мгновений, чтобы осознать произошедшее: он больше может никогда не увидеть МакКуина, хотя уже мысленно подготовился к жутчайшему поражению. Усмехаясь, он тянется снова к сигаретам, но их не остаётся.
Ожог на кисти болит и колет, но Франческо упорно не обращает на него внимания — и не такое терпел.
С волос всё ещё капает вода, но он одевается потеплее и спускается в лобби. Возле входа он встречает мальчишку.
— МакКуино.
— Франческо, — у него на губах расползается грустная тяжёлая улыбка. Ловит вопросительный взгляд и поясняет, — не спится.
— Сигареты закончились, — словно отвечает на ответный немой вопрос.
Не язвит, не говорит гадостей, не надевает маску, позволяя себе демонстрировать уставше-заёбанное состояние. Ему протягивают те самые сигареты, и он услужливо принимает пачку, а затем и пламя. И они снова касаются руками — у МакКуина горячие пальцы.
Курят рядом, в тишине. И всё — их близость, сигареты, ночь и эмоции-чувства, — напоминает о том вечере, о том Мерседесе.
— Я даже не хочу спрашивать, почему ты так поступил, — он смотрит почти в упор.
— Я бы не смог тебе ответить, — тоже поворачивает голову.
Мальчик, золотой мальчик, который всегда носит Prada и Gucci, сейчас в красной футболке с динозавром. Он ведь
мальчишка.
Растрёпанные рыжие волосы, слегка вьющиеся и ниспадающие на лицо. Быстрый взгляд на губы, мимолётно и легко скользит по ним. Абсурд, абсурд и рука на чужом затылке.
И целует. Горько и сухо. Снова. На те же грабли.
Смотрят друг на друга — а сказать нечего. Пустой взгляд лишь задаёт вопросы, но Франческо даже не знает, как ответить хоть бы на один. Он не знает своих мыслей, не знает своих поступков, не знает самого себя, но хочет, чертовски хочет понять этого золотого мальчика.
— Прости.
МакКуин сдержанно усмехается и выкидывает сигарету. Он думает о том, что пора бы снова рискнуть, чтобы сигареты не так сильно горчили воспоминаниями. И определённо хочется провести пальцами между мокрых прядей.
— У меня пятый.
И Франческо ведёт его к себе на третий этаж, сжимая его ладонь в своей руке и молясь, чтобы выдержать и не наброситься на мальчика прямо здесь — в лифте.
Мальчик нежный, мальчик ласковый, мальчик горячий. Как только они оказываются за дверью номера — Франческо впервые становится нежен и нетороплив. Он привык брать грубо, старался не торопится, но его действия всегда получались рваными и быстрыми.
У мальчика мягкая, нежная и горячая кожа. От прикосновений к ней он вздрагивает и выдыхает. Несмело прикусывает губу, но полное управление оставляет Франческо. Пусть он ведёт.
Они оба оставляют обувь на пороге, Молния теряет свою футболку и джинсы на полпути к кровати, а парень бросает к одежде мальчика своё пальто и кофту.
Поцелуй горячий, сухой. Обжигающе медленный. Руками Франческо скользит по плечам, а под ладонями всё та же карамельная кожа, всё те же веснушки, но теперь ещё и страницы татуировок: ярких, маленьких и больших, необычайно красивых. Парень проводит пальцами по ним и целует в шею, прижимая мальчика за талию к себе. Грудь к груди. И выдох — первый — на ухо.
Он подставляет горло под поцелуи, под зубы и рукой касается острого плеча Франческо, двигает ладонь дальше, пересчитывает впадины позвоночника и лесенку рёбер.
— Ты пахнешь дорого, — выдыхает Франческо, снова прижимаясь к мальчику, и поясняет — кожаным салоном, терпкими духами, крепкими сигаретами и роскошной жизнью.
Молния ухмыляется, берёт Франческо двумя руками за лицо и тянется за поцелуем — влажным, горячим и развязным. Языком касается чужих губ, руками обвивает шею и позволяет себе расслабиться. И вот он снова на чужих коленях, льнёт грудью к груди: без пошлости, без похоти, без страсти — с одним лишь желанием касаться, трогать, целовать и может что-нибудь ещё, от чего бежал, бежит и не хочет больше бежать.
У мальчика всё ещё пустой взгляд, всё ещё стеклянные глаза, на горячих руках множество ожогов и порезов — видимо, слух, что он продолжает самостоятельно копаться в своей машине, не такой уж и слух.
У парня всё ещё жадный взгляд, всё ещё противно горький язык от сигарет, а холодные руки всё так же оставляют горячие-режущие следы — мальчик помнит, мальчик вздрагивает, мальчик стонет.
Он стонет громко, протяжно и ласкающе ухо. Франческо улыбается.
— Я тогда этого ждал, а потом желал услышать все эти годы.
— Иногда желания исполняются.
У них ничего и никуда не заходит дальше поцелуев: мальчик подставляет шею под новые поцелуи, парень изгибает спину под горячие и нежные руки; у Молнии даже не особо стоит, а Франческо даже и не надеялся на что-то большее, потому что они друг другу никто. Даже больше, чем никто. Даже меньше, чем незнакомцы в баре, которые могут устроить
перепихон на раз.
Просто, кажется, поцелуи, но для мальчишки эта вся возможная боль, всё разочарование и ненависть, что он вкладывает в эти поцелуи, а для парня — это раскаяние.
Покаяние и проповедь.
Он целует, извиняется, обнимает и прижимает к себе; позволят садится мальчику сверху и рукой проводить по волосам, пальцами пробираясь сквозь пряди и оттягивая их назад, чтобы Молния мог взглянуть на Франческо вот так — сверху вниз, разглядывая покорный сучий взгляд.
И МакКуин полное блядство: он тихо стонет на ухо, когда парень делает то, что хочет давно — языком слизывает созвездия с плеч; заодно и обводит каждый рисунок на теле по контуру.
И МакКуин полное блядство: он ногтями слегка царапает спину, когда парень рукой скользит по талии и вниз — не с целью возбудить; раздвигает чужие ноги шире, рукой сминает ягодицы и скользит ладонью по бедру и под колено.
И МакКуин полное блядство: он целует, языком мажет влажно и пошло, а потом скользит между чужих зубов, когда парень старается сдержаться, чтобы не застонать в голос; хочет сжать челюсть, но этот маленький американский мальчик целует по-французски итальянскую спесь.
Он ведёт себя пиздец развратно и в какой-то момент, к которому Франческо уже давно был избавлен от брюк, кладёт руку на пах парня и сжимает полувставший член, который даже не сразу реагирует на горячее прикосновение через мягкую ткань.
— Хэй! Потише, МакКуино… — он разрывает поцелуй, когда прикосновения становятся настойчивее, — не думал, что эта девчонка Салли Каррера сделала из тебя такого развратника.
— Мы с ней спали несколько раз, и то только когда я не мог ей отказать, — улыбается самими уголками зацелованных красных губ, — да и какая разницы: ты же именно этого хочешь? Или может, я не знаю, хочешь прям трахнуть меня и дрочки тебе будет недостаточно?
— Я не монстр, — Франческо выпрямляется на кровати, слегка отстраняясь от рук мальчика, — и если сам кончу, то не собираюсь оставлять тебя неудовлетворённым, но ты, как я вижу, даже не особо хочешь.
МакКуин берёт чужую ладонь и кладёт себе на пах. Заметной реакции нет — мальчик даже в лице не меняется, а его тело вообще никак не отвечает на прикосновение.
—
Импотенция Асексуальность в какой-то мере на почве стрессовых ситуаций, приёма таблеток и общего плохого показателя здоровья организма — ожидаемая и не самая страшная вещь, — говорит монотонно и спокойно; это пугает.
Мальчик берёт в руки запястье Франческо — то, об которое тот потушил сигарету, — и целует свежий ожог, который он нашёл во время их долгих, так сказать, прелюдий. Парень не препятствует тому, что Молния оставляет рядом с ожогом укус-засос, потому что ему нравится как это выглядит на его белой коже.
— Я и не рассчитывал на большее.
Они сидят возле подголовника кровати и раскуривают одну сигарету на двоих.
— Что ты имел в виду
«когда я не мог ей отказать»? Она тебя изнасиловала? — словно переживает, но на нём, кажется, снова каменная маска, которая разлетается от одного только взгляда мальчишки.
— Что? Нет! — он смеётся: тихо и искренне. — После первого кубка Поршня я понял, что та мимолётная эйфория «новой влюблённости» прошла, и я не стал начинать с ней отношений — мы только друзья. Но иногда, когда я был особо…подавлен, она приходила и, словно, напрашивалась. Это совсем не похоже на изнасилование.
— А тебя, что, насиловали? — вопрос абсурдный, неуместный, глупый и ужасный. Сигарета заканчивается; мальчик даже не дёргается.
— Ага.
Холодно-спокойно.
Они закуривают вторую, и напряжение продолжает, вместе с дымом, окутывать их. Франческо, почему-то, резко хочет поддержать Молнию, поэтому кладёт руку на его острое колено. Мальчик поверх его руки кладёт свою, и они скрещивают пальцы.
— Если ты хочешь знать — это был дядя, — он начинает говорить немного погодя, — у меня родители так себе были — сначала всё хорошо было, в детстве даже в другие страны с мамой в командировки ездил, а когда чуть старше стал, то там уже ссоры, крики, скандалы и насилие. И поэтому самым близким человеком, при этом ещё и ответственным взрослым по совместительству для меня был мой дядя — я как раз-таки с ним и ездил в Индианаполис. В тот год, когда мы тре…во второй раз встретились — моего отца убили; мать, когда выплатили компенсацию — сбежала с б
ольшей частью денег. А так как мне оставался год до совершеннолетия, в детдом не хотелось, а с бумагами об усыновлении возится было муторно — дядя просто меня навещал, давал денег. Приставать ко мне он начал лет в десять; сейчас я его не видел уже почти семь лет, как только получил деньги с первого контракта.
Франческо понимает, что тот бред, что нёс Ким про неблагополучную семью мальчика — совсем не бред, а самая отвратительная и мерзкая правда, только существовавшая. Внутри всё сжимается, и в горле противный привкус. Сигареты ещё больше горчат, и курить больше не хочется.
— Господи, да не парься ты так! — МакКуин тихо смеётся, легонько толкает его в плечо и забирает сигарету, — Всё хорошо. Всё однозначно хорошо, — говорит уже грустно и смотрит на Франческо.
— Ты не собираешься подавать на него в суд? — сквозь комок в горле интересуется.
— У нас заседание через неделю.
Эта спокойность убивает, вводит в ступор. Его жизнь может изменится, но он сидит в номере парня, с которым у него когда-то был секс, они цапались как собаки, только что неоднозначно и долго обжимались, и курит, спокойно рассказывая про всё, что у него за душой. Удивительная и титаническая стойкость.
— А пресса почему всё ещё не вопит об этом? Заголовки были бы что надо «Великий МакКуино подаёт в суд на домогательства со стороны родного дядечки, который вырастил его, пока родители не смотрели на родного сына». Ты бы стал скандально-богатым гонщиком, МакКуино!
— Вот только не надо говорить с этим итальянским противным акцентом, и переводить всё в деньги, — мальчик зажигает ещё одну сигарету и кладёт голову на чужое плечо, — это Салли всё устроила. Её была идея. Но она хорошая адвокатесса, так что скорее всего дело мы выиграем. А на время Гран-при она смогла тихо всё замять. Она хорошая.
Они дальше молчат. И это всё абсурд чистой воды.
Франческо трогает руки мальчика — все в шрамах и ожогах; рассматривает каждую старую царапинку, проводит по шершавой коже сначала подушечками пальцев — затем языком. Думает о боли и видит в глазах печаль — никакого больше стекла. Печаль. Ясная, яркая и ничему не принадлежащая. Боль.
— Я не понимаю, почему ты согласился; почему пошёл за мной? — останавливается от созерцания пятен шрамов на ладонях. — Ты же
н е н а в и д и ш ь.
Усмехается — горько, натянуто — и проводит большим пальцем по чужой скуле.
— Тебя нельзя не ненавидеть, Франческо Бернулли, — оставляет поцелуй на щеке, — нельзя и противоположных чувств не испытывать, — лбом касается лба, — а почему позвал?
— Сложно устоять перед американским мальчиком.
Поцелуй сухой, горький. Похож на прощальный своей особой чувствительностью.
Где-то в груде одежды раздаётся вибрация телефонного звонка, и мальчик, прошептав
это мой, вскакивает с кровати, выпутываясь из одеяла и чужих рук.
У него красивая худая спина: на ней всё ещё видны галактики веснушек и следы прикосновений Франческо — грубых и несдержанно-красивых. Два красных пятна на плечах алели и не прикоснуться к ним нельзя, а руки так и тянутся провести по позвоночнику вверх и обвести каёмку свежих следов, оставленных ровными зубами.
Сложно сдержаться — он встаёт с кровати и проводит по спине вверх. И Молния под его ладонью вздрагивает, но голос его остаётся ровным — и он продолжает что-то с кем-то обсуждать, в смысл чего Франческо даже не думает вникать. Спина горячая, широкая, плечи под ладонями напряжённые, но мальчик всё равно расслабляется, позволяя парню обнять себя со спины.
— Почему я никогда не могу спокойно насладиться временем после ночи с тобой? — вопрос куда-то в воздух.
И этот так и остаётся неотвеченным, потому что всё сложнее чем кажется. «Мне так жаль», — шепчет парень на ухо МакКуину, носом зарываясь в кудри
— У меня самолёт завтра вечером, — игнорирует и смотрит на время в телефоне, — сегодня вечером, — он замолкает, так и не поворачиваясь к Франческо. — Это, кстати, была Салли. Там что-то случилось…
— Франческо не хочет слушать про эту дрянную девчонку, — перебивает и поворачивает МакКуина к себе лицом, — не здесь. Не сейчас. Сейчас я лишь хочу не думать о том, кого мы там — на публике — сделали из себя. И проблемы, пожалуйста, оставь за дверью, — смотрит выразительно, рассматривая печальный голубой, — Дай мне сейчас просто понять, что за хрень мы творим.
Целует несдержанно, словно второй прощальный поцелуй, и между ними пропасть слегка расширяется, но они всё ещё могут схватиться за руки.
— Это называется Стокгольмский синдром, — голубой становится холодным, — а теперь единственное, что я сейчас хочу, и что точно не сможет меня заставить сделать что-то ещё более абсурдное, чем происходящее сейчас, так это спать.
Мальчик засыпает почти сразу, а Франческо ещё долго смотрит на его веснушки, на синяки под глазами, на кудри, а когда Молния поворачивается к нему спиной — тот обнимает его и снова утыкается в запах роскоши: в аромат духов, в крепкость сигарет. Тонет в нежность кожи, в теплоте тела и красоте сонного профиля. Упивается красотой и пытается запомнить каждый изгиб тела своей рукой, изучает веснушки на плечах, наблюдает за начинающими синеть укусами-засосами-поцелуями и видит, как дрожат ресницы.
Последнее, что он видит, прежде чем пропасть разрывает их, разделяя на тысячи и тысячи миль — дрожащие ресницы; последнее, что он чувствует — шершавость шрамов на руках, что сжимают его ладонь.
Впервые за много лет Молния наконец высыпается и вставать из кровати особо сложно, но даже закинутая на него худая рука Франческо не может его заставить остаться. Он оставляет на тумбочке свой номер, на чужих губах — последний поцелуй, и уходит. Док на него смотрит с немым вопросом
где ты был ночью, потому что я тебя в номере не нашёл?, но так и не задаёт его, тактично не замечая следы зубов.
В аэропорту, возле выходов на посадку, мальчик замечает вдалеке знакомую фигуру, а потом узнаёт в нём Франческо. Последний подмахивает стаканчиком с кофе, Молния поднимает банку энергетика — они словно чокаются — и между ними пропасть рвётся окончательно, разделяя их.
На шесть…
…грёбанных…
…лет.
***
