Переростки

Рана над левым виском — змеящийся кровянистой рыжиной зигзаг. Волосы — неровные огрызки сахарной ваты. Кривые края лилового синяка и открытость голой кожи, наверняка постарались в больнице, оказывая первую помощь. Выбрили неровно, тоже какой-то эпилептической лесенкой, будто дрожащими с бодуна руками. Старые бинты — несвежая сухость марли, оседающее в глубине горла скрежещущее ощущение антисептика и ржавого металла. Коджиро разматывает их аккуратно, трепетно. Последний слой отлепляется апатично, с задержкой, с усилием через сопротивляющуюся волю — как бы так сделать, чтоб не больно. Каору и бровью не ведет. Ну да, наверное, присохшая повязка — верх мягкой деликатности после прикладной адамотерапии: доской по лицу. Тюбик с мазью — зеленый с серебристым, мятый, ни дать ни взять — мертвоглазая щука. Коджиро уже готовится выдавить гель на пальцы, когда Каору останавливает его неожиданно цепким, звериным движением. — Погоди, — говорит он хрипло. Он в прошедшие сорок восемь часов вообще мало говорил, чаще думал, отведя темнеющий взгляд в куда-то между горизонтом событий и пустотой, так что Коджиро от удивления вздрагивает. Он сидит на пустом соленом берегу с удочкой, но то ли наживка не та, то ли рыба вся издохла. Море отчего-то масляно-бензиновое, синее, малиновое, а между химозной яркостью оттенков — отражение рассвета. Бледно-розовое, задыхающееся. — Я хочу, чтобы ты побрил мне висок. Сил нет видеть эту ужасную проплешину, она как неаккуратное пятно на чистом листе. Прохлада чужой ладони вокруг собственного запястья — заземляет. — И поэтому ты предлагаешь мне увеличить размеры условного пятна до половины листа, я правильно понял? — Я предлагаю тебе сотворить искусство. Если ты способен на это, конечно. Шпилька — колючая, однако скорее по инерции. Массажный коврик: не то что бы приятно, но полезно, хотя это ложь и провокация: приятно, еще как. Привычно. Лучше молчания. Коджиро смешливо хмыкает. Волосы все еще пахнут лекарствами и спиртом, и Коджиро может чувствовать этот резкий, синтетический запах, когда поднимает пряди с левой стороны наверх, зачесывает их направо вздымающимися волнами, смотрит въедливо и вдумчиво. Разведенными в ножницы пальцами будто бы на пробу режет там, куда не дотянулись врачебные грабли. Мягко, плюшево, по-нарошку, а разошедшаяся кожа над черепом — просто переводная татуировка; сливовая ссадина, уходящая к уху изменчивостью прилива — аквагрим. И им обоим по тринадцать, и Сакураяшики-кун прозаично и обыденно подрался с хулиганом, который пытался отобрать у Коджиро бенто. Или упал с дерева. И никаких трагедий. Растянутая домашняя футболка Коджиро на Каору — романтическое клише. Бирюзовая заколка, удерживающие буйные пряди на затылке — кит. Их слитное отражение в зеркале — неприлично усталое, но за закрытыми дверьми можно все. Ножницы в руках Коджиро — трясутся. Они щелкают голодным клювом, торопливо пожирая сахарноватные клоки вокруг рубца, и хулиган, отжавший у Коджиро бенто, внезапно оказывается тем еще сладкоежкой. Дуга — на четверть теменной кости. Локоны беззвучно падают на пол. Жужжание машинки разбавляет скупую тишину. Каору снова плутает где-то в тугих переплетениях своих мыслей, и Коджиро надеется, что все, что он слышал про терапевтический эффект смены прически — правда. — Неплохо, — подводит итог Каору, разглядывая себя в зеркале. Пальцы касаются лысого виска осторожно, пугливо, — не то что бы я планировал экспериментировать с имиджем, но… я думал, будет хуже. — Волосы — не зубы, — пытается рассмеяться Коджиро, — отрастут. Волосы отрастут, царапины затянутся, с переломом они тоже-как нибудь справятся. Каору улыбается в его с Коджиро отражение, и Коджиро ловит эту улыбку каждым своим атомом.