Переростки

— «Сага о Волкодаве», часть шестая? — спрашивает Нанджо-кун удивленно, а потом заявляет восторженно, с придыханием, — ну и трэш ты читаешь! Сакураяшики чувствует, как уши краснеют. Он ни с чем не перепутает это колючее тепло, расползающееся от висков, и его бесит, бесит-бесит-бесит, ну кто просил заглядывать, подсматривать, перегибаясь через плечо, Нанджо-кун, гребаный ты отаку без капли самоуважения, это — седьмой уровень постметаиронии, а не то, что ты подумал! — Я… просто взял первую попавшуюся книгу в библиотеке! — говорит он чуть более агрессивно, чем нужно. Прикусывает язык. Резким движением откидывает волосы назад, ничего, мол, такого. Особенного. — Значит, у тебя хорошее чутье, Каору. Нанджо-кун улыбается, как отшибленный. Он всегда улыбается, как отшибленный, чисто на взгляд Сакураяшики, ну не может быть, чтобы школьник, у которого впереди экзамены и поступление, смеялся так радостно и безмятежно, еще и каждому встречному в лицо. Прямо перед салатом Сакураяшики, бесстыдник. Сам Сакураяшики обычно скорее раздраженно скалится. Постметаирония, сечете? Не потому что он стрессует из-за экзаменов, нет конечно. Он же не ботан. И вовсе не он тут читает в лучших традициях ромкомов под раскидистым кипарисом плохое, хреновое ботанское фэнтези. Нанджо-кун безмятежно продолжает: — «Сага о Волкодаве» — шедевр абсурда, а шестая часть, не вошедшая в основную серию — и вовсе самородок. Мастер намеков Коджиро Нанджо-кун, двукратный призер чемпионата мира по беспалеву, так бы и сказал — в какие интересные библиотеки ты ходишь, что на полках с бестселлерами через один томик стоят лимитки конченого сюрреализма с завальным рейтингом. А отведи меня тоже в эту легендарную библиотеку, я так же хочу. Сакураяшики с радостью ловит лицом брошенную ехидным жестом метафорическую перчатку. — Когда шестая часть вышла, «Сага» уже получила официальное завершение, и новая книга была пропитана торжеством постметаиронии, — какое же шикарное слово, — до корешка обложки. Полностью переписанная концовка, с треском выломленная четвертая и пятая стена, хтоническая безнадега, трость из моржового хуя, аллюзии на Первую Мировую и отборнейший туалетный юмор… книгу раскритиковали еще на этапе подписания договора, так что было принято решение выпустить ее ограниченным тиражом, без громкого названия серии, привлекающего рядового покупателя. Большая часть массы просто не поняла бы ее, — Сакураяшики глядит с превосходством, — ну, а ценители признали бы руку мастера и в инструкции к освежителю воздуха, им подсказки не нужны. — А я думал, ты читаешь только туториалы по трюкам на доске и тексты песен американских анархистов. И инструкции к освежителю воздуха. — Просто ты пришел всего полтора года назад, — шипит Сакураяшики, — вот и не понимаешь. А плохое фэнтези — тонкое искусство, в сравнении с которым «Ведьмак» смиренно курит в сторонке. — Не понимаю чего? — Забей. Меньше знаешь — крепче спишь. Нанджо-кун пришел всего полтора года назад и не знает, что Сакураяшики в восемь лет читал сложные тексты на камбуне¹, а в десять за вечер выучил «Вересковый мед» Стивенсона. В семнадцать Сакураяшики неистово бунтует: прогуливает уроки, ошиваясь на траке, на крыше или в тату-мастерской и набивая партаки всем желающим, тайком читает редкостный ширпотреб, выскребая из горла вкус экзистенциальной тоски Сартра и Акутагавы, носит линзы вместо очков с толстыми стеклами, делает вид, что впервые слышит про Гомера, лепит на ссадины детские цветные пластыри и вместе с Адамом мечтает поступить в Токио, свалить, вырваться из родного городка, как из старой сухой шелухи. Он трижды прокалывает себе уши швейной иглой, приложив к обратной стороне мочки дольку яблока, и идет в салон, чтобы всадить два лабретта в угол левой губы и кольцо септума в носовую перегородку. Он демонстративно не водится с милашкой Нанджо-куном в школе и со скуки жарко целуется с ним под ободранным навесом старого тента на берегу моря, купается ночью нагишом, бесстыдно трогает его под тканью форменных клетчатых брюк. Нанджо-кун вспыхивает и что-то неразборчиво мычит, Адам одобрительно свистит, и Сакураяшики предлагает ему присоединиться. — Самовыражение — не всегда на радость жадным глазам публики. Проявить во всей полноте свою сущность — вот для чего мы живем². Для самих себя. Сакураяшики хохочет и уходит быстрее, чем падает с нижней ветки желтеющий лист. — С тобой приятно болтать, Каору, — кричит ему вдогонку Нанджо-кун со всепрощающей добротой, — когда ты не язвишь и не ругаешься. Когда рассказываешь о том, что тебе интересно. Сакураяшики крепче сжимает «Сагу о Волкодаве» в неестественно подрагивающих пальцах и борется с желанием обернуться. Скоро он уедет в Токио. Непременно уедет, обязательно вместе с Адамом, и больше никто не назовет его Каору вот так.