Сборник драбблов

      Вопреки даже собственным ожиданиям, Хуа не проявила ни единой эмоции, оставаясь спокойной. В отличии от Инадзумы, в Ли Юэ она не могла позволить себе лишние эмоции, выходящие за рамки ее характера. Достаточно вынужденного сотрудничества с Е Лань. — От лица Цисин, приветствую Вас в Ли Юэ. В мои обязанности входит Ваше сопровождение, поэтому, если захотите куда-нибудь пойти после того, как мы прибудем в гостиницу, сообщите мне, — интонации в голосе стали незначительно, но мягче. Дождавшись согласия от прибывших, Хуа провела делегацию из Инадзумы в гостиницу, передав там всех прибывших гостей девушкам, действительно работающим в Цисин. На ней же остался только глава комиссии Ясиро, которого она провела в его номер. Поскольку люди из Ясиро прибыли довольно поздно, Чжао предположила, что сегодня никаких внезапных экскурсий не будет, так что ее ждала тихая ночь. Но стоило им дойти до покоев Камисато, как тот остановился у открытого прохода и обернулся к ней. — Если ты планируешь дежурить всю ночь, то куда проще этим заниматься внутри номера. Так легче следить за моими действиями и благополучием, — улыбнувшись, настоял Аято, держа дверь открытой в явном приглашении. — Я не надзиратель, господин Камисато, — скептически выгнув бровь, возразила Хуа, скрещивая руки на груди. — И Вы не преступник, чтобы я следила за каждым Вашим шагом. Цисин беспокоит Ваше благополучие, поэтому они наняли меня в качестве Вашего сопровождающего, — вернее, Е Лань и не то чтобы у нее был выбор, но это определенно не стоило упоминания. Когда Камисато не шелохнулся, Хуа мельком осмотрела пустой коридор, после чего все же вошла внутрь. Не задерживаясь возле двери, она прошла к окну, замечая широкий подоконник, на котором со всем возможным удобством можно было устроиться. К тому же, отсюда открывался отличный вид и при этом можно было без труда проверить происходящее в спальне при надобности, просто повернув голову.       Когда она присела на подоконник, свесив одну ногу, и облокотилась спиной о стену, Аято молча удалился в ванную, откуда вскоре послышался включенный душ. Хуа предполагала, что глава дома Камисато не станет упускать редкую возможность полноценно отдохнуть и позволить себе долгий сон, поэтому эта ночь должна была быть мирной.       Спустя менее получаса Аято вышел из ванной в домашнем кимоно — не то чтобы Хуа хорошо разбиралась в разновидностях традиционной одежды, чтобы охарактеризовать ее точнее. Однако вместо того, чтобы направиться к постели, Камисато приблизился к подоконнику, окидывая беглым взглядом свою спутницу. Внимание задержалось на задравшейся кофте: та открывала перемотанный бинтами живот, впрочем, заметив внимание к себе, Хуа довольно гармоничным движением поправила одежду. Будь Аято менее проницательным, он бы не обратил в итоге на этот жест внимания, все же, с таким родом деятельности, как у его сопровождающего, без травм не обойтись, но он был уверен, что под бинтами скрывались не только шрамы от битв. В целом, гардероб Хуа был достаточно закрытым. — Ты планируешь не спать все мое пребывание в Ли Юэ? Или тебя сменят? — Хуа искренне хотела бы верить во второй вариант, но пока в руках Е Лань подробности ее жизни, которые ей нечем крыть, вероятность смены стремилась к нулю. — У Вас завтра встреча с Нин Гуан. Насколько я знаю, ее дворец одно из самых безопасных мест в Ли Юэ, и встреча будет длиться достаточно долго, чтобы я нашла себе место для отдыха. Если беспокоитесь за свою сохранность, можете попросить Цисин сменить Вам сопровождающего, — переведя взгляд на Аято, предложила Чжао, растягивая уголки губ в фальшивой улыбке. — Мы вернулись к формальным обращениям? — оперевшись бедром о подоконник у ног Хуа, уточнил Камисато и перевел взгляд на открывшийся пейзаж за окном. — Меня вполне устраивала менее официальная атмосфера, — не дождавшись ответа, Аято вернул взгляд обратно на девушку, но та решительно не проявляла никаких эмоций и определенно не планировала как-либо реагировать на вопросы. Просканировав ту задумчивым взглядом, Камисато вскоре развернулся и направился в спальню: тратить время на целенаправленное игнорирование не хотелось, тем более, когда у него выдалась редкая возможность хотя бы попытаться выспаться.       Утром Хуа и впрямь проводила Камисато к платформе, которая должна была доставить того ко дворцу Цисин, но подниматься с ним не стала. Впрочем, обдумывать причины такого поведения мужчина не стал, погрузившись в свои обязанности и полностью отдавшись работе и переговорам.       И пока Камисато был занят своими делами, Чжао планировала вернуться в гостиницу и вздремнуть пару часов, в конце концов, она уже сутки на ногах и ей требовалось хоть немного восполнить силы. Еще лучше было бы за короткую прогулку не пересечься с Е Лань, которая могла эксплуатировать ее, как той было угодно, в силу не самых приятных обстоятельств. От условного ошейника было легко избавиться, но мир, в который она попала, был приятным. Он был полон того, чего Чжао была лишена большую часть своей жизни, и это подкупало, делало ее зависимой. Слабой.       Или из-за чрезмерного погружения в собственные мысли, или из-за утомления, но она довольно глупо упустила из вида слежку за собой. И это повлекло за собой последствия в виде удара, за которым последовала темнота.

* * *

      Какой бы ее жизнь, в целом, не была паршивой, похищали ее впервые. Приходить в сознание было не особо приятно, но ей помогли, окатив ледяной водой, от чего она вздрогнула и сжала губы в тонкую линию, безразлично смотря на похитителя. Судя по всему, на ее руках были кандалы: при той ненависти и презрении, которое источал мужчина, даже странно, что кандалы были затянуты довольно средне и при сильном желании и паре вывихов, можно было освободиться. Стояла она на коленях и ноги ей, судя по всему, решили не перевязывать. — Хочу, чтобы ты знала, скоро сюда прибудут представители Цисин, и я любезно открою им глаза на то, какую тварь они приняли за госпожу Чжао. Жду с нетерпением, когда тебя бросят гнить в тюрьму, где тебе самое место, — отвесив ей пощечину, выплюнул мужчина. — Ты все испортила. Тебе вообще не стоило появляться на свет, но чета Чжао решила дать тебе шанс, и как ты отплатила им, дрянь? — слизав с разбитой губы кровь, Чжао растянула губы в ухмылке, поднимая глаза на мужчину. — В моих венах та же кровь, что и в их, так что я тоже госпожа Чжао, — отметив, как побелело от ярости лицо похитителя, она продолжила. — Ко всему прочему, моя сестра отказалась от вашей сумасшедшей идеологии задолго до моего возвращения, так что дело определенно не во мне, а в тех, кто решил, что может принести в жертву других во имя глухих и слепых Архонтов в надежде на бессмысленные награды... — не дав договорить ей, мужчина за волосы оттянул ее голову назад, больно сжимая спутавшиеся пряди. — Было бы лучше, если бы тебя убили на арене в детстве, Ксеофан. Больше пользы было бы, неблагодарная мерзавка, — за полными яда и желчи словами последовал удар о камень, к которому, как оказалось, она была прикована, позволяя в очередной раз отпустить сознание.

* * *

      Повторное прояснение несло за собой дикую головную боль, но вместо ожидаемых голосов стражников Ли Юэ или даже Е Лань, она почему-то слышала голоса консультанта бюро Ваншэн и Камисато. И это была довольно странная компания. Но с открытием глаз девушка решила повременить, прислушиваясь к происходящему. Как бы там ни было, ей в любом случае стоило бы поскорее выбираться отсюда, а для этого необходимо было подобрать правильный момент. — ... и теперь я должен доверить правосудие Цисин, которые не только заметили в своих рядах безродную фальшивку, но еще и не соизволили прийти сами? — зло бросил мужчина, не особо аккуратно вспарывая клинком кофту девушки, разрезая бинты и оставляя на коже начинающие кровоточить царапины. Глазам Чжун Ли и Камисато открылись многочисленные давние шрамы, но первым привлекало внимание выжженное железом клеймо. — Даже доказательство есть, что она не более, чем паршивая самозванка, решившая стать госпожой Чжао, — мужчина презрительно фыркнул, отворачиваясь от закованной в кандалы девушки, полагая, что та еще не очнулась от удара. Впрочем, напрасно, поскольку спустя пару мгновений он был прижат к полу, а его клинок перекочевал в ее руки. — Хочешь сказать, что госпожа Хуа так любила ваш сброд, что покинула родимый дом при первой же возможности? И как же я могу быть безродной, если мы с Хуа близнецы? — оскалившись, уточнила Ксеофан, игнорируя боль в вывихнутых суставах — пришлось пойти на определенные жертвы, чтобы быстро освободиться от кандалов. На полное ненависти и злости заявление мужчина брезгливо скривился, намереваясь уже ответить, но клинок вплотную прижался к его шее, заставляя резко замолчать. — Закрой рот. Единственное, в чем ты прав, так это в том, что Цисин нельзя доверить правосудие таких тварей в силу ваших постов. Но мне не нужно соблюдать правила, так почему бы тебе не отправиться вслед за моими родителями, раз ты так им предан? — с яростным блеском Ксеофан замахнулась клинком, намериваясь отсечь голову напрочь испуганному похитителю, но клинок выбило из ее рук гидро стрелой в сторону. Резко подняв голову, она заметила мелькнувшую фигуру Е Лань — видимо, кратковременному союзу пришел конец. До чего же привычно.       Как бы там ни было, она была в достаточно уязвимом состоянии, чтобы вступать в бой со столькими врагами сразу, поэтому она ударила начавшего приподниматься мужчину в челюсть и резко откатилась от него, избегая очередной стрелы, пущенной ей в ноги. Невероятно, какое милосердие: Е Лань и обездвиживание, а не устранение, кому сказать — не поверят. Качнувшись из-за того, что в глазах на миг потемнело, Ксеофан все же быстро сориентировалась и бросилась бежать — надо было выбираться из проклятого разлома и как можно скорее пересечь границу другого региона. Подниматься по скалам, будучи раненной, было крайне неприятно, но, сцепив зубы, девушка продолжала движение, будучи привыкшей к боли. Но раны все равно оказывали свое влияние на любой подъем, поэтому, когда она неудачно зацепилась за хрупкую часть надломанного камня, было неудивительно, что в руке остался отломанный кусок, а она полетела вниз. Впрочем, она даже не успела испугаться, когда ее тело подхватили чьи-то руки, и после непродолжительного головокружения она оказалась за пределами разлома. Как только ее поставили на ноги, Ксеофан тяжело привалилась к дереву, прижимая руку к царапинам на животе. Она уже собиралась поблагодарить внезапного спасителя, но светящиеся кор ляписом глаза напротив заставили ее зло ощетиниться и отпрянуть.       Как не горько это признавать, но, кажется, предательство — единственный постоянный спутник в ее жизни. Чжун Ли всегда казался надежным товарищем, и ей всегда было удивительно интересно слушать его истории, но мужчина перед ней был не работником бюро Ваншэн. Это был Моракс, чьи рога медленно исчезали в слабом сиянии, как и другие признаки его нечеловеческой натуры.       Последователи не определяют Архонтов, которым они поклоняются — эти слова как-то прозвучали в их беседе, когда Ху Тао вскользь задела Архонтов и трагедию с семьей Чжао и дальнейшее расследование на основании обнаруженных в сгоревшем доме вещей.              Теперь его попытка защитить Архонта Ли Юэ обрела смысл, но отнестись к этим словам непредвзято мешала укоренившаяся ненависть к тому, кто не слышал ни ее, ни Хуа зовы о помощи. Впрочем, разве есть высшим сущностям дело до мелких подданных? — Если бы у меня был выбор, я бы предпочла не принимать Вашей помощи, — с даже не скрываемой агрессией бросила Ксеофан, тяжело дыша и нетерпеливо оглядываясь, пытаясь осознать, где она находится и какие пути отступления есть. — Беспочвенная ненависть стоит того, чтобы отказаться от жизни? — спокойно уточнил мужчина, вернувшись к привычному облику, лишившись мерцания волос и глаз. — Должна ли я питать благодарность к тому, кто принял в жертву ни в чем не повинного ребенка, игнорируя тех, кто готов был приносить в дар Архонтам живых людей? — Хуа отдалась мне добровольно, и к этому времени она уже не была ребенком по человеческим меркам. Я ее ни к чему не принуждал, — немного склонив голову набок, спокойно ответил Чжун Ли, оставаясь непоколебимым и равнодушным. Он не считал нужным оправдываться, а потому не стал говорить, что Хуа даже не знала о том, что он Архонт, когда они впервые сошлись. Для той он был Чжун Ли раньше, чем стал Мораксом. — И я не собираюсь требовать от тебя благодарности, считай это данью памяти твоей сестре — она была хорошим человеком.       Ксеофан сжала губы в тонкую линию, сдерживая бессмысленное желание броситься на Архонта, в конце концов, она достаточно здраво оценивала свои силы, чтобы признать, что даже в идеальной форме она не была ему соперником. Поэтому она молча развернулась и быстрым шагом начала пробираться сквозь деревья, примерно представляя, в какой стороне находится Сумеру. Она настолько была поглощена пожирающими изнутри мыслями, что даже не обратила внимание на мелькнувшую фигуру между деревьев, которая перехватила ее за руку, заставляя вздрогнуть и попытаться напасть с целью самообороны. Но, к счастью, ее почти сразу отпустили, приподнимая ладони в примирительном жесте.       Камисато. Как же невовремя. — Я тебе не враг, и я хочу помочь, — с добродушной улыбкой бросил Аято, мельком осматривая лохмотья, пропитавшиеся грязью и кровью, в которые превратилась ее одежда после похищения. — У тебя нет оружия и ты ранена. Позволь мне проводить тебя, и взамен я дам тебе клинок на первое время, — верить в чужое бескорыстие не хотелось, но протянутое рукояткой вперед оружие ей бы сильно сейчас пригодилось. — Только если ты пойдешь на пару тройку шагов впереди меня, — спустя мгновение согласилась Ксеофан, быстро выхватывая из чужой руки клинок и заправляя его себе за пояс, отходя в сторону, чтобы пропустить внезапного спутника вперед. Идти рядом она бы не смогла, равно как и оставлять за спиной человека, которому она совсем не доверяла. Тем более, когда у нее раскалывалась голова от удара и мрачных мыслей, от которых было тяжело избавиться одной лишь прихотью.

* * *

      Еще вчера вот так просто следовать за Камисато и тем более доверять тому было верхом безрассудства, а сегодня приходилось мириться со всеми рисками. Все же последствия освобождения от кандалов серьезно снижали ее боеспособность: она способна терпеть боль от вывихнутых больших пальцев, но это не означает, что травмы никак не влияли на ее реакцию или скорость движений. Было полезно иметь под боком человека, готового сопроводить до более менее безопасного укрытия, соглашаясь на то, что она будет идти чуть поодаль в целях предосторожности. Хотя прямо сейчас это сыграло против нее, когда живот вспыхнул острой болью, а на языке ощущался металлический привкус крови. Она резко развернулась и кинжалом вспорола чужое горло, отталкивая внезапного врага: — Стоило метить выше для большей достоверности, — зло и хрипло выплюнула Ксеофан, отдаленно слыша обеспокоенный возглас Аято. В голове и без того звенело, все же ее огрели с достаточной силой еще треть суток назад, а судя по запекшейся крови на затылке, не исключено, что у нее сотрясение. Ко всему прочему теперь к фоновому и беспрерывному потоку боли прибавилась еще одна, взрывающая и без того раскалывающуюся голову. И, как завершающий аккомпанемент, участившееся дыхание, которое она не могла контролировать, и каждый новый вздох отзывался болью в каждой клетке тела. Впервые за долгое время она ощутила тот же страх, что преследовал ее в детстве, но он мерк с каждой секундой, как и сознание. Паника — худшее, чему можно было поддаться, но не ко всему можно подготовиться заранее. Аято успел подхватить опадающую девушку до того, как она бы навредила себе больше при столкновении с землей. Первым порывом было вынуть клинок, но это открыло бы кровотечение, поэтому пришлось перебинтовать рану, не вынимая лезвие, а, напротив, фиксируя его. Подхватив Чжао на руки, он ускорил шаг, мысленно взывая ко всем Архонтам, чтобы та продержалась до помощи.

* * *

Сквозь пелену марева она слышала отрывки диалогов, но в травмированном разуме, который боролся за выживание, слова и предложения не задерживались в сознании, ускользая сквозь пальцы, словно фоновый шум. «... чудо, что она жива... отсутствия глаза Бога...» «... слабая регенерация... восстановление будет долгим...» «... сомневаюсь, что в нынешнем состоянии она перенесет путешествие на корабле...»

* * *

Пробуждение оказалось не особо приятным, но определенно лучше, чем она ожидала: она чувствовала себя вялой и слабой, но, по крайней мере, вместо букета болезненных ощущений остались лишь слабые отголоски. Первое, что сделала Ксеофан, когда картинка стала более менее четкой, это осмотрела место, в котором оказалась, на предмет опасности. Судя по внутреннему убранству, она определенно все еще была в Ли Юэ, что заставило ее напрячься: ей стоило убираться отсюда, пока до нее не добрались руки Цисин и ее не отправили в тюрьму. Было бы крайне досадно приложить столько усилий для побега, чтобы так глупо попасться. Приподнявшись, Чжао скривилась и задержала дыхание: от попытки сесть живот и ребра обдало волной резкой боли, но по крайней мере она отметила, что все ее раны были обработаны и перевязаны. — Я бы не советовал сейчас делать резких движений — могут разойтись швы, — донеслось из дверного проема, заставив Ксеофан резко повернуть голову и нахмуриться при взгляде на мужчину, держащего в руках поднос с дымящимся содержимым неясного характера. — Будет жаль, если мой труд и усилия твоего организма последние несколько суток пойдут прахом, — не заметив какой-либо иной реакции, кроме как молчаливой настороженности, Бай Чжу прошел вглубь комнаты, оставляя поднос на прикроватном столике. — Будет неплохо, если ты позволишь мне осмотреть тебя перед тем, как я уйду. — Мое позволение действительно требуется? — хрипло, и оттого тихо, уточнила Ксеофан, приподнимая бровь и отворачиваясь. Что ж, она была на попечении у лучшего лекаря Ли Юэ, что означало, что о ее местонахождении просто не могло быть неизвестно, как минимум, Е Лань, а значит, лишь вопрос времени, когда о ее пробуждении станет известно. Но даже эта тревожная мысль не позволила уставшему разуму обдумывать способы побега, потому что любые попытки отдавались фоновой болью в висках. Осмотр оказался довольно быстрым и без лишних комментариев, хотя ее тело без бинтов, как правило, способствовало дополнительным неуместным для нее вопросам. Но Бай Чжу интересовали лишь недавно полученные раны. И если перебинтованным рукам и голове он уделил минимум внимания, то на шев на животе он потратил больше времени, в конце концов обработав тот каким-то отваром и вновь перебинтовав ранение. Помимо профессиональных вопросов, ничего другого не последовало, поэтому, когда мужчина ушел, Ксеофан незаметно для себя провалилась в сон. Второе пробуждение оказалось менее приятным, когда в комнате обнаружились Камисато и Лань. Хотелось притвориться спящей, дожидаясь, пока те уйдут, но это определенно было бесполезной попыткой бегства от беседы, к тому же, будет проще думать над собственными дальнейшими действиями, если она узнает, что ей грозит в обозримом будущем. Присаживаясь на постели, в очередной раз игнорируя предписание постельного режима, Ксеофан перевела настороженный взгляд с Камисато на Лань. Оба стояли, скрестив руки на груди, только если Аято упирался бедром о стол, то Е Лань облокачивалась плечом о дверной косяк. — Перейду сразу к делу, — без приветствия выдала Е Лань, чуть склоняя голову набок. — Либо ты остаешься в Ли Юэ и после достаточного выздоровления отправляешься под суд. Либо уезжаешь в Инадзуму под наблюдением господина Камисато. — Есть третий вариант: я возвращаюсь в Сумеру, — сведя брови, возразила Ксеофан. — Это исключено. Ты встанешь на ноги раньше, чем пройдешь полное восстановление, чтобы тебя приняли обратно в банду, которую ты покинула. Ко всему прочему, Цисин не намерены отпускать пойманного преступника за пределы Ли Юэ. — За исключением Инадзумы? — остро вернула Ксеофан, игнорируя зарождающееся раздражение. Не то чтобы она надеялась на участие Е Лань, но преступления остались теми же, и еще пару лет назад это не помешало им договориться, а теперь ей ставят явный ультиматум без права на переговоры. — Твоя личность уже не секрет для ряда семей, так что твое сотрудничество подрывает авторитет Цисин. Альтернатива в виде жизни в другой стране не является для тебя достаточно снисходительным актом доброй воли? Цисин недовольны наличием второго варианта, но это не тот повод, ради которого имело бы смысл ссориться с комиссией Ясиро. Можешь считать, что твою свободу выкупили, — хладнокровно объяснила Е Лань. — Что это означает? — нахмурившись, уточнила Ксеофан. — Раз меня выкупили, то в качестве кого я еду в Инадзуму? — злость или раздражение, отнюдь, не те чувства, которые можно было бы позволить себе в сложившихся обстоятельствах, когда любое напряжение вело к возобновлению дискомфорта или тянущей боли. Однако Инадзума крайне неудачный вариант, поскольку это острова, и сбежать за их пределы будет сложнее, чем из Ли Юэ в любой другой регион. — В качестве моей невесты, — подал голос Камисато, будучи абсолютно спокойным даже после яростного взгляда, которым его окинули. — Надеюсь, я ослышалась? — спустя непродолжительную паузу, уточнила Ксеофан. От нелепости заявленной роли впору было разразиться истерическим смехом, если бы это, конечно, было ей свойственно. К сожалению, никаких возражений не последовало. — Что это тебе даст? Нескольких столкновений слишком мало для возникновения чувств, а моя родословная не имеет ни единого значения внутри Инадзумы. — Я не намерена это слушать. Решение Цисин тебе известно, так что мне здесь больше делать нечего, — вмешавшись в чужой диалог, бросила Е Лань, после чего покинула комнату, не имея ни малейшего желания тратить время на бесполезную информацию.       Стоило им остаться одним, как взгляд Аято изменился, что делало незаметную улыбку на его лице скорее угрожающей, чем одобряющей. Ксеофан, вопреки чужим ожиданиям, от сменившейся атмосферы даже расслабилась: она знала этот взгляд. Она ловила такие же взгляды от родителей, когда те бросали ее на закрытую арену на потеху таких же сумасшедших фанатиков, как и они. Видела те же выражения лиц, когда пустынники предложили ей участие в игре без права на отказ, призом в которой была ее собственная жизнь и блеклый шанс на свободу. В чужих глазах она была собственностью, ценным активом. В детстве это пугало до слез, в юности — злило, а сейчас ей плевать. Такие взаимоотношения были куда понятнее. — Зачем этот фарс со свадьбой? — отвернувшись от мужчины и взяв эмоции под контроль, уточнила Ксеофан. — Как у главы клана, у меня есть обязанности, и наличие супруги — одна из них. Свободные девушки Инадзумы мне не подходят по ряду причин. А твои навыки могут быть полезны клану Камисато, — спустя недолгую паузу, все же ответил Аято, изучая профиль девушки. — Считаешь, что я буду тебе вернее, чем девушки из знатных кланов? — Я наблюдал за тобой во время нашего недолгого совместного времяпрепровождения. Тебе понравилась жизнь твоей сестры, увлек обычный быт, поэтому, в какой-то мере, данный вариант приносит выгоду не только мне. — И когда отправление в Инадзуму? — будучи готовым к возможным спорам, Аято даже на миг удивился, но Ксеофан никак не отреагировала, терпеливо ожидая ответа. — Послезавтра.

* * *

      Возвращение в Инадзуму не вызвало в ней ни радости, ни даже отголосков ностальгии. Как бы там ни было, из Ли Юэ они уехали до того, как она смогла бы оправиться достаточно сильно, чтобы безопасно исчезнуть с чужих глаз и успешно скрыться в каком-нибудь новом регионе, где она была бы никому неизвестна. А поскольку теперь ей спешить некуда, она могла позволить себе дать время на полноценное восстановление. Глаза Бога у нее не было, дорогого имущества или родственников тоже, так что ее ничего не держало, и поводок, который передала Е Лань, в руках Камисато был практически неосязаем, грозясь вскоре и вовсе исчезнуть.       В нынешних обстоятельствах играть роль Хуа было неприятно, реагировать на данное обращение — еще хуже. Они были идентичны внешне, если закрыть глаза на печать Архонта одной, и выжженное клеймо и шрамы — другой. Свадьба прошла по традициям, которые она не знала. Перед глазами мелькали серые лица, которые она не собиралась запоминать, а со всех сторон звучали слова поздравлений, которые она не слушала. Забавно, если учесть, что ее кандидатура ожидаемо пришлась не по нраву кланам, ожидавшим, что они через своих детей сблизятся с процветающим кланом Камисато. Но их пропитанные фальшью поздравления все равно были озвучены из растянутых в неискренних улыбках губ. К счастью, с беседами справлялся Аято, а Ксеофан, будучи на празднике для всех Хуа, отмалчивалась, имитируя куклу.       Свадьба повлияла только на расположение ее спального места — теперь приходилось спать в одной спальне с Аято, но дальше совместного сна ничего не заходило. В то время, как Ксеофан восстанавливалась, у главы Камисато было достаточно дел, чтобы все, на что его хватало, это краткий сон.       Когда Ксеофан достаточно восстановилась, она возобновила редкие тренировки, однажды даже уговорив Тому на спарринг. За время ее вынужденного боевого безделья была неизбежна потеря как минимум скорости реакции, так что ей нужен был оппонент, чтобы понять, как много предстоит наверстывать. Хоть отсутствие глаза Бога делало ее более независимой, как не прискорбно, все равно было несколько завидно регенерации их обладателей. Впрочем, думать об этом во время спарринга не хотелось. — Ты меня жалеешь? — спустя несколько минут, уточнила Ксеофан, отступив с деревянным мечом в руках. — Госпожа... — Прекрати, — скептически выгнув бровь, перебила девушка. — Мы же оба знаем, что мой статус в действительности ниже любого слуги в этом доме, потому что они могут уйти отсюда, когда угодно, а я — нет. Давай обойдемся без формальностей. — Хоть вы и не хотите этого признавать, но вы стали частью семьи Камисато. И господин заботится о вас, иначе не стал бы спасать вам жизнь.       Чужие слова вызвали усмешку. Семью? В ее мире это слово ничего не значило. Она была благодарна своим родителям только за то, что те научили ее хотя бы базовым приемам, чтобы их гостям было не так скучно. Чтобы представление не превращалось в блеклое избиение мелкими монстрами ребенка, а имело хоть какой-то шанс на зрелищность. Потом ее семьей стали те, кто предложил промокшей и дрожащей от холода девчонке увлекательную игру в прятки, пообещав, что взамен не продадут ее, а обучат своему делу. Дадут возможность присоединиться к ним, а значит дадут еду. Возможно, тогда была самая длинная ночь в ее жизни, и кто знает, чем бы она закончилась, если бы ее сумасшедшие родители не решили, что создание маленького борца интереснее, чем несчастный случай. Как бы там ни было, пустынники сдержали слово, и даже научили ее лучше сражаться. Это привело к появлению большого количества мелких шрамов, которые с ее кожи не исчезали, но какая разница? Теперь ее семьей был клан Камисато... — Мне ни к чему жалость, и я не нуждаюсь в утешении. У меня нет воздушных замков или светлых надежд, я в полной мере осознаю свое положение в этом доме. Ты или я — мы просто удачные активы, которые можно использовать на пользу комиссии Ясиро или дома Камисато. Возможно, именно потому, что Аяка по-настоящему добра, она отгорожена от ведения основных дел клана. В этот дом тебя привела не она, основные приказы ты выполняешь не ее. Ты можешь думать, как считаешь нужным, но не нужно пытаться убеждать меня в бескорыстном нахождении под этой крышей. У всего есть своя цена, и когда я буду не способна ее выплачивать, меня выставят за порог, — чужие слова вызвали у Томы мурашки, но не столько из-за смысла, сколько из-за безразличия к тому, что было сказано. — Господин не так ужасен, — Тома так и не закончил мысль, напоровшись на чужой смешок. Не было смысла спорить: что бы он сейчас не сказал, Ксеофан не поверит ни в единое слово.       Оставшееся время спарринга прошло в молчании, после чего, кратко поблагодарив Тому за помощь, девушка ушла к обрыву, проигнорировав навязчивый конвой из пары стражников, которые пошли за ней, пусть и в отдалении. Сев на траву, Ксеофан позволила себе немного расслабиться и поморщиться от ноющей боли в тех ранах, которые зажили достаточно, чтобы она могла выполнять физическую нагрузку, но недостаточно, чтобы совсем их не чувствовать.       Несмотря на то, что со стороны казалось, что она подвержена лирической грусти, уходила за пределы дома она по иным причинам. Во-первых, Ксеофан изучала подробнее окружение. Во-вторых, искать общий язык с обитателями дома ей хотелось меньше всего. В независимости от того, как к ней относились, Ксеофан предпочитала не привязываться ни к кому. Хватило дружеской симпатии, проявленной в Ли Юэ к обитателям бюро Ваншэн, и чем это обернулось для нее? Впрочем, нынешняя размеренная жизнь ее вполне устраивала, было бы глупо воротить нос от подобия мирной жизни, когда вся ее жизнь состояла из гонок со смертью и неприятностями.

* * *

      Впрочем, неприятности следовали за ней в независимости от ее положения и статуса. По крайней мере, она в очередной раз оказалась с приставленным к горлу клинком, правда, на этот раз основной жертвой была не столько она, сколько Камисато. И это было даже смешно — кому из знающих ее сказать, что ее приняли за беззащитную девицу, а не пытались отомстить за прошлое, не поверили бы. А теперь она стояла и слушала угрозы ее условному мужу, словно она была достаточно удачным рычагом давления на кого-то вроде Аято. Пожалуй, именно поэтому чужие угрозы, направленные в сторону Камисато, вызывали ухмылку: надежда на то, что между ними есть что-то большее, чем отношения коллекционера и причудливой диковины, были просто смехотворны. — Что смешного? — кажется, Ксеофан даже не заметила, как расхохоталась в голос, обращая на себя внимание всех. — Своя жизнь и положение всегда будут дороже тех, кого нанимают, чтобы позже пустить в расход, — оскалившись, она даже намеренно подалась вперед, позволяя лезвию впиться в кожу и пустить кровь, пусть и недостаточно для смерти. От такого маневра ее похититель вздрогнул, предприняв машинальную попытку отвести лезвие дальше, чтобы не расправиться раньше времени со своей жертвой. Что позволило Ксеофан дернуться всем телом назад, приложив кайраги затылком в челюсть и, вывернувшись из на миг ослабевшей хватки, перехватить кинжал. Спустя пару мгновений лезвие вспороло трахею, заливая ее чужой кровью. Кровожадный блеск в холодных глазах и растянутые в ухмылке губы вызвали у подельников корчащегося в предсмертной агонии кайраги непроизвольные мурашки. — Зачем главе могущественного клана, который только увеличил свое влияние после недавних событий в вашей стране, брать в жены пусть знатную, но чужестранку? Согревать постель? — от безумно выдвинутого предположения Ксеофан пропустила еще пару смешков, медленно надвигаясь на оставшихся мужчин, удобнее перехватив кинжал. — Какая нелепость. Сомневаюсь, что хотя бы один представитель знати нуждается в жене, чтобы удовлетворять свои потребности. Я лишь боевая единица, оружие, которое можно взять с собой на любой банкет и без сожалений расстаться.       Когда чужое кратковременное смятение прошло, оставшаяся пара мужчин выхватили свои катаны, но к этому времени Аято все же решил вмешаться в бой, окончательно мирясь с мыслью, что ни на какую встречу этим вечером он уже не попадет. Прежде чем Ксеофан успела в своем кратком помутнении ввязаться в еще один бой, чужие головы уже валялись на песке, окрашивая тот в алый. Это вызвало лишь горькую усмешку: кто бы сомневался, что обладатели Глаз Бога будут настолько впереди. Ей всю жизнь приходилось бежать сломя голову, чтобы просто дотянуться до того, чем другие обладали по праву удачи и случайности. Пальцы, сжимающие кинжал, дрогнули, позволяя металлу упасть на землю. Пожалуй, Ксеофан переоценила свое хладнокровие: оказываться так часто близко ко смерти все же было ужасно, даже продолжая ежедневную мантру, вряд ли она бы смогла заставить себя привыкнуть к этому чувству.       Не оборачиваясь на мужчину, Ксеофан побрела по берегу к воде, заходя в нее, пока та не оказалась ей по грудь. Сердце часто стучало, а царапина на шее начала неприятно жечь, когда адреналин спал. — Вряд ли я смогу присутствовать на твоей встрече в таком виде, — тихо бросила девушка, набирая в ладони воду и умываясь, пытаясь смыть кровь с кожи. Пожалуй, если она вернется в имение промокшей, будет меньше вопросов, чем если она вернется вся в крови, пусть в большей мере не ее, но тем не менее.       Когда за ее спиной послышался всплеск, Ксеофан напряглась и замерла, прислушиваясь, но не оборачиваясь. Она была уверена, что Аято уйдет, а не последует за ней. Когда его рука коснулась ее спины, поднимаясь от ее лопаток к шее и выше, пока пальцы не зарылись в ее волосы, по спине прошли мурашки. Камисато без излишней грубости, но с долей власти потянул ее назад, заставив откинуть голову на его плечо, взглянул на нее сверху вниз. — Оружие, значит? — темнеющая синева и сталь в голосе заставили Ксеофан вздрогнуть, но пока не пытаться вырваться из чужой хватки, которая ничуть не слабела. Она не знала, сколько они простояли, пока он просто гипнотизировал ее взглядом, прежде чем все же отвел его в сторону, перемещая свою ладонь с ее волос на плечо. — Что ж, может и так. Но никому не придет в голову портить коллекционные вещи в схватках, для этого есть более дешевые варианты. Если бы я разбрасывался ценными активами, как ты выразилась, у клана Камисато не было бы ни шанса в противостояниях другим, когда предыдущий глава умер. Ты не нужна мне мертвой, — тихий голос не вызывал ни грамма спокойствия, скорее, желание уйти от чужих прикосновений, но Аято лишь крепче прижался к ее спине, утыкаясь носом в ее плечо и мягко проходясь вдоль шеи.       Он никогда не рассматривал его привязанность в качестве любовной. Нет, это вряд ли. Их встречи были слишком редкими, чтобы чувства могли возникнуть, но раз за разом ему открывались новые грани, пока он не понял, что в его игре она была бы такой же идеальной фигурой на шахматной доске, как и Тома. Что она бы также не привлекала к себе слишком много внимания, решая поставленные задачи. Но чем больше времени она находилась вдали от него, тем больше что-то темное закручивалось внутри.       Его. Только его.       В независимости от того, были это интересные вещи или люди, он просто хотел обладать ими. Не его вина, что она оказалась желаема им и подвернулась возможность присвоить очередной интерес себе. Она и впрямь не согревала его постель, но теперь он не видел причин не добавить ей больше граней использования, чем раньше. Раз даже она не характеризует себя, как полноправного человека, с чего бы ему бороться со своими демонами?       Когда ее разворачивают и прижимаются губами к ее, Ксеофан лишь распахивает шире глаза, теряясь. В ее жизни практически не было ласки, чтобы знать, как вести себя в такие мгновения, так что она просто растерялась. Когда на фоне загромыхали пущенные фейерверки, она уперлась ладонями в чужую грудь, но ее лишь притянули за талию ближе, углубляя поцелуй, пока кислорода не стало недостаточно. — Меня начинает смущать твоя яростная тяга к саморазрушению: я теряюсь в догадках, как продлить твою жизнь, — шепчет в ее губы Аято, прикрывая глаза и после прижимаясь лбом к ее, пока Ксеофан стояла, затаив дыхание. Несмотря на то, как ее действия выглядели со стороны, она бы не смогла сказать, что лезет в петлю, скорее, наоборот. Что бы она не делала с детства, это всегда так или иначе было ради выживания, даже если, откровенно говоря, это не имело никакого смысла. Она просто хотела жить, и плевать, какой будет эта жизнь. — Кажется, мне пора уделить время жене, — несмотря на то, что Камисато не открыл глаза, одна из его рук медленно спустилась с талии на ее бедро, несильно, но ощутимо сжав его...       ...К моменту возвращения в имение, мужчина определенно потерял всякое терпение, даже проигнорировав удивленный взгляд Томы, который не ждал их возвращения так рано, тем более — в таком виде. Когда они рухнули на постель, Аято припал губами к царапине, дразня потревоженную кожу и слизывая мелкие капли крови, кажется, лишь больше зверея. Ксеофан молчала, опасаясь выпускать из рук поводья собственного контроля, в конце концов, самые яркие эмоции всегда были самыми разрушительными. Но бороться с собой мешали чужие губы и горячее дыхание, опаляющее обнаженную кожу, пока Аято методично избавлялся от ее одежды, задерживая внимание на немалом числе шрамов и проводя пальцами по выжженному клейму, заставив Ксеофан вздрогнуть и впиться ногтями в ладони. — Впервые вижу тебя без бинтов, — задумчиво шепчет Камисато, собираясь вернуться к своим исследованиям губами, но его прерывают: — Кажется, удел любых господинов принимать ласки, а не отдавать их, — приподнимаясь на локтях, тихо бросает Ксеофан, пытаясь скрыть дрожь пальцев, сильнее впившись ногтями в ладони. Плевать, если она обнаженная: дело не в стыде или смущении, просто быть инструментом в чужих руках было понятно и привычно, а вот такое положение вещей, как сейчас, разрушало ее мир, благодаря которому она выживала. Плевать, что она понятия не имела, что нужно было делать, главное избавиться от чужих ухаживаний, а там ее направят в правильном направлении, если потребуется. Однако ее замечание вызвало лишь веселую усмешку и едва заметное прищуривание глаз. Камисато надавил ладонью ей на грудную клетку, заставляя вернуться на подушки, из-за чего девушка кратко выдохнула и тыльной стороной ладони прикрыла себе глаза, сжимая губы в тонкую линию, когда мужчина коснулся губами ее клейма. Было странно, но вполне терпимо. — Тебе не стоит меня бояться, я бережно отношусь ко всем, кто принадлежит мне, — шепчет ей в кожу Камисато, и Ксеофан даже думает огрызнуться и ответить, что испытываемые ею эмоции далеки от страха. Просто ей необходимо перестроиться, потому что она не может себе позволить такое удовольствие, как привязанность. Для таких, как она, любые связи с другими людьми были верной смертью. Она итак балансирует на грани, до конца не осознавая, в чем вообще смысл продолжать трепыхаться. Достаточно вспомнить, что сегодня она подставила под удар собственную шею, и будь ее противник более опытным или беспринципным, и головы лишилась бы она.       От мрачных мыслей, болтающихся на периферии сознания, отвлекают губы мужчины, скользящие по ее коже и оставляющие россыпь поцелуев рядом с каждым шрамом на бледной коже. Это вызывает мурашки, из-за чего шанс возникновения желания убрать руки от лица значительно падает. Какой бы беспорядочной не была ее жизнь, но в попытках выжить у нее не было времени на построение отношений или даже элементарного удовлетворения плотских потребностей. Относительно мирный период в ее жизни настал только с возвращением в Ли Юэ, но ее достаточно активно эксплуатировала Е Лань, чтобы не думать о чем-то, кроме банального отдыха. Да и хроническое недоверие не способствовало нахождению кого-либо на ночь. В конце концов, ее период юности, когда могли буйствовать гормоны, прошел в достаточно жестоком окружении, чтобы заниматься более полезными для выживания делами, чем секс. Полагаться на чью-то защиту, расплачиваясь телом, было достаточно глупо среди тех, чей кодекс чести претерпевал десятки изменений ежедневно. Так что она потратила свою активность на неустанные попытки улучшить свои физические способности, раз элементальными ее судьба обделила.       Аято перевернул ее на живот, мягко давя на плечи, заставляя полностью опуститься грудью на подушки, в то время, как руками он настойчиво приподнял ее бедра, заставляя немного выгнуть спину. И такое положение нравилось Ксеофан больше — избавляло от вероятности встречи взглядов. Она итак чувствовала себя достаточно уязвимой, чтобы встречаться с потемневшими от переизбытка эмоций глазами мужчины.       Камисато плавно провел ребром ладони от шеи до копчика вдоль позвоночника, после чего ласково стал разминать и поглаживать плечи, спускаясь к лопаткам, проходясь по бокам и талии, в то время, как его губы продолжали беспорядочно бродить по ее коже. Это помогало немного расслабиться и отпустить себя, просто отдаваясь ощущениям и отключая разум. Когда пальцы мягко скользнули ей на живот, поднимаясь до груди и нежно потирая соски, Ксеофан вздрогнула, но промолчала. По крайней мере, вдохи и звуки, срывающиеся с ее уст, она еще была способна контролировать. И пусть это не очень понравилось Аято, он промолчал, продолжив свои вполне действенные попытки расслабить чужое тело. Осыпал легкими поцелуями шею и плечи, в то время, как ладонь спускалась от груди по животу, пробегаясь пальцами по мелким и не очень шрамам, пока не легла теплом на лобок и не заскользила ниже. Стоило его пальцам начать нежно массировать ее клитор, и Ксеофан пришлось приложить все моральные силы, чтобы не свести ноги. — Ты совсем не похож на нежного человека, так может хватит прелюдий? — промычала в подушку Чжао, игнорируя учащенное сердцебиение и явно закручивающийся узел внизу живота. Ее замечание заставило мужчину на миг прерваться, чтобы в следующую минуту прижаться всем телом к ее спине, давая немного прочувствовать тяжесть его тела, а его губы скользнули по ее мочке, пока он шептал: — У меня нет ни малейшего желания делать тебе больно. Все, что принадлежит мне, заслуживает бережного обращения, — она теряется в догадках, обжигают ее его слова или горячее дыхание, но она не готова зацикливаться на столь опасных мыслях и, наконец, полностью расслабляется. В любом случае, нет смысла продолжать терзать себя опасениями и ждать с замиранием сердца продолжения. О случившемся можно будет подумать завтра, а сейчас она достаточно устала, чтобы и впрямь просто принимать чужие ласки, раз ее так щедро готовы ими осыпать.       Пока пальцы одной руки играют с клитором, мужчина приподнимается, чтобы освободить вторую руку и достать из внутреннего кармана пиджака стеклянную баночку со специальным маслом. Сначала Ксеофан чувствует цветочный запах, наполнивший спальню, а затем — скользкие в масле пальцы, которые мягко проникли внутрь, заставляя непроизвольно напрячься. Движения Аято были размеренными, он определенно никуда не торопился и был достаточно умелым любовником, чтобы Чжао чувствовала себя хорошо. Это удивляло, потому что она видела в главе клана Камисато достаточно властного человека, чтобы предположить, что тот предпочтет делать все в постели сам, а не получать ласку от нее. Он что-то шептал ей, но Ксеофан достаточно сосредоточилась на ощущениях, чтобы относиться к его словам, как к фоновому шуму, а может, у нее просто слишком громко стучало в ушах, чтобы разбирать чужие реплики. Но они действительно успокаивали, равно как и россыпь поцелуев и влажные узоры от языка на лопатках и шее, чтобы процесс растяжки прошел для нее достаточно легко и незаметно.       Когда Чжао окончательно расслабилась в его руках, Аято улыбнулся и вынул пальцы, наконец решив избавиться от собственной одежды, которая уже начала доставлять изрядный дискомфорт. Он приобнял Ксеофан за плечи и потянул на себя, заставив тут присесть и прижаться спиной к его груди, откинув голову на его плечо. На покрасневшей головке изрядно возбужденного члена проступили капли предэякулята, и, когда Аято вылил себе на свободную ладонь еще масла, проходясь ею по собственной плоти, с его губ слетел тихий стон, после чего он повернул голову Ксеофан чуть набок и поцеловал ее, начиная плавно входить и придерживая свою супругу одной рукой за бедро. Чжао тихо замычала в поцелуй, немного дрожа и впиваясь ногтями в предплечья Камисато, но чужие губы и язык и впрямь успокаивали, позволяя легче принимать горячую плоть. Когда Аято все же оторвался от нее, Ксеофан глубоко и часто задышала, приоткрывая рот и прикрывая глаза. — Не слишком ли странная поза для первого супружеского раза? — на выдохе уточнила Ксеофан, кусая губы, когда мужчина плавно приподнял ее бедра, чтобы в следующее мгновение толкнуться внутрь. — В самый раз, — не избавляясь от привычной улыбки, бросил Камисато, блуждая губами по открытой шее и вполне уверенно управляя своими движениями. К удивлению девушки, он не оставлял на ее коже следов от укусов, просто скользил губами, языком, утыкался носом в ее затылок, оставляя место только ласкам, что сильно расходилось с тем образом, который придумала Чжао. Но она не могла бы оспорить тот факт, что его действия были ей приятны, что такие мимолетные мгновения нежности и ласки настолько сильно шли вразрез всей ее жизни, что оставляли куда более глубокие следы в ее памяти, чем любые жестокие и болезненные события. Пожалуй, пусть она и была полезным инструментом в его руках, он был одним из лучших хозяев, как бы двояко это не звучало. Впрочем, сейчас ее мысли были заняты совсем не этим.       Ксеофан давно лишилась стыда или стеснения, но старые привычки быть тихой влияли даже в такие моменты. С ее уст практически не срывались стоны, лишь часто вздымающаяся грудная клетка и дрожащие полуприкрытые ресницы выдавали ее, но, кажется, это совершенно не смущало Аято. Пожалуй, ему даже нравилось шептать ей хриплым голосом обещания того, что они опробуют и наблюдать за тем, как реагирует ее тело: как проходят мурашки по обнаженной коже, как перехватывает на мгновение ее дыхание, как она облизывает пересохшие губы и как смотрит на него из-под полуопущенных ресниц, явно не всегда в полной мере осознавая все, что он произносил. Она была отзывчивой в его руках, пластичной и гибкой, и ему нравилось прижимать ее к своей груди, увеличивать темп, чтобы в какой-то момент замедлиться и сорвать с искусанных губ разочарованный выдох. Но как бы ему не нравилось ее дразнить, Камисато тоже был не железным, а продолжать изводить их обоих не хотелось. Поэтому он не стал повторно замедлять темп, когда почувствовал приближение оргазма, лишь спустился пальцами к клитору, начиная ласкать тот круговыми движениями, чтобы подвести Ксеофан к краю до того, как он сам достигнет его. У Чжао на миг потемнело перед глазами, а в следующие секунды она почувствовала, как внутри разливается толчками горячее семя, стекая по бедрам, когда Аято начал медленно выходить, крепче обычного прижав ее к себе и уткнувшись носом в ее макушку.       Когда они оба упали на постель, Ксеофан прикрыла глаза, ощущая накатывающую усталость и сонливость, но даже это не останавливало мысли о последствиях выходки Аято. — Это было безответственно, — повернув голову к мужчине, бросила она, чувствуя, как ее мышцы еще непроизвольно напрягаются, выталкивая семя. — Мы женаты, так что это в любом случае рано или поздно произошло бы, — усмехнувшись, ответил Аято, скрывая озорной блеск в глазах за полуопущенными ресницами. Он мягко прошелся пальцами по образовавшейся корочке на царапине, которую оставили на шее Ксеофан, опустив взгляд с ее лица. — К тому же, может хотя бы это заставит тебя ценить свою жизнь немного больше. Будет досадно искать себе новую супругу, когда ты так хорошо зарекомендовала себя, — проигнорировав чужое нахмурившееся лицо, Аято тихо засмеялся, и заткнул собирающееся вырваться возражение поцелуем, намереваясь отложить дела в первой половине следующего дня, о чем он непременно сообщит Томе.       Конечно, как только освободится.