365 дней тоски.

День первый. Наш удивительно свинцовый город, отражающийся тенью на небесах, сковал лёд. Улицы, словно покрытые тонким слоем лубриканта, отражают любой заблудившийся луч. Люди проверяют на прочность свои тазовые, берцовые, лучевую и локтевую кости… Спешка… Спешка судорогой сводит мысли жителей, которые проталкиваются, подобно червям, по тонким тоннелям узких проходов общественного транспорта… И существуют, подобно муравьям, в тесной колонии. День второй. Гнетущее утро. Запотевшее от скопления горячих тел и дыханий окно. Засаленная, немного слезшая со своего места наклейка с надписью: «Во избежание падения, держитесь за поручни». Сквозь коматозное состояние мозга пробивается мысль: «Во избежание падения надо держаться за плечо…» И тут же ощущение, словно грязный, измазанный в жизнедеятельности ботинок врезается в мягкую эссенцию личного. И осознание — «поручни надежнее человеческого плеча». День третий. Турист — как аксиома существования. Пришёл, побыл и отчалил в направлении судьбы. Вдоль персональной нити, которую тщательно сплели Нона, Децима и Морта… Клото, Лахесис и Атропос. Следуя по уже предназначенному маршруту, как и прочие, наблюдаю чудеса света и тайны ночи. Оставляю отметки в виде зарубок — шрамов на своём теле, на своей душе — и продолжаю двигаться навстречу одному, известному с момента появления мира, факту — исчезновение неизбежно. День четвертый. «Всего лишь грязь», — то, о чем я подумал, увидев себя в зеркале. «Всего лишь грязь», — отдалось каким-то странным, отчуждённым эхом в мыслях, и я понял, что не вижу своего отражения, а вижу лишь то, что видят многие, когда смотрят на меня. — Всего лишь грязь, — повторил я шёпотом и закончил свою мысль следующими словами: — Вот, чем является человечество, если смотреть на него со стороны. День пятый. Запах уксуса утром — не то, что хочется почувствовать в душной камере общественного транспорта, и это не то, чем должно пахнуть от дорогой, черной женской шубы. И, казалось бы, встретить так называемого «vagabond» в похожей ситуации было бы более мерзко, но этот едкий, кисло-сладкий запах, ударивший в нос похмельного организма, был хуже нашатыря и моментально уничтожил всю романтику легкого вечернего отдыха со вкусом белого вина и сыра. И у меня остались: холодное утро, легкое похмелье и воспоминание о пропахшей уксусом, чёрной женской шубе. День шестой. Картонный футляр — хранилище человека с комплектацией из комплексов, взглядов, привычек, мыслей, знаний, воспоминаний, фобий, хобби, музыки, стиля, аксессуаров, внешности, электроники, жилища, автомобиля, работы, коллектива, любовников, политики, веры… Картонный футляр — бесконечная матрёшка, в которую можно уместить весь мир. Картонный футляр — будет выброшен, сожжен, потерян, забыт… И КАК человек, и КАК отдельная вселенная. День седьмой. — Вот и всё!.. Вот и всё… Ты больше никогда не будешь прежним. Ты больше никогда не сможешь стать прежним. Плохой пародией на себя — да. — О чём ты? — Я о том, что ты смотришь в отражение и видишь нового нас. — И что это значит? — Что тебя больше нет. — Почему? — Потому что ты, а теперь мы, переродились после твоей гибели. Ведь ты умер, предав свои принципы. — Вот дерьмо!.. — Да… теперь ты, мы — дерьмо. День восьмой. Необходимая добродетель — нечто похожее на укол адреналина, когда ты чувствуешь, что направляешься прямо в ад. Совершаешь этот акт реанимации не в качестве благонаправленного деяния, а в рамках отчаянной попытки зацепиться, удержаться и не пропасть… Не думаешь об этом, просто знаешь, что твой поступок — отговорка собственной черствости, циничности, съедающей изнутри. Только осознание отсутствия необходимости в необходимой добродетели может освободить от ярма самопрезрения… Только чистая добродетель способна на это. День девятый. Недавно встретил человека. Прозвал его «салфетка», и холодная рука ужаса погладила меня по спине. «Никогда не позволю стать себе таким, — мелькнула мысль, и вновь ужас прокатился по всему телу. — Никогда не посмею воспользоваться таким… ведь это страшно, очень…» И потом еще одна мысль влупила мне с ноги прямо в голову: «Что же тебя таким сделало? Что случилось? Что тебя сломало?! Скажи мне, чтобы я смог отгородиться от этого…» День десятый. И вот я стою на поребрике и всматриваюсь в воду, выпавшую осадками на проклятый город. Я уверен в том, что она очистится… Рано или поздно, вновь станет кристальной и вновь сможет даровать жизнь другим живым организмам. А пока что, это — яд. Чистый яд, без примеси… хотя, если подумать, вода, содержащая в себе масло, копоть, грязь и многие другие элементы и соединения. И вот я стою и думаю о том, что человек — это та самая вода, которая со временем превращается в яд и может уничтожить как другую воду, так и жизнь вокруг. День одиннадцатый. Прощаться всегда тяжело… не хочется. Просто ухожу, и все. Чтобы последними словами не было какого-нибудь выражения типа: «Ну, давай там» или «Удачи! До встречи»… Так же, по этой причине, я не здороваюсь. Мне так проще, мне так легче… представлять, что жизнь — один неразрывный день, в котором нет надобности говорить «прощай». В котором нет надобности здороваться… Просто, представляя, что любой промежуток времени бесконечно мал, жить и наслаждаться общением. День двенадцатый. Пыль состоит из смерти. Смерть — есть пыль, которая со временем наполняет и тело, и душу. Время от времени необходимо делать уборку, соскребая с себя отмершие, отслужившие частички. Только так можно вдохнуть капельку жизни, частичку свежести, молодости… немного вчерашнего себя в себя настоящего. Если же не заниматься собой… не убирать осевшую пыль, то будучи захламлённым, будучи помеченным печатью из пыли; её, то есть — смерть, можно привлечь и уйти в бесконечность раньше отведённого срока. День тринадцатый. Туман спустился и окунул город в пелену самых низких облаков, которые только можно представить. Он скрыл собой грязь, скопившуюся и загрязнившую ливневки… Скоро, чувствую, сильным дождем разверзнутся небеса и вода, хлынувшая сверху, смоет не только мусор с канализационных решеток, но и остальную грязь, что сама выстроила лабиринт, в котором скопится жидкость, и вдоль стен которого понесет мешки с костями. День четырнадцатый. Глаза открываются от резкой боли, которая идёт изнутри плечевого сустава. Это чувство подбрасывает, заставляя сесть на краю кровати и схватиться здоровой рукой за ту, которую разрывают изнутри. Стараюсь дышать медленно… это помогает бороться с внезапной болью. Справа, около кровати, стоит небольшая тумбочка. С неё дико, остервенело начинает орать будильник: «Это начало твоего рабочего дня!». — Доброго утра. — срывается с губ и, спустя небольшую паузу, одно емкое выражение довершает сказанное. День пятнадцатый. Я встретил её, и тут же капелька холодного пота скользнула вниз, вдоль линии позвоночника, по горячей коже. Я увидел её глаза-бусинки, что вперились в меня и с жадностью разложили по производным. Я услышал её медленное приближение по тонкой нити, которую та старательно сплела вокруг моего уставшего, измученного тела. Я почувствовал, как руки, с короткими и очень тонкими пальцами, обвили меня и прижали к прохладному телу, и сердце в груди забилось сильнее. Сквозь страх я возопил: — «МАБ!» И тут же проснулся. — Не сегодня… — Предплечье легко вошло в ямку переносицы, закрыв глаза. — …Я сам решу, когда пойти с тобой… королева Фей… День шестнадцатый. *Клац* — *Клац* — *Клац*! *Клац* — *Клац* — *Клац*! Удары печатей по столешницам из ДСП наполняют восемь часов… Треть моего дня. Из оставшегося мне времени, я скрупулёзно выторговываю часть на сон, часть на тупую, страшную своей обыденностью, бытовуху, и часть на то, чтобы заняться действительно интересными мне делами. В этом «*Клац**Клац**Клац*!» есть ещё одна, леденящая душу, черта — подавляющее большинство нас тратят треть своей жизни на существование и оставляют всего около часа, может, около двух часов, на жизнь. День семнадцатый. Суббота, темное, как ночь, холодное, облицованное серой дымкой утро. Свет автомобильных фар острыми лучами въедается в плотную смесь влажного воздуха и устремляется вперёд, под наклоном, вверх и вниз, ровными линиями, словно на рисунке ребёнка. Меня несёт вперёд длинный стальной ящик, наполненный разными, такими же, как и я, неспокойными душами, которые так же устремлены и ведомы импульсом «надо». «Неспокойные души — эссенция самого существа», — проскакивает глупая мысль. День восемнадцатый. — Я найду тебя… я просто обязан найти тебя! Я помню твой голос, помню, как ты звучишь, и это самое главное! — Уже спросил у всех друзей. Они сказали, что слышали тебя, твой голос, но не могут вспомнить о том, откуда ты появилась. — Прошло так много времени, но ты упорно отказываешься покинуть мои мысли… скажи, почему? ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ ОСТАВИТЬ МЕНЯ?!.. Почему ты заставляешь меня продолжать поиски? — Я уже истратил все слова, всю брань, что была у меня в запасе, в попытках обругать тебя, но, все мои попытки были тщетными. — Я отчаялся… уже отчаялся… но не могу освободить свои мысли от тебя. — Внезапно услышал и побежал на звук твоего чарующего голоса… мышцы ног горели, но я должен был продолжить движение, чтобы узнать твоё имя, узнать тебя! И вот, я очутился в магазине, и там, на кассе, я подошёл к администратору и спросил о том, как тебя зовут… и он сказал название и автора. День девятнадцатый. — Что ты здесь забыл? — Глаза въедаются в меня, как клещи, что лезут под кожу. — Решил зайти… Надеялся, что не встречу тебя, — сказал я, стараясь не смотреть в лицо. — Ты не умеешь врать. — Физически чувствую давление со стороны. — Я не вру. Здесь подают прекрасный профитроль и заваривают неплохой чай, — не поднимая головы, отвечаю я. — Именно поэтому перед тобой мясная нарезка и полупустая бутылка дряни? — Давление увеличивается, чувствую, как кровь приливает к лицу. — Всему своё время. Не торопи меня, — произношу я и понимаю, что совершил роковую ошибку. — Я не могу вечно ждать… — Голос звенит раскалённой сталью. — … — не могу выдавить ни слова. — Хватит изводить меня. И, кстати, это мой последний день здесь. Я увольняюсь. — Её голос прозвучал в отдалении, глухо. — … — продолжаю молчать. — Это наша последняя встреча, наш последний разговор. — Она отдаляется мерным стуком каблучков. — … Уже много лет, в полной тишине, продолжаю раз за разом вспоминать этот диалог. День двадцатый. Я знал о том, что такие люди бывают и что этой аномалии есть имя. Читал в романе Гюго о сообществе, которое окрестили «Компрачикос». Но раньше я никогда не встречал таких… В романе его называли «Гуинплен» или «Человек, который смеется». В жизни это называется «Макростомия». Я встретил такого мужчину на улице и внутри все замерло. Никогда раньше не думал о том, что встречу нечто такое, что сможет погрузить мое нутро в состояние абсолютного холода. И ведь я понимаю — человек, который наделен этим недугом, он не виновен! И я не прав, что не могу посмотреть на него, в его глаза… но единственное, что я смог сделать в тот момент, — стыдливо уткнуть свой взор в серый асфальт и уйти в противоположную сторону. Теперь, видимо, этот поступок будет являться ко мне перед сном и лишать меня спокойствия. В очередной раз я был слишком слаб для этого мира. День двадцать первый. Цикличное повторение заученных до автоматизма действий лишает души, интеллекта, жизни. Остаётся лишь клацать определенные последовательности кнопок, чтобы достигнуть желаемого, необходимого результата… При этом, думать не надо. Нет надобности в том, чтобы мыслить, мечтать, стремиться. Есть лишь необходимость делать так, как написано в инструкции к механизму. Можно назвать куклой, роботом… Железо которого попадает в сборочный цех, откуда направляется в школу и дальше по конвейеру, для получения необходимого минимума простых операций. Именно их предстоит выполнять до полного износа или окончания гарантийного срока и дальнейшей утилизации… цикличное повторение заученных до автоматизма действий лишает… День двадцать второй. Меня преследует чувство опустошенности. Оно наполняет меня до краев и заставляет чего-то хотеть… Чего-то… Абстрактного, далекого, не существующего, и это вожделение, это желание, оно сводит с ума. Заставляет искать… слепо следовать импульсу, который тащит, будто бы маньяк, наполненный составными частями боди-бэг, вслед за собой. Заставляет совершать ошибки и все равно двигаться, быть ведомым, чувством опустошенности. И нет возможности избавиться от наполняющей меня чёрной дыры, нет ни единого шанса совладать с бесконечным пространством внутри моей души… Хотя нет, все-таки есть один метод! Но он подразумевает… День двадцать третий. Телефон молчит. Телефон уткнулся своим остывшим экраном в кафельный пол и молчит. Телефон ведет себя так, словно он — тело, что больше никогда не будет испытывать… Боль?.. Или же счастье?.. Я веду себя так же, как телефон, что впитывает в себя холод и стремится к полному опустошению ёмкостного контейнера батареи. Я лежу на кафельном полу коридора своей квартиры и всматриваюсь в рисунок, расплывающийся в глазах из-за слишком короткой дистанции. Я могу встать, могу перелечь на кровать, но продолжаю лежать на холодном кафельном полу и молчать… так же, как телефон, что символизирует мое тело, которое, пока что, способно испытывать… Счастье?.. Или боль?.. День двадцать четвертый. Я понял… Я всё понял… И стало легче. Стало так приятно внутри. Теперь, с этого момента я могу смотреть на самого себя и принимать свою душу, свое тело и свою натуру. Я вижу то, чем я стал, то, во что я превратился. Кто-то скажет, теперь ты — неживой, кто-то назовет меня «пустой»… так сказать, «полый сосуд», который больше не хранит в себе ни любви, ни тоски, ни страха, ни сожаления. Я — нечто новое в этом старом мире. Со мной общаются люди. Они окружают меня разноцветными точками на экране моего существования, и в этом есть что-то прекрасное. Они так заинтересованно слушают то, что я им говорю. Как будто им действительно есть дело… А еще, мне понравилось то, как обо мне отозвалась одна особа. — Какое-то «рациональное безумие», — сказала она и посмотрела на меня своими большими глазами, наполненными отвращения и непонимания. Внутри меня все вскипело от наслаждения, я облизнулся. — Безумие и есть рациональность. Безумие фокусирует. Безумие — шоры на глазах. — Услышав это, слушатели засмеялись, и лишь девушка продолжила внимательно наблюдать за мной… теперь она тоже… больна. День двадцать пятый. Бесконечные ряды уносятся вперёд разноцветными коробочками. Меня несут сквозь пространство основной инстинкт, список и нужда. Я в постоянном поиске выгоды… даже понимая, что выгоды нет. Понимая, что выгода — удобная иллюзия для обывателя. Моё тело изнывает от усталости, но сознание не позволяет уйти до того момента, пока не будет урван самый лучший кусок. Я напоминаю себе падальщика, что кружит вокруг мяса и ждет своей очереди. Если повезет, то получится полакомится второй свежестью, вторым сортом. Я сам — второй сорт… не совсем мусор, не до конца отброс. Всего лишь никто, застрявший в гипермаркете. День двадцать шестой. Мне долгое время казалось, если я буду оставаться один, мне будет проще жить, но жить было скучно. Потом, потихоньку втягиваясь в липкие узы социума, я начал чувствовать счастье. Оно пронизывало меня тончайшими лучами, и я считал, что это — рай. Так было недолго, так было до первого столкновения интересов, взглядов, так было до первого ножа в спину от, казалось бы, ставшего близким человека. И я вновь закрылся, вновь предпочел скуку и тишину. Она не бьет, она не жалит, она просто существует вокруг, она просто есть внутри. Но эта скука рано или поздно точно, она сведет меня с ума. Она заставит меня вновь окунуться в гнилой кисель социума, вновь почувствовать боль и вновь вернуться в стабильную апатию. День двадцать седьмой. — Э! Эй, мистер! Эй, мистер найс-гай! — Услышал я тоненький, но, несмотря на это, очень приятный девичий голосок. — Эй! Мистер! — Она все же заставила меня покинуть собственные мысли и обратить внимание. — Мистер! Вы не могли бы подвинуть свои габариты в сторону, дабы прочистить проход? — сказала она нарочито задиристо, и я понял, что встал по центру узкой улицы и перегородил собой весь проход. Это меня несколько смутило, и я, с глупой миной, отодвинулся. — Эй! Мистер найс-гай! — Она специально использовала английские слова и улыбалась светящейся улыбкой. — Улыбнитесь, мистер! — Девушка прошла мимо, оставив меня обескураженным наблюдать за своей легкой походкой. — Улыбнитесь, — прошептал я, — …мистер. — Голос трещал, как у старика. — Но мне нет тридцати… — я смотрел на девушку, возраст которой застыл между восемнадцатью и двадцатью, — а я уже успел стать «Мистер». — Я постарался улыбнуться, но уголки губ сами по себе поползли вниз. День двадцать восьмой. Мой день начинается с завтрака, затем тяжелая тренировка в спортзале. Потом тесная камера общественного транспорта до рабочего места, где я приму несколько круглых концентратов антидепрессанта, чтобы дотянуть до конца этого дня. Дальше меня ждет еще одно погружение в массу негатива, скованную стеклом, пластиком, дешевой тканью и тонкой сталью… приготовление ужина, прием пищи в тишине… — Я больше не могу!.. Больше не хочу слушать голоса людей!!! «Тишина. Мне нужна лишь тишина, — думаю я и представляю то, как слова отражаются от покрытых штукатуркой стен. — Тишина. Мне нужна лишь тишина», — стараюсь концентрироваться на своих мыслях, пока соседи сверху выясняют вопросы о том, кто не помыл полы и кто бросил носки посреди комнаты… День двадцать девятый. В очередной раз, с периферии, меня уносит по тоннелям вен, к самому центру тяжело дышащего города. Улицы, забитые жировыми бляшками автомобилей, сужены до критического минимума и с трудом пропускают сквозь себя таких же, как и я, спешащих. Лёгкие осадки сгущают общий поток, отчего транспортные артерии окрашиваются красным. Всего два места, которые необходимо посетить. Всего два дела, общей протяжённостью в десять минут, которые необходимо сделать. Всего двумя бесценными часами моей жизни будет оценена эта многозначительная поездка… И так каждый день… День тридцатый. Медленная, вязкая апатия выгнала меня из дома и заставила стирать подошвы ботинок о разбитые дороги районов. Она вела меня за руку, сквозь холод, сквозь звуки ночных дворов, сквозь мерзкий, плотный туман бастиона тяжелых снов. Я наблюдал за фигурами, прятавшими лица под плотной тенью капюшонов. Всему миру они объявляли о своем политическом протесте словами «Политика — профессиональная ложь», карикатурными рисунками сильных сего слабого мира в изогнутых экранах, что больше напоминают кривые зеркала. Я шел мимо: оцененного избавления от одиночества; мимо кредитованного наслаждения; мимо узаконенного жидкого яда. Меня несло вперёд, и я думал только о том, что этот город лишь питает мою апатию… Что этот город не способен избавить меня от вечного настроения «сплин». День тридцать первый. Утро. Заснеженная метелью дорога. Суббота. Хочется послать все. Проклясть. Не двигаться. Но меня несёт по занесённому асфальту. Холодно. Давно не было так холодно внутри. Наверное, это затянувшаяся зима так влияет на меня. Возможно, это долгий февраль, препятствующий оттепели, так влияет на меня. Возможно, дистанция, разделяющая меня и ту девушку, от которой пахнет медом и дымком, разрывает меня изнутри! И чем больший интервал времени и пространства простирается между нами, тем хуже. Возможно, даже не этот тяжелый февраль виновен во всем, возможно, причина скрыта в этой девушке… Точно, скрыта в этой девушке! День тридцать второй. Я люблю своих соседей, что живут этажом выше, а они любят ремонт, перестановку мебели и выяснение отношений. Они любят громко признаваться друг другу во взаимной, в великой, не знающей границ ненависти друг к другу. Они могут начать бить посуду, или же их собака внезапно обнаруживает портал в другой мир, и расположен он в действительно аномальном месте, так как каждый удар когтей по бетону отдаётся в моей квартире громким, жестким скрежетом. В скором времени на моей стене появится доска. На неё я буду клеить листы, обрывки, обрезки с разными вариантами того, как можно стучать, греметь, скрестись им в ответ. В самом верху будет надпись: «начинать после полуночи». День тридцать третий. Я увидел, как она написала: «Все оттенки моего уныния». И понял — этот человек близок мне. На фотографии девушка держала букет белых цветов. Я в цветах ничего не понимаю, поэтому не придал значения… И был не прав. — Привет… — отправил я короткое сообщение. Меня взяла в плен моя нерешительность, и в диалоговом окне повисло одинокое сообщение. Прошло время, и я получил ответ. — Может, хочешь купить тот букет? — появилось на экране — За… денежных единиц страны грустных, — написала она, а меня вновь прошибло. «Она слишком хороша, — подумал я и решил, что нам ни в коем случае нельзя встречаться. — Мы погрязнем в тугой субстанции беспросветного отчаяния», — понял я… Да, я купил тот самый букет, расплатившись с доставщиком купюрами «страны грустных». — Что за цветы? — спросил я у парня в фирменной футболке лавки флористов. — Это розы, — ответил он, вежливо попрощался и покинул мою жизнь, а я залез в сеть, чтобы найти значение. — Белые розы — это символ… тоски, — прочел я, и тонкая улыбка появилась на моем лице. День тридцать четвёртый. Букет белых роз долгое время стоял на подоконнике. Я ждал тот момент, когда все лепестки опадут, оставив после себя лишь сухие стебли, символ былой силы — символ жизни. Ежедневно отклоняя штору в сторону, я проверял, как они там… а они продолжали стоять и выглядеть так, будто бы атмосфера «страны грусти», проникающая сквозь тонкую оболочку стекла, питает их, наливает бархатным оттенком белого. Так прошло сначала несколько дней. Так минула неделя. Так, по своей великой безалаберности, я пропустил месяц, продолжая изредка блюсти состояние этих цветов и не касаясь их. Я думал, что в них заключена магия… что эта магия провоцирует меня на нерешительность. День тридцать пятый. Я поглощаю тишину ложками. По этой причине в моем неприступном оплоте из нескольких стен преобладает тотальное молчание. Здесь, за шторой, скрывается букет цветов, к которым я никак не могу притронуться из-за нависшей надо мной моей нерешительности… Будто черный худи, надеваю ее поверх себя по утрам и прячу голову в глубоком капюшоне. Лишь регулярные перепалки соседей сверху вдыхают пыль в слипшиеся легкие моего существования, разгоняя немоту, заставляя вновь отодвинуть штору и посмотреть на прекрасные, белые, нетленные цветы в бутылке из-под жидкого яда… Они продолжают бороться с самой жизнью, ведь прошло уже слишком много времени, вода, скорее всего, зацвела, и они должны были погибнуть давным-давно… Цветы Шрёдингера впитывают в себя мою тоску и атмосферу грустной страны и остаются такими же сильными, как моя нерешительность. День тридцать шестой. — Привет, — совладав с собой, я решился написать ей еще раз. Я написал и тут же соединил монитор с клавиатурой… Внезапно мне стало страшно. Сам не знаю почему. Прошло несколько дней, прежде чем я проверил входящие, и там, как и ожидалось, был ответ, состоящий из одного короткого слова и присовокупленного к нему знака препинания. — Чё? — содержало в себе ответное от неё сообщение. — Почему белые розы? — написал я и посмотрел туда, где с другой стороны штор, в пустой бутылке из-под самого дешевого яда, продолжал впитывать энергетику хмурых лиц застывший во времени букет цветов — Почему именно они? — простучал по клавиатуре, и вновь поймал приступ паники. Пластик громко клацнул, оборвав единственные лучи света в комнате. Еще несколько дней после этого я не мог проверить входящие из-за страха перед тем, чтобы узнать… Теперь Шрёдингер поселился не только на подоконнике, но и в моем ноутбуке. День тридцать седьмой. Внезапно, все приобрело смысл. Он обрел смутный облик ожидания. Моя нерешительность дрогнула под прессом любопытства и сдала свои позиции… Ровно, как и паника. Но две петли, ослабившие свое давление, дали место третьей, более опасной. — Просто, — вот каким был ее ответ. — Как это «просто»? Просто так ничего не бывает! Что ты имеешь в виду под этим своим «просто»?! — Перечитывая ее ответ, я практически кричал на экран ноутбука. Для меня это казалось нонсенсом, бессмыслицей, глупостью. И тут случилось то, что случилось. Я почувствовал давление на своем горле… Начал задыхаться от сдавившей подреберные мешки для воздуха паранойи. «Она написала это специально… Она знает меня! Точно! Она меня знает, и она специально появилась на горизонте моей тоски, чтобы свести меня с ума», — сидя на полу, в углу, обхватив руками коленки, я раскачивался и думал об этом… Думал… Думал… И задыхался… Вдыхая густой кислород страны тоски. День тридцать восьмой. Наконец-таки мое тело приспособилось. Теперь я могу нормально дышать. Мои нерешительность и паника приняли в свои ряды третью черту. Теперь я и ее ощущаю постоянно. Мне кажется, что за мной наблюдаю…-ет она. И это становится прекрасным поводом покончить с цветами Шредингера, что по сей день жадно всасывают в себя квинтэссенцию человеческой тоски, находясь в сосуде, что является одним из символов деструктивного, быстрого счастья. — Пора с вами прощаться, — произношу я полушепотом, после чего моя рука хватает не бутылку, а один из бутонов. — Слишком долгое время я сгорал, тлел от интереса перед тем, как вы можете оставаться живыми, — произношу я, пока рука тянется к погрузившемуся в Лимбо великолепию, символизирующему мою тоску. День тридцать девятый. — Они… высохли… — шепчу я, сжимая застывшие во времени и пространстве белые розы… символ бесконечной тоски. Я слышу треск. Лепестки ломаются под моими пальцами. Они старательно впиваются острыми краями осколков в кожу рук, но этого недостаточно, чтобы остановить меня. «Они высохли!.. — думаю я и стараюсь понять, когда это произошло. — Это, случилось в первую неделю или… позже?» — мысли в голове стрекочут роем цикад. Стук в дверь возвращает меня в комнату. Я очищаю руки от сухих обломков. — Сейчас! — кричу я, получая наслаждение от уровня децибел испускаемых моими легкими и голосовыми связками. «Интересно, кто там?» — думаю я за секунду до того, как отворить замки, предусмотренные конструкцией двери. День сороковой. Я выбрал свой путь проснуться и открыл глаза. Путь выбрал совершенно осознанно, совершенно оправдано… Я проснулся с саднящим от чувства тоски сердцем. Вчерашний вечер стал для меня взрывом внутренностей и разбросом кишок по концентрированному пространству квартиры. «Звонок в дверь… доставщик из лавки флористов… будто бы она следит за мной… будто бы она видит каждое мое движение, — думал я, лёжа на спине и впиваясь в подвесную крышу комнаты. — Она прислала мне… латук? Салат?.. Я посмотрел, на языке цветов салат — значит «Холодное сердце». Я все-таки смог уснуть этой ночью, смог провалиться в густую тьму сна, смог пробиться сквозь плотную завесу мыслей, чтобы пройти сквозь неё вновь и восстановить состояние паранойи. «Она видела то, как я уничтожаю бутоны, или же она знала о том, что я это сделаю?» — думал я, вспоминая о сообщении в социалке, которое пришло от неё спустя несколько минут после цветов. — Это тебе, — написала она, не поставив точку в конце предложения. День сорок первый. «Мне остаётся завидовать свободе облаков», — я стою на улице и смотрю в налитое осмием небо. «Я так хочу стать облаком и быть ведомым ветром судьбы», — думал я, всматриваясь в белые, как снег, облака на фоне серо-голубого неба. «Как же я хочу, подобно этим островкам, продуктам конденсации водяного пара, пролетать над нашим тусклым городом и нестись прочь», — думал я, чувствуя слабый запах хлора, смешанного с аммиаком. Накануне вечером я написал той девушке: «Холодное сердце?» — и просидел в углу до утра, обняв свои коленки и смотря в мерцающий монитор на столе. Я боялся увидеть то, что она напишет. Множество разных голосов, которые я никогда раньше не слышал, шептали мне, просили выключить ноутбук… но я не мог двинуться с места. Страх и любопытство сковали мои отростки рук и ног. День сорок второй. — Холодное сердце? — написал я ей и замер в ожидании ответа так, как рогатая ящерица замирает, ощущая опасность. Я просидел так до утра, и лишь первые лучи солнца смогли разрушить сферу окружившей меня сомнамбулы. Тогда я смог подняться с пола, подойти к ноутбуку, что тусклым светом давил на мои исполосованные сосудами глаза. Я смог выйти на улицу и вдохнул кислород, наполненный хлором и аммиаком, вырвавшимся вслед за мной из пропитанного этим мерзким составом подъезда. Мне это напомнило протухшую редьку… не знаю почему. «Холодное сердце?» «Когда она ответит?» «Почему Холодное сердце?» «Почему салат… или латук?» «Что это значит на самом деле?» Я слышал расслоившиеся, как слоеное тесто, голоса в голове. «Я стою на пороге психоза», — прозвучал мой голос среди других, шепчущих мне, голосов. День сорок третий. В последний раз взглянув на мутное небо, полное низких и тяжелых облаков, я двинулся вперёд. Мои ноги несли меня к совершенно конкретному адресу. Я знал того, чего я хочу… наверное, впервые, за все минувшие с момента появления на свет годы. Я хотел увидеть её своими глазами и узнать о том, для чего она прислала мне салат?! Ведь это глупо, ведь в этом нет никакого смысла, ведь она не могла узнать о том, что я, наконец-таки, уничтожил белые розы, что стояли у меня на подоконнике. — Она не могла знать о розах, — незаметно для себя я прокричал это, и прохожие, с сонными, опухшими, несчастными лицами отскочили от меня и посмотрели со страхом, непонимание, презрением. «Иди… иди к ней… иди скорей» — бесконечным эхом разверзлись голоса в моей голове. «Неужели я на пороге психоза?» — единственный мой голос прорвался сквозь туман иллюзий. День сорок четвёртый. Я стою на пороге лавки флористов и не могу сдвинуться с места. До этого я был полон решимости разобраться со всем, а сейчас… ко мне вернулась моя нерешительность. Поэтому я стою и пялюсь на входную дверь, как баран на новые ворота. Я надеюсь, что к ним придёт посетитель, откроет двери и в образовавшийся просвет я увижу ту девушку. Я надеюсь, что это послужит для меня импульсом к началу движения, к преодолению стены своей нерешительности. Мне пришлось ждать… не знаю, сколько времени… по ощущениям, ни час, ни два… интервал длинною в вечность, хотя, я уверен, что прошло, на самом деле, не так много времени. И вот, дверь отворилась вместе с зашедшим посетителем, но той девушки я не смог увидеть. От этого стало спокойно внутри, и у меня получилось проследовать в небольшое, душистое помещение, где молодой мужчина сказал мне: «У нее сегодня выходной». «Беги отсюда…» «Останься и узнай, где живет!» «Возвращайся домой». «Ты уверен?» «Ты точно хочешь последовать этому пути?» Мой психоз вновь разыгрался не на шутку. День сорок пятый. Я чувствую невесомость. Всего несколько мгновений я чувствую легкость… все несколько миллисекунд я не чувствую груза своего тела, лишь только бесконечность души. Я… лечу!.. вперёд головой. И готовлюсь к жесткой встрече моего лица и холодного асфальта. Положение сего тела относительно земли не строго параллельно. Под наклоном, я стремлюсь вниз. В мыслях вакуум. Жёсткое столкновение. Несколько долгих сантиметров боли. Остановка. На короткий промежуток времени потеря связи со страной грусти. Затем влажное, густое, тёплое соединяет мою голову и смесь битумов с минеральными веществами, такими как: гравий и песок. «Надо было уйти…» «Зачем ты настаивал?» »Не нужен тебе её адрес!» «Почему ты такой идиот?» «Вставай…» «Узнай то, где она живет!» «Уходи прочь» Я вновь чувствую тяжесть своего существа. Пытаюсь подняться… гравитация прижимает… День сорок шестой. Кое-как плетусь домой с разбитым лицом и капающей на воротник белой рубашки кровью. Мой внешний вид приковывает к себе взгляды отвращения, взгляды сочувствия и жалости. Грустные лица внимательно изучают меня, отчего я лишь выше поднимаю испачканный алым ворот и закрываю счесанную часть лица. Я стараюсь как можно скорее вернуться домой и обработать рану. «Идиот…» «Умалишённый…» «Скорее… скорее!» «И там, дома…» «Ты напишешь ей!» «Да-да-да! Ты напишешь ей, чтобы узнать!» «Ее адрес…» «Как же так случилось, что я могу думать только о ней? — пробиваются мои собственные мысли сквозь пелену призрачных голосов. — Как же так случилось, что я хочу думать только о ней?» «Да!..» «Только». «Только…» «Только… о ней…» «О ней…» «О холодном сердце!» — Заткнитесь! — злобно шепчу я, вновь привлекая к себе внимание ротозеев. День сорок седьмой. Я написал ей короткое сообщение «Как тебя найти?». Я просидел перед мерцающим монитором, променяв свой уютный угол и холодный кафельный пол на непривычный офисный стул, а дистанцию — на короткое расстояние от ноутбука. Ждать ответа пришлось не долго. — Для чего? — написала та девушка. — Я хочу увидеть тебя! — был мой ответ и вновь тишина. Я стучал по клавишам, исполняя танец своими пальцами. Я делал это в надежде немедленного ответа… пришлось ждать несколько часов. Все это время я слушал мерный стук метронома часов и считал удары. Несколько раз сбивался, начинал сызнова, но продолжал считать каждый удар. — Этого не хочу я… — Увидел я заветный ответ, который пронзил меня насквозь. — Но почему? — тут же простучал я и был вынужден вновь замереть. Меня не смущал тот факт, что я не отправился на работу, меня не волновал постоянный звон мобильного телефона, меня даже не интересовал мой внешний вид и возможное заражение драной раны на лице. Все, что я хотел, получить ответ!.. и не только я… психоз тоже замер в молчании. День сорок восьмой. — Мне это неинтересно. — Вот какой ответ я получил через… не знаю сколько. Я даже успел вернуться к привычному образу жизни, полному социопатии и, на фоне этого, антропофобии. Вечера я проводил перед монитором и ждал… ждал… ждал… ждал… в молчании. Я вернулся на работу и рассказал сказку о внезапной сильной болезни и о том, что я спал, долго и не слышал трезвонящего телефона. Повезло, поверили. Но пригрозили, что больше такого терпеть не станут. Все вернулось на круги своя. Практически все вернулось. Мой психоз не вернулся в небытие, а остался со мной и теперь активно принимал участие в жизни. Теперь я выслушивал длинные речи о лицах, запятнанных черными мешками под глазами. —Такова жизнь в стране Грустных, — отвечал я и слушал то, как психоз затихал… даже он не давал мне ответов сразу. День сорок девятый. — Мне это неинтересно, — прочёл я с монитора ноутбука и внутри щелкнуло. И почувствовал, как все живое, что успело зародиться во мне, уходит, как вода в сливное отверстие. Я остро ощутил формирование спирали водоворота и то, как он уносит мои органы, выдирая их со своих мест, и я почувствовал оставшееся в гордом одиночестве сердце, заполнившее собой всю полость. Оно мерно билось, отчего все тело содрогалось, а боль, она была невыносимой по причине увеличившихся объемов мышцы. — Почему? —Трель клавиш прозвучала в атмосфере ругани соседей сверху. Рука автоматически дернулась, чтобы отправить сообщение, и замерла от дрожи. «Нет!» «Да!» Оживилось мое расстройство сознания, оглушительно заорав в равной пропорции голосов с обеих сторон. День пятидесятый. Я вышел на улицу и пошёл. Мои ноги работали до того момента, пока я не почувствовал боль и жжение, но и тогда я не смог остановиться и продолжил своё движение вперёд. В какой-то момент истощенные мышцы, до предела залитые молочной кислотой, содрогнулись, и я упал. Так, к разодранному лицу прибавились раздолбанные в мясо ладони. Сидя на тротуаре, упершись саднящими руками в холодный ночной асфальт, я смотрел на звёзды и слушал пение голосов, поселившихся в моей голове. — Как же прекрасен этот вечер… — прошептал я, смотря на точки звёзд. «Как ужасен и как прекрасен я этим вечером, — думал я, ощущая боль в ногах, теле, разбитых руках и лице.— Как же прекрасен этот мир!» — я улыбнулся, поняв, что терять нечего. День пятьдесят первый. «Я понял!.. я понял… мечты, они как корм для скота, только предназначенный для человека…» — подумал я и с огромным трудом, через боль, через усталость, поднялся с холодной поверхности смеси битумов и направился туда, где, по моим подсчетам, был мой дом. Светало. Я достал телефон. По счастливому стечению обстоятельств заряд сохранился ровно на столько, сколько хватило бы на один звонок. — Алло, шеф? — спросил я, услышав грузный, заспанный голос. — Я опоздаю. В больницу надо, — сказал я и услышал эхо своего голоса в отражении сотовой сети. «Вот бы никуда сегодня больше не идти, — мелькнула мысль, пока начальник распинался хрипящим со сна голосом. — Лишь вернуться домой, смыть кровь и грязь, и отвлечься от боли при помощи медикаментов, — думал я, не принимая в расчёт смягчившегося голоса начальника. — Вот я и сыт… будто бы скотина…» — Да, шеф… опоздаю буквально на час, может быть, на два. Отработаю сверхурочно, — пришлось сказать под давлением Дамоклово меча. День пятьдесят второй. Не знаю, что со мной происходит. Каждую ночь я выхожу бродить по холодным улицам страны Грустных, города, наполненного туманами и тоской. За время прогулок практически никого не встретил. Будто бы другие полуночные скитальцы существуют в параллельных вселенных. Иногда, очень редко, ощущается чьё-то присутствие, но и оно исчезает так же внезапно, как и появляется. Я чувствую ауру вторженцев так, как если бы готовился в драке… так, как ощущается секунда перед началом драки. А потом отпускает и становится так хорошо. Моя нерешительность практически испарилась. Моя паранойя больше не звучит адреналиновым сердцебиением. Мой психоз… что ж, это то, что со мной осталось. Психоз и… желание встретится с той девушкой. Взглянуть ей в глаза и прошептать: «Холодное сердце» — после чего развернуться и уйти прочь. День пятьдесят третий. День за днём я получаю наслаждение от нового, обновлённого себя. Да, есть одна проблема — я практически не сплю. Да, есть одно печальное последствие — голоса в моей голове стали громче и навязчивее. Но это все не может сравниться с чувством свободы, которое я внезапно приобрёл в последнее время. Я прихожу на работу и ухожу из офиса с улыбкой на лице. Ведь у меня есть одна прекрасная тайна, о которой осведомлён только я… и мой психоз. Эта тайна — откровение самого мира. Она заключается в том, что, падая на дно, возможно обрести себя истинного. Только почувствовав истинного себя, можно стать свободным и больше не бояться получить по лицу. Кстати, это ещё одна проблема. После той ситуации, когда меня выкинули из флористической лавки, я начал получать удовольствие от боли и теперь я ищу возможность получить подобную боль. День пятьдесят четвёртый. Я чувствую, как начинаю сживаться… привыкать к новому образу жизни и, пускай постепенно, но стремительно, он теряет смысл. На смену восторгу приходит разочарование, и вновь, где-то слева и чуть выше диафрагмы, полость начинает наполнять пустота. «Видимо, это моя судьба, — размышляю я, во время очередной ночной прогулки. — Видимо, мне суждено находиться в вечном скитании, целью которого является поиск… поиск того, чем заполнить пробитую сферу целостности персонального бытия», — пинаю пустую пластиковую бутылку уже порядочно стертым носком кроссовка и слушаю то, как она бряцает, ударяясь о полотно дороги. Наблюдая за тем, как она преломляет и отражает редкие лучи, испускаемые фонарями. «Страна Грусти… город Саднящей Тоски… и все это на планете, имя которой «Апатия», может быть «Сплин» или… нет… все гораздо проще. Планета Меланхолии — вот точное определение места, в котором я обрёл свой дом». День пятьдесят пятый. Уже несколько дней я наблюдаю асперитас. Наконец-таки окружающие видят то же, что и я. Каждый считает своим долгом остановиться, посмотреть, ткнуть пальцем и промолвить лишенную смысла реплику. Ведь все и каждый видят одинаковое явление. Наконец-таки я чувствую единение с социумом, с индивидами… и даже с самим собой. Ведь примерно так я ощущаю мир, антропогенсферу, себя… спрятавшегося в раковину множества раковин, как представитель асперитас, укутанный разнообразными слоями бытия. «Наконец-таки мы видим одно и тоже, — думаю я, но больше не смотрю на небо. — Вот и настал тот день, когда вы, улитки с ворохом своего барахла, смотрите на небо, вобравшее в себя облака асперитас, цветов никеля и хрома и восторгаетесь в тревожном предвкушении, — я слышу голоса людей, переливающиеся эмоциями. — Наконец-таки улитки рода асперитас вылезли из спиралевидных мыслей, сошедшихся в точке самолюбства, — мелькают мысли в голове. — Наконец-таки, я — один из вас». День пятьдесят шестой. Сутки… ещё одни… третьи. И все прошли во тьме. Во мраке, опустившемся на город Грусти, вместе с повисшим грозным небом, над пиками, шпилями и многогранниками зданий. Такое чувство, словно сумерки мыслей безрадостной толпы вырвались из-под сердец, покинули пристанища голов и душ, и заполонили бóльшую часть кислородного пузыря атмосферы. «Я больше не чувствую единения с людьми, окружающими в транспорте, офисе, гипермаркете и общественном туалете. Вновь чувствую потребность поиска и, видит Бог, я готов пуститься в путь, — вот, о чем я думаю, заполняя офисную машинку для приготовления кофе. — Это чувство чёрной дыры сосет под ложечкой и причиняет медленную, целенаправленную боль, которую я донесу с работы в квадраты стен квартиры». Вот я захожу в типично-информативный, благодаря надписям, подъезд. Пешком, ибо так тяжелее, поднимаюсь на этаж, и там, у подножья двери квартиры, меня встречает корзинка с прекрасными цветами. День пятьдесят седьмой. Телефон, камера, щелчок затвора, пересылка полученного снимка на поисковой клиент, сравнение и поиск идентичных на вид вариантов. В результатах лишь букеты… присматриваюсь. — Несколько видов… — понимаю я, прошептав мысли вслух. Теперь фотографирую каждый из видов и начинаю поиск сызнова. «Синяя роза… обозначает «таинство», обозначает «овладение звездой»! Далее, «аконит»? Мало похож на цветок, но он тут есть, а тайный смысл — «мизантропия». О, Боже… загадка становится все менее тяжелой для разрешения!» — вот, о чем я думаю, подробно фотографируя последний из цветов. Мысль о сложности поставленной передо мной задачи вызывает легкий приступ астмы, выраженный небольшой одышкой, как после пробежки в магазин. — И, напоследок, в корзинке есть колокольчики. Значение «думаю о тебе»… — прочитываю вслух, и дыхание окончательно перехватывают руки внезапно вернувшихся нерешительности и паранойи. Психоз взрывается тысячей голосов, орущих в разнобой. Я не могу ни дышать, ни остановить вой в голове. Стучу в грудь кулаком, чтобы спровоцировать себя на вдох, но не получается. В глазах начинает темнеть, а мозг разрывается от оглушительного эхо, размножившего тысячи голосов до миллионного числа. День пятьдесят восьмой. — Что ты хочешь от меня?! — Ничего… — Для чего эти цветы? — Просто… — Ты знаешь о том, что они значат?! — Конечно… — Так для чего ты мне их прислала?! — Захотелось… — Тебе нравится мучать меня?! — Возможно… — Почему ты… почему ты?!.. Для чего ты мне пишешь?! — Интересно… — Что тебе интересно?! — Ответы… — А-а-а-а-а!!! Чего тебе надо?! — … — … — … Тишина… в мире Меланхолии в стране для Грустных, в туманном Альбионе Тоски, вновь воцарилась тишина, заняв свое почетное место на троне. Она вернулась в плохом настроении и привела вслед за собой облака асперитас. Так немая покровительница города, захлебнувшегося наземными клубами наполненного влагой воздуха, показала свое тяжелое настроение, свое огорчение, свою нелюбовь к тем, кто все это время нарушал её законы по соблюдению немоты. — Встретимся? — Нет… — Почему?! — Не хочу… — По какой причине?! — Страшно… — … — … — … И вновь вязкая, тугая, звенящая, как после взрыва снаряда, тишина… День пятьдесят девятый. — Она… боится… меня…? — через слово, с короткими паузами, произнёс я — Она… боится… меня… — повторил я утвердительно, и паузы между словами сделал куда более короткими — Она…? боится…? меня…? — прозвучала ещё одна заученная мной последовательность слов. Паузы были минимальными, но каждая буква, каждый минимальный звук содержал в себе вопрос, от которого жгло от холода внутри. Словно я получил обморожение души. Ещё раз, так же, трижды, я произнёс комбинацию в попытках осознать, принять или отвергнуть информацию, но не смог удержаться от того, чтобы в третий раз озвучить все тот же код. «Боже, что со мной происходит?» — мелькнула мысль. Она была спровоцирована одинокими выкриками из моей головы. «Обрати внимание на то, как ты произносишь!» «Внимательнее!» «Это и есть отгадка твоего нынешнего негодования…» Я подумал и заметил повторяющуюся комбинацию. Короткие паузы, длинные, короткие. Короткие паузы, длинные, короткие. Короткие паузы, длинные, короткие. — Кто-нибудь, спасите… наши… души… — губами, беззвучно, закричал я. День шестидесятый. Я выключил ноутбук. Отключил его от сети и бросил в дальний угол своего пенобетонного, своего панельного, своего маленького персонального Лимбо. Я разорвал практически любую связь с миром, и единственное, что у меня осталось, — механические действия для добывания жизненно необходимых грошей. Я просто посещал офис, просто отсиживался перед монитором и старательно делал вид, что мне не все равно. «Наш разговор закончился… ничем?» — думал я, пока добирался на работу… думал я, возвращаясь домой, и в тот интервал, что разделял обе дороги. Я старался понять то, почему и чего она боится. «Чего она боится? По какой причине? Есть ли причина?» — задавался вопросами и тонул в догадках, как в глотке чая, попавшем «не в то горло». А самое смешно, я боялся сам. «Это же так просто! — уговаривал я себя — Это же так просто! Написать «чего ты боишься?»! — я старался пересилить более глубинные чувства в себе. — Но мне было страшно спросить… мне страшно и спросить, и получить ответ на свой вопрос». День шестьдесят первый. Псевдоорганические соединения внезапно наполнили мое мировоззрение. Я вижу то, как сокращаются трубчатые каналы. Наблюдаю за тем, как они, пульсацией, направляют массы в те или иные стороны. Я сам движусь в одной из таких трубок, подобно эритроциту. Я точно знаю о том, куда и для каких целей меня туда направляет туша, внутри которой и которой я безропотно служу. Я в курсе своего предназначения и мне это нравится. Изредка я слушаю не имеющие смысла диалоги в своей голове. Еще реже — принимаю в них активное участие. Изредка я коротаю ночи на улицах, упорно стаптывая и стирая пятки кроссовок о полотно дороги. Изредка мне кажется, что мне не все равно… Больше я не получаю от нее писем. Больше не пишу сам. Больше не пытаюсь найти потаенные смыслы. Мне хватает того бьющегося мира, внезапно ставшего состоять из псевдоорганики. Из нее состоят стены зданий. Они настолько тонкие, что можно слышать шепот соседей… что уж говорить о моментах ссор. По этой причине, вместо бетона, я вижу части живых организмов так, будто бы это животное, вывернутое наизнанку. Я вижу мир таким, каким его, возможно, видит Кроненберг… но мне не страшно. День шестьдесят второй. «Я — часть живой структуры. Я — часть организма. Я — муравей, я — трутень улья. Я — ворсинка на бесконечном пространстве вязанного свитера. Я — ничто». Именно к этим выводам я прихожу каждый раз, как попадаю в один из желудочков центра своего города. Мои глаза сканером скользят по витринам, плакатам и билбордам и жадно впитывают в систему мозговых извилин все нечистоты. Эта грязь, этот мусор состоит из лейблов и логотипов. Из навязанного организмом планеты Меланхолии образа счастья, в котором есть лишь пустота… в которой необходимо постоянно затыкать черную дыру собственного эгоцентризма. Затем сокращение впрыскивает эссенцию из душ, уже не живых, но ещё не мертвых, во вторую полость, где необходимо оставить частички своих жизней, чтобы напитать сердце города Грусти, чтобы стабилизировать существование внутривакуумного шарика, наполненного тоской. Далее я, и другие, и другие вместе со мной, и я вместе с другими, преодолеваем ещё два желудочка сердца города Грустных, вновь наполняя чёрные дыры квинтэссенцией нас… сканами изображениями манекенов. День шестьдесят третий. Мой ноутбук. Коллекция меня в форме небольшого пластикового коробка с внутренностями из схем и плат, из нолей и единиц, из сигналов, устремляется навстречу живому. Таким образом, я прощаюсь не столько с собой, сколько со своей жизнью. Таким способом, я осуществляю ритуал освобождения от самого себя. Таким методом, я уничтожаю мосты к копилке своего я. Мой ноутбук устремляется в брюхо живого, шуршащего брюха реки. Он направлен одним из углов ровно вниз и скоро рассечет гладь воды своим корпусом. В скором времени я перестану жалеть о своем решении… о реализации своего решения… об этом. Люди, погрузившие свои лица в пустоты масок заинтересованности, делают вид, что им не все равно, в то время как я, открывший своё истинное, смотрю за тем, как пластмассовый угол продавливает упругую гладь и начинает погружение. «Правильно! Молодец! Он тебе не нужен! Правильно! Молодец!.. — мой психоз радостно кричит. — Ты принял своё Холодное сердце!» «Проклятье…» — раздаётся тихий голос моего рассудка. День шестьдесят четвертый. Я чувствую удушье. Чувствую то, как нутро не наполняется смесью газов азота, кислорода, аргона, водорода, углекислого и прочих. Ощущаю то, как мозг требовательно стучит по поверхности своей коробочки. Я чувствую влагу. Ощущаю холодную, белую поверхность умывальника под своими ладонями. Чувствую холод, проникающий внутрь кожи лица и обжигающий щеки, губы, нос, веки и проникающий даже сквозь белки и радужки глаз. Основной инстинкт начинает свое действие. Рассудок глушит его, но легкие и диафрагма уже дергаются в судорогах. В попытках наполниться живительным ядом, необходимым для поддержания внутреннего пламени. Но я старательно сопротивляюсь и продолжаю держать лицо под водой. Это не попытка совершить глупость. Это лишь необходимость, которая запускает полый, фиброзно-мышечный орган из четырех камер, что заставляет его двигаться быстрее и вырабатывать адреналин. Я ощущаю это, но, при наличии ощущений, не чувствую ровным счетом ничего… начинает темнеть. Долгий, тяжелый вдох сквозь хрип. Дождь из брызг. Разворачиваюсь, сажусь на кафельный пол. Стараюсь отдышаться. Вода стекает с волос на лицо и ниже. Глаза по-прежнему закрыты. «Ничего… совсем ничего… вообще ничего!» «Ничего…» «Пустота!..» «Вакуум!» «Небытие внутри…» Психоз раздраженно начинает свой спор, разделяясь на приверженцев двух лагерей. Первые — те, кто поняли то, для чего я сделал то, что сделал. Вторые — те, кто осуждают поступок… а я… опечален тем, что не смог доказать себе теплоту собственного сердца. — Не чувствую. — Кадык медленно подпрыгнул, после чего я поднялся с пола и вновь уставился в гладь холодной воды. День шестьдесят пятый. Раз за разом я пытался вызвать из-под ребер хоть какую-нибудь эмоцию, но лишь новыми порциями воды заливал пол ванной комнаты. Теперь уже не только H2O была на мягком, но холодном коврике. Еще и кровь, выпавшая осадком к моим ногам, волнами расходилась в разные стороны. Несколько раз я «передержался», несколько раз я слишком сильно возжелал почувствовать хоть что-нибудь и потерял связь с реальностью. Тело моментально расслабилось и обрушилось вниз, встречая головой закругленные края раковины, стиральной машинки, ванной. Я возвращался с ощущением боли на лице, с шишками, набитыми в разных частях головы, с теплым бульоном из телец разного цвета, спускающимися и осыпающимися редким дождем на море Уэдделла… к моим стопам… из разбитой кожи, между бровью и виском. Слышу стук в дверь, но не иду открывать. Вместо этого еще раз ныряю в водоем в белой, фарфоровой чаше. Звуки из прихожей становятся далекими, приглушенными, приятными. «Всплывай!» «Выныривай!» «Мы хотим жить!» В очередной раз бьется в панике мой психоз. Теперь он действительно чувствует опасность и считает потраченные на нырок секунды. «Уже слишком долго!» «Воздух!» «Дышать!» Слушаю голоса, которые становятся все дальше, все глубже, все тише и все более низкими. Раздается треск из коридора, и это последнее, что я успеваю услышать в отблеске крана, за который цепляется макушка. День шестьдесят шестой. — Здравствуйте… меня… меня зовут… а это точно необходимо? — выдавливаю из себя слова, старательно не поднимая головы и всматриваясь в мерзкий рисунок полового покрытия, физически ощущая взгляды неудачников, сидящих по обе стороны и смыкающими круг. — Да! — блевотный, воодушевленный голос пробирает меня волной презрения к его владельцу. — Это часть лечения! Это составная ВАШЕЙ реабилитации. — Меня… зовут… — откашливаюсь, чтобы не произносить своего имени. — Да… и у меня депрессия, — замолкаю я, но не мой психоз, который откровенно ржёт и взрывается мириадом пистонов. «Ну, хорошо, — неуверенно произносит засранец, которому якобы не все равно. — Давайте поаплодируем нашему новому другу — он даже не похож на человека. На нормального человека. Он не выглядит как обыватель… как наполнитель города Грустных на планете Меланхолии… потому что у него нет мешков под глазами… и этот мерзкий, мотивирующий голос…» — Кто следующий расскажет нам о себе? — Он лыбится так, что хочется врезать ему по зубам. День шестьдесят седьмой. Я должен смотреть так, словно понимаю то, о чем твердит белохалатник. Я обязан выглядеть так, словно мне есть дело до его слов и замечаний. Меня склоняют к тому, чтобы быть, как сидящие в этом кругу. Но я не хочу быть, как они, и я не хочу называть своего имени, и до сих пор мне это удаётся. На всех этих собраниях, призванных для открытия себя и рассказов о себе… рассказов… рассказов… я откашливаюсь и выдавливаю сквозь зубы несколько отрешённых, ничего не значащих предложений, но я даю этой нахальной роже во главе терапии то, что он сможет записать в мое дело и быть довольным своими действиями. «Ешь… жри… давись моей ложью… наслаждайся ей!» — думаю я каждый день в пять часов вечера, соглашаясь с тем, что я пытался покончить с собой… но ни он, ни кто бы то ни было другой не поймёт, что я вновь хочу почувствовать что-нибудь… ХОТЬ… ЧТО… НИБУДЬ! День шестьдесят восьмой. «Ладно… ладно… давай заново… я — всего лишь грязь на лобовом стекле вечности. Ведь так? Ведь все то, что я совершаю в процессе своего существования, в конечном итоге — тщетность самого бытия… ведь так, да? И вот теперь, ты, скажи мне: «Как жить с этим?». Ты можешь возгораться в пламенных речах о моей неправоте, но запомни одно… ты был, есть и всю жизнь будешь бояться, до самого последнего сокращения мышц, в котором ты ничего путного, не считая боли, не почувствуешь. Даже пресловутого облегчения не почувствуешь, ведь твоя… да и жизнь в целом, это НИЧТО!» — вот то, что я хочу сказать на самом деле. — Ладно… ладно… в который раз сообщаю сидящим о том, что меня зовут *кхе-кхе-кхе*, — изображаю тяжёлый, раскатистый кашель и, в действительности, начинаю ощущать на языке несколько небольших комочков мокроты — Я был не прав в своей попытке… — отмалчиваюсь, так как не собираюсь врать, как минимум, самому себе. — Сейчас я все осознал и понимаю, что долгое время находился в состоянии глубокой депрессии. — Психоз мерзко хихикает, отчего приходится сделать небольшую паузу, сделать глубокий вдох и сделать долгий выдох. — Сейчас я чувствую себя гораздо лучше. Можно сказать, что я нашел для себя смысл жизни и это — Сама Жизнь. — Стараюсь выглядеть так, будто бы верю тому, что говорю. День шестьдесят девятый. «Улыбайся… продолжай улыбаться, — твержу я сам себе, все больше стараясь соответствовать зомбированным кретинам, окружающим меня. — Надо улыбаться… только так я смогу покинуть это проклятое место! — мышцы скул, щек и губ уже перестали болеть от нагрузки, зубы уже перестали болеть от нагрузки. — Улыбка как средство, как ключ от той клетки, в которой я сижу вместе с обезьянками, усаженными на мины собственного безумия». — Меня… кхе-кхе… зовут… кхе-кхе… ай-я… да! И я чувствую себя превосходно. — Если бы они старались увидеть дальше собственного носа, они бы поняли, что я скрываю усталость и презрение к ним, хомячкам с промытыми мозгами. — Я сам себя не понимаю! Как, буквально несколько дней… недель назад… я мог подумать о том, чтобы отказаться от этого прекрасного, светлого мира! — Вот, что я вынужден сказать, даже несмотря на графитовый оттенок внешнего мира. — Та непогода, которая сегодня спустилась на наш чудесный город, лишь временное ненастье, и скоро выйдет солнце! — Сдерживаю комок, подступивший к кадыку. «Даже если выйдет солнце, цветовая схема тёмно-графитового, ртутного оттенка никуда не денется и будет провоцировать других жителей планеты Апатии к тому, чтобы платить белохалатникам и так же сидеть в мерзких кружках взаимопогребения в жалость к себе и окружающим», — думаю я, пытаясь выдавить из себя что-то типа: «Спасибо за ваше внимание!». День семидесятый. Скука и усталость… скука и усталость… скука… усталость… препараты, которыми меня пичкают пять раз в день после каждого приема пищи… точнее, того, что принято здесь называть пищей. Меня закармливают и насыщают скукой и усталостью. То есть, тем, что само подталкивает к тому ошибочному диагнозу, который мне поставил… улыбчивый белохалатник, которого я… презираю. Скоро меня выпустят. Поставят на большую белую бумажку, большую синюю печать и выпустят на просторы планеты Меланхолии. Это сделают с чувством победы, с чувством спасённой жизни, с ошибочным чувством помощи. Но мне до этого нет никакого дела. Единственное, от чего я хочу избавиться: скука и усталость. От этого я всегда хочу избавиться. Но сейчас, в этом месте, я готов на все… даже на поступок, ошибочно прописанный моим диагнозом… но об этом нельзя ни говорить, ни, тем более, думать. Особенно в этом месте! Где за мной ВСЁ следит, и это ВСЁ, способно подслушать даже мой психоз, что не затыкается ни на единую минуту День семьдесят первый. — Ну, что ж… — Он внимательно изучает мое дело. Медленно, с садистским наслаждением, переворачивает листочки и смотрит… смотрит… смотрит. Уверен, это его способ получить удовольствие, это его — эрогенная зона. — Ваш наставник считает, что вы преодолели свои проблемы, что вы смогли избавиться от навязчивых идей и что ваша депрессия растворилась в жизнерадостности. Это так? — Он поднимает глаза и теперь исподлобья смотрит на меня так, будто бы я — кусок мяса, а он — циничный мясник над тушей редкого существа. — Что вы сами думаете о Вашем… — выделяет обращение ко мне, — … состоянии? Вам лучше? — Вновь смотрит в мое дело. Его не смущает ни тишина, ни даже мое присутствие. С таким же успехом он мог бы общаться с пустым местом… в его представлении я — пустое место. Так что головоломка складывается удачно. — Нет, я готов утопиться ложкой супа! — с сарказмом отвечаю я. Зрачки сидящего напротив показываются из-за папки. — Шутим-с? Это хорошо… — Замечаю объемы мешков под его глазами. — Свободен! — Он ставит печать и автограф, а я становлюсь на путь возвращения домой. «Этим местом правит такой же, как и я… псих…» — проскакивает мысль, которую я стараюсь спрятать как можно глубже, думая о том, что в этом месте прослушиваются мысли… День семьдесят второй. Информативный подъезд встречает меня холодом и запахом человеческих выделений. Спираль лестницы поднимает меня на определенную высоту небольшого Вавилона. Здесь, на необходимом этаже, я обнаруживаю открытую могилу завядших цветов, курган пропущенных сообщений. Смахнув его ногой в сторону, открываю дверь своего пристанища и захожу внутрь атмосферы спертого воздуха… Постояв несколько секунд в этом чистилище, я окунаюсь в свою обыденность, как в мерзко-тёплую воду. Подхожу к шкафу, в который педантично складывал чистую одежду и достаю из небольшого тайника коробочек с купюрами. «Этих денег мне хватит, чтобы начать новую жизнь… любую…» — первая, она же — основная, она же — главная мысль. Беру деньги, паспорт и выхожу прочь. Вновь вдыхаю вонь подъезда, но длится это не долго, так как спускаться намного проще, нежели подниматься. Очутившись на улице, прячу руки в карманы джинсов и отправляюсь на главный вокзал, чтобы уехать отсюда. Чтобы покинуть город Грусти и найти город Совершенной Тоски. День семьдесят третий. Третьи сутки в пути. Автобусы уносят меня все дальше… правда, я не знаю куда. Это моя шестая пересадка за все время путешествия. До этого все билеты, что я покупал случайным образом, отвозили не так далеко… прочь, всего на несколько часов. Но этот — вот он был тем самым, в котором я нуждался! Его маршрут проходит по длинным трассам, мимо множества разных пейзажей, смотря на которые, я понимаю ничтожность, обезличенность, холод городских палат. В этих пейзажах есть то, чего не хватает моему городу. В этих пейзажах есть бесконечность, а в городе… единственная бесконечность города — это его тоска… «На следующей остановке надо найти приют и поспать пару часов… — думаю я, пытаясь выгнуть спину и протянуть тем самым ноющие мышцы. — И, возможно, подработку на ночь… иначе мои средства быстро превратятся в пустоту в моих карманах», — трель выстрелов в позвонках довершает эту мысль, а я откидываюсь в кресле и вновь направляю взор в наполненный бесконечностью мир за стеклом, думая о бесконечной тоске города Грусти. День семьдесят четвёртый. Моя первая подработка, ночная… случайно подвернувшаяся. Мясокомбинат. Точнее, холодильник при складе на мясокомбинате. Я должен был таскать холодные туши, охлажденные туши и парное мясо. Первые несколько часов, пробивая крюком мерзлые мышцы, я переносил мясо со складского холодильника в холодильник грузового автомобиля. Руки примерзали к стали даже сквозь перчатки. Дышать было тяжело от морозного воздуха в камере с освежеванными трупами животных. Всего несколько часов этой работы пробрали меня до самых костей. Быстрое окончание смены, вот то единственное, о чем я мог мечтать… так как в голове завелась одна пугающая меня мысль. «Люди могут быть такими же тушами, в таких же холодильниках… даже в этом мире, в этой реальности, в этой действительности». Вскоре эта мысль спровоцировала галлюцинацию, и я увидел вместо животных тела людей… таких настоящих, слегка обледеневших трупов, подвешенных за ключичные кости на крюках. Осознав это, я бросил тушу, зашёл в офис, взял деньги за отработанное мной время и покинул это место. Психоз в это время рассказывал мне страшные истории о смерти. День семьдесят пятый. Я смотрю в темноту и сверлю ее множеством взглядов. Это множество формируется из взгляда моего, совместно со взглядами тысячи глаз моего психоза. Я смотрю в темноту и сверлю ее своими взглядами… я хочу купить у нее свободу, расплатившись ржавыми дукатами. Я хочу покинуть стены дешманского отеля, пропахшего человеческими секрециями, в котором остановился на несколько непродолжительных суток. Здесь оказалось настолько мерзко, что спать приходится на полу душа, предварительно промыв его горячей водой и вытерев грязной простыней, испещренной пятнами самого разнообразного происхождения… От таких манипуляций становится чуть менее мерзко. Первую ночевку здесь я провел сразу после мясокомбината. Снедаемый собственными страшными фантазиями, я не заметил даже половины всей той мерзости, которой наполнены эти стены. Я не заметил ни криков постояльцев, ни запаха, который впитался в каждый атом этого места. «Что же творится в аду, если то, что было раем, превратилось в это?! — подумал я, вспоминая свой город Грусти, лежа на холодном, кафельном полу временного ночлега, больше похожего на наркопритон. — Как же человечество смогло настолько кануть в бездну собственной грязи, что теперь не замечает тараканов и вшей, что копошатся на теле?!» «Просто…» «Просто…» «Ну, так… просто…» «Как так…» «А не все ли равно?» Психоз начинает горячую дискуссию, мешая мне провалиться в сон. День семьдесят шестой. Денег становится все меньше и меньше. Мои прогнозы и подсчеты оказались мечтами наивного ребёнка, бегущего со своей копилкой в магазин за кучей игрушек. Это вынуждает меня отказаться от автобусов и продолжить своё путешествие на автостопе. Благо, Погода позволяет пешкарить настолько долго, насколько далеко способны унести ноги… и с каждым днём эта дистанция расширяется, подобно вселенной. Ещё я вдруг обнаружил, что в этом мире есть добросердечные люди, которые не чураются путниками и способны подвезти. «Странно… почему они, их лица, не наделены печатью грусти? Где?.. где всеобъемлющие, черно-фиолетовые, с примесью синего, мешки под глазами? Почему уголки рта растянуты в улыбке, от которой не веет цинизмом, или сарказмом, или пластмассой?» — вопросы, на которые нет ответов. Также, по какой-то интересной случайности, меня подвозят, в основном, девушки. Улыбчивые, светлые, радостные… Я часто меняю машину, чтобы не напрягать и чтобы путешествие было путешествием, но… почему в основном девушки?.. Это меня не только интересует, но и начинает волновать. День семьдесят седьмой. Я определил то, куда меня несут редкие встречные. Я еду на юг… Погода становится благосклоннее. Ветра сильнее. Одежда, которую я несу на себе с города Грустных, все меньше подходит под окружающий меня антураж. Работа, попадающаяся мне, становится все менее разнообразной и, в основном, это либо лопата, либо рохля, либо ручная перекладка с одного места на другое чего-нибудь весомого. Не знаю, в чем причина, но после ночи на вокзале, после работы лопатой и бросания угля, после въевшейся под кожу чёрной пыли, я чувствую себя… превосходно! Кажется, внутри меня даже проросли ростки чего-то нового, красивого, окрашенного в красно-зелено-синюю гамму и в смеси этих цветов. До этого я был прочно связан верёвкой из апатично-серого цвета меланхолии. В очередную свободную от работы ночь, меня подобрала одна прекрасная леди, и мы поехали дальше, на юг. Она загадочно поглядывала на меня, словно стараясь понять, зачем я еду в одну с ней сторону. Будто бы я чужак, который пытается проникнуть в запрещённую область. Словно меня там ждёт лишь тлен надежд и тотальное непонимание. День семьдесят восьмой. Мужчин действительно становится все меньше, и работу они выполняют все менее презентабельную. Машины, которыми они вынуждены пользоваться, преимущественно грузовые или приспособленные под выполнение определенных типов работ, типа: укладки асфальта, перевозок, ремонтных работ «на коленке» и прочих. Меня это вводит в ступор, хотя бы потому, что интеллект этих людей сильно занижен и не дотягивает до отметки статистического планктона из офиса. Кажется, некоторые практически не умеют или просто не могут говорить. Это странно… так же странно, как и реакция женщин на меня. Это смесь любопытства, страха, презрения и… непонимания. «Ну, хоть в чём-то я способен понять вас», — думаю я, подсаживаясь к очередной девушке-водителю, от которой пахнет медовым гелем для душа и таким же кондиционером для волос. — Что у вас с лицом? — спрашивает она, уставившись на меня, во время ожидания переключения цвета светофора. — Меня… гложет… тоска… — проговариваю я, поймав себя на мысли о той, что слала мне записки-головоломки в облике цветов. День семьдесят девятый. Я чувствую скорое достижение странной точки, аномальной… геопатогенной зоны, не отмеченной на карте. Я это замечаю даже по мотелям, которые становятся и дешевле, и чище. Это что-то невероятное. Что-то, что не вписывается в рамки той реальности, к которой я так привык. Я плачу всего пару грошей, за которые получаю чистые простыни, целые унитаз и раковину, идеально чистые зеркала, в которых отражаюсь я и мысли моего психоза. Так же, за тот бесценок, за отдаваемую в оплату шапку сухарей, я получаю, пускай не обильный, но очень вкусный завтрак. Но меня крайне напрягает ситуация гендерного плана… ведь, я привык к численному равенству, а тут… тут мне нравится куда больше! Ведь каждую секунду глаз сам цепляется за длинные ножки и подкаченные ягодицы, за узкие щиколотки и сводящие с ума ключицы. И, если бы меня не влекло бы в неизвестность, я мог бы сказать, что мое сердце начало оттаивать, а я — счастлив. — Подкинешь? — спрашиваю я, опуская руку с поднятым вверх пальцем. — Тебе куда? — Девушка удивлена… даже растеряна… и заинтересована ситуацией, не мной. — Куда угодно, — отвечаю я, посылая уставшую улыбку. День восьмидесятый. — Эй… как ты, попутчик? — Слышу голос все той же милой девушки, которая согласилась взять меня на борт своего авто. — Ты чего такой подвисший? Ты не винда… растормаживайся! — А… да… все норм. Задумался просто, — отвечаю я, переставая залипать в точку на пластике панели перед собой. — Думаю, я уже далеко от родного города… — Хочешь домой? — сочувственно спросила она и прервала своё бдение на дорогу, чтобы улыбнуться мне. — Нет… наоборот. В свой город Грусти я возвращаться не хочу. Во всяком случае, пока что не хочу, — отвечаю ей, неловко пожав плечами и вновь утыкаясь своим взглядом в точку. — А зачем тогда думаешь? — Её брови скатились к переносице в вопросительной гримасе. — Да… так… — Вновь неловкое движение плечами. — Неважно. — И, вообще, вот ты говоришь, что в твоём городе много таких, как ты! — с завидным энтузиазмом поинтересовалась она, в попытке изменить течение разговора. — Как это? — Эм… в смысле?.. Ты спросила, много ли таких, как я… Я ответил. — Не понимаю того, что она имеет в виду, и лоб собирается складочками. — У нас таких, как ты, нет… — Теперь она пожала плечами, а лицо вобрало в себя оттенки грусти. — Мужчин нет… точнее… они есть, но… «Зона дружеского общения?» — подумал я, поймав ту самую, самую привлекательную точку во вселенной. В салоне воцарилась тишина, такая, как задолго до мироздания. День восемьдесят первый. — Мы практически на месте, — сказала попутчица, на лице которой, за проведённые со мной несколько дней, улыбка поблекла. Сама она стала чуть более сгорбленной и словно потеряла свою балетную осанку под крестом на ржавых цепях. — Я, в скором времени, буду дома! — Она мечтательно протянула слова и немного потянула спину, уперевшись руками о руль и выгнув уставшую спину. — Душ, горячий ужин… приготовленный своей рукой и… о-о-отдых! — Спасибо… — охрипшим за часы молчания голосом сказал я. — Редко можно встретить такого человека, как ты. — Что ты имеешь ввиду? — Переносица покрылась редкой рябью небольших морщинок. — С тобой так комфортно помолчать, — сказал я, закрыл глаза и откинулся в кресле пассажира настолько, насколько возможно. Я не хотел увидеть те эмоции, которые появились бы на её лице. Дальше ехали молча и так было до тех пор, пока мы не пересекли невидимую черту, за которой начался огромный, яркий, шумный город с улицами, заполненными пешеходами и двигающимися по дорогам машинами. — Здравствуй, мой дорогой город Женщин, — сказала она, и я понял, что среди людей не вижу ни одного мужчины. — Здравствуй, мир, полный красок, — сказал я, почувствовав дискомфорт в своём чёрно-белом восприятии.