Темные искусства

Солнечный свет уже полчаса как завис в середине камеры, образуя решетчатый квадратик на грязном полу. На краю квадрата, в правом нижнем углу, застыла муха, греющаяся в теплых летних лучах. Анатолий Петрович спустил ноги с металлической кровати, издавшей пронзительный скрип и потёр руками заросшие черной грубой щетиной щеки. Сбежавший вниз серебряный широкий обруч чуть сдавил предплечье, и Анатолий Петрович уже в сотый раз за последние сутки бросил взгляд на выгравированные на исщербленном временем металле символы. Из-за них в теле чувствовалась жуткая слабость, словно он не ел уже неделю или больше. Снаружи послышались шаги, открылось маленькое окошко с массивной металлической двери, в камеру заглянули молодое, почти мальчишеское личико, обвело карими глазами камеру и захлопнуло окошко. Через секунду в замочной скважине застучал ключ, послышался звук отпираемого затвора. — Лицом к стене, руки за голову, — мальчишка пытался выглядеть сурово, но даже невооружённым взглядом было видно, как у него трясутся колени и вибрирует голос. Мужчина встал с постели, вспугнув и муху, и мальца, который вскинул руку с перстнем. На его пальцах заплясали жёлтые искры, но Анатолий Петрович лишь проследил за взлетающими насекомым, которые ударилось о мутное пыльное стекло и снова затихло. — Шевелись! И без фокусов, — Анатолий Петрович исполнил все указания, хоть держать руки на уровне головы было и сложновато, — Елена Владимировна, куда его? — Оставь нас, — прожвучал холодный женский голос, от которого Анатолия Петровича несколько передёрнуло. Руки уже зарплат и начали ныть, но неповиновение грозило разрядом тока в спину, а в этом мало было приятного, — когда будет нужно, я позову. Свободен. — Есть! — парень отсалютовал женщине, которая вошла в камеру, цокая каблуками на дорогих туфлях, а потом утопал в сторожку. Елена Владимировна махнула рукой у себя над головой, на уши опустилась мягкая тишина — заглушающий полог. Анатолий Петрович опустил руки, тяжело выдыхая, и начал разминать затёкшие плечи. Женщина же стояла у выхода, рассматривая некогда великого некроманта своего времени. За прошедшие две недели, что прошли с момента его заключения он изменился так сильно, что Елена, войдя в камеру, узнала его совсем не сразу. Раньше Анатолий Серебряников пленял женский поворотом широких плеч, горделивой осанкой и хитрым взглядом из-под широких черных бровей. С годами он становился только лучше: виски его тронула серебристая седина, а серые глаза источали из себя глубокую задумчивость и мудрость. — Не знал, не знал, Елена Владимировна, что тебя к бунтовщику принесет. Передай горячий привет мужу и председателю Совета Архипову. Можешь ещё и судье моему передать, да не забудь, что на том свете ему это ой как аукнется позже. — Прекрати поясничать, Серебряников, ты сейчас не в том положении, чтобы сыпать остротами! — Анатолий Петрович усмехнулся, усаживаясь обратно на кровать. Уж кого, а Литвинову он точно не боялся, пусть даже она и занимала место заместителя Архипова, — вполне возможно, что я твой последний шанс на нормальную жизнь! На жизнь вообще! Ты слышал приговор: тебя казнят сегодня вечером! Голос Елены оборвался на высокой истеричной ноте, женщина замолчала, тяжело вздыхая, и уронила лицо в ладони. Анатолий усмехнулся: даже мужа на окне уже знала, что Серебряникову светит казнь. Так что для него это не было чем-то удивительным. — И что же? — Я могу вытащить тебя отсюда хоть сейчас. Тебе просто нужно сказать «да» и я введу тебя через две минуты. Ты должен согласиться: мы будем жить вместе, будем растить нашего ребенка… — Да никогда этому не бывать! У меня есть жена и есть чудесная дочь! А ты прикидываешься этим ребенком, да и то лишь потому, что не смогла сделать то, что сделала Женя! Елена содрогнулась, услышав этот крик, после чего мужчина отвернулся в сторону, демонстрируя свежий синяк на скале. Женщина отшагнула назад, стук каблуков показался слишком громким, но сработал больше как детонатор. Литвинова побледнела от ярости, сжимая в кулаке край дорогого приталенного черного пиджака, несколько раз вдохнула поглубже и прошипела: — Твоя обожаемая Женя свихнулась несколько лет назад, а дочка растет ничтожеством! Кто такая твоя Женя?! Никому неизвестная лекарша, с таким слабым даром, что ее оставили в Академии только из жалости! Я всегда была лучше нее! Всегда! Но нет, ты умудрился выбрать ее, а не меня! Стрельцова всегда была и останется лишь никчёмным бытовым магом! Такого стерпеть Анатолий Петрович не мог. Свою жену он горячо любил даже спустя двадцать лет как они поженились и никому не мог позволить ее оскорблять. В ногах и руках на мгновение вспыхнула искра силы, полыхнула пламенем ненависть к этой женщине, что сейчас, когда его семья лежит в руинах, а сам он фактически труп, продолжает настаивать на том, что он должен бросить любимую жену и дочку, чтобы… Об этом было мерзко думать. Пальцы вцепились в лацканы женского пиджака, Литвинова заражала руками, сбрасывая полог тишины и закричала, ударившись о каменную стену затылком. Если бы не объемный пучок она бы точно разбила голову о бетон. — Не смей даже имени ее произносить! В отличии от тебя, ей никогда в жизни не приходилось подсыпать мне приворотные порошки! Анатолия Петровича грубо отодрали от тщедушного женского тела, которое истошно вопили от страха. Даже лишив его перстня и нацепив на руку браслет, блокирующий его магический дар, Елена умудрялась боятся его. Не зря, впрочем; даже несмотря на то, что за время содержания Анатолий сильно ослаб и остался без магической поддержки, он наводил ужас одним взглядом. Литвинова поправляла смятый пиджак, лицо ее было мертвенно-бледным, а глаза испуганно бегали из стороны в сторону, будто она пыталась придумать логичную причину, почему охрана нашла ее в таком положении. — Елена Владимировна, с вами все… — Я в порядке, Артеменко. Серебряников, сегодня я добрая, несмотря на то, что ты вытворяешь. Всего одно слово и я выпущу тебя… — Лучше уж плаха, Елена Владимировна. О дочери моей есть кому позаботиться и будь уверена, госпожа заместитель, она куда сильнее, чем я, — один из державших Серебряникова мужчин грубо пихнуть его в затылок, обрывая его слова. Литвинова взбешённо обернула пиджак и вышла из камеры. Спустя минуту ее покинула и охрана, которая оставила избитого мужчину на грязном полу. Солнечный квадрат сместился к стене, муха гулко жужжала, пытаясь пробиться через пыльное стекло наружу. *** Голова все ещё кружилась, когда солнечный квадрат налился красным цветом и уполз на самую стену. Измученная бесплодными попытками выбраться из душной маленькой камеры туда, где была свобода и лёгкий ветерок, колыхавший листья на деревьях, затихла муха. Анатолий Петрович лежал на кровати, заложив руку под голову и тщательно перебирал в памяти все, что было в его жизни. Он вспоминал свои первые дни в Магической Академии, встречу с Женей Стрельцовой, тогда мечтавшей не о муже — некроманта, одном из сильнейших на памяти людей, а просто о том, чтобы хорошо закончить Академию и поступить в Лечебный корпус, их свадьбу и рождение дочери. Кира всегда была особенной для своего отца и сейчас шла по его стопам — развивала мощный талант некроманта. Хотя, после того, что сделал ее отец вряд ли его наследнице дадут развить полную силу. За дверью явно завозились, застучал в замке ключ, дверь распахнулась. Анатолий перевел взгляд с кроваво-красного квадрата на серой от пыли беленой стене. На пороге стоял его молодой охранник Артеменко, а за его спиной маячила Кира — бледная, с лихорадочно бегающим взглядом. Парень явно был от нее в восторге: это явно было видно по сияющим глазам и чуть заметному румянца на щеках. — Проходите, — еле слышно произнес охранник, девушка в два больших шага пересекла небольшую камеру и рухнула на колени перед железной кроватью, — у вас десять минут… Он не ушел, просто спрятался за стеной, пока Кира сидела перед кроватью Анатолия, сжимая челюсть, чтобы не расплакаться. Она обещала отцу быть сильной и уж точно не плакать. — Доченька, ты так выросла, — мужчина взял Кирк за руку, накрыв ее ладони своей большой рукой, растянул сухие потрескавшиеся губы в улыбке, — как там мама? С ней и с тобой все хорошо? — Да, она… Она в порядке. После обысков они приходили допрашивать ее, но… После этого стало хуже, но сейчас все хорошо. — А ты, Кира? — Меня тоже спрашивали, но я и так ничего не знаю. — Прости меня. Я знал, что такое может произойти, но тогда я думал о другом… — Не извиняйся, ты делал то, что считал правильным, — девушка глубоко вздохнула и опустила лицо, целуя отцовскую руку. Слезы сами собой полились из глаз, плечи девушки задрожали. Анатолий Петрович хотел бы успокоить дочь, но понимал, что этого не выйдет. За последние два месяца, что его держали то в одной, то в другой тюрьме, его дочь несколько раз вызывали на допросы, пытаясь узнать, что ей мог рассказать Анатолий Петрович. Даже если бы Кира и знала что-нибудь, она бы в любом случае не стала свидетельствовать против отца. Мужчине оставалось лишь смотреть на подрагивающие плечи дочери и бессильно сжимать ее маленькие узкие ладони. — Концерт окончен! — молодой охранник снова возник в дверях, прокручивая на указательном пальце блестящие серебристым металлом наручники с черными символами, — посетители на выход Анатолий Петрович с большим трудом поднялся с кровати. Кира помогла ему, поддерживая за плечи. Слабые пальцы еле наладили на правой руке обручальное кольцо — тонкий обруч с косыми полосами, выдавленными в металле. Серебро красным бликом отразило закатное солнце, бросившие луч прямо на блестящую поверхность. — Возьми, не хочу, чтобы оно досталось местным стервятникам, — слабая улыбка растянула сухие потрескавшиеся губы Анатолия Петровича, когда он вкладывал кольцо в похолодевшую ладонь дочери, — и не вешай нос, Кира. Ты — дочь одного из величайших темных волшебников, который пытался сделать наш мир чуточку лучше. В твоих венах течет не только кровь древнего рода некромантов, но и светлая кровь. Не сердись на меня, хорошо? — Нет, пап, что ты, — Кира равно выдохнула, вытирая мокрые щеки и покрасневшие глаза тыльной стороной ладоней, — я никогда бы не стала… — Время! Просьба покинуть заключённого, — девушка выдохнула сквозь сжатые зубы, бросая на паренька испепеляющий взгляд, отчего он осекся и отшатнулся назад, звякнув наручниками, — дольше не положено… Его нужно увести… — Иди, Кира, меня уже явно заждались, — смотря на то, как дочь кивает, не глядя на него, Анатолий Петрович поднялся и позволил надсмотрщику заковать свои руки, — поцелуй маму за меня. — Обязательно, пап. В маленьком тесном тюремном дворике уже собралась благодатная публика: члены Совета, во главе с Кириллом Архиповым, Елена Литвинова, взирающая на Анатолия Серебряникова, как на мусорную кучу у своих ног, из крошечных окон выглядывали лица осуждённых, выкрикивающую слова позора Совету и поддержки Серебряникову. Кира остановилась у выхода, прокручивая на большом пальце правой руки отцовское кольцо — даже так оно было ей великовата. — Серебряников Анатолий Петрович, вас обвиняют в подстрекательстве и свержению Магического Совета, поднятию многочисленных мятежей и убийствах светлых магов. Судом Совета вам присуждена высшая мера наказания — смертная казнь, путем умервщления магическими силами. У вас есть последнее слово? Мужчина свободно вздохнул, будто после зачитывания приговора у него с души свалился камень. Он обвел взглядом членов Магического Совета, задержав его на Елене Владимировне, которая поспешно отвернулась, потом бросил взгляд на запад, где пылающий огненный шар багрового цвета садится в кроваво-красные кучевые облака, а после обернулся на дочь. Больше она не плакала, на губах ее красовалась слабая улыбка, словно Кира пыталась приободрить отца. Что для некроманта есть смерть? Всего лишь невидимая грань, отделяющая один мир от другого. — Сегодня великолепный день, чтобы умереть, — пожав плечами, произнес мужчина и улыбнулся. Архипов переглянулся с Литвиновой, Елена отвернулась, кривя лицо, а Кирилл кивнул головой. Яркая вспышка на миг ослепила Киру, она зажмурилась, сжимая руку с кольцом в кулак, и услышала, как тело отца свалилось с шумом на землю. Все было закончено.