365 дней тоски.

День восемьдесят второй. Она оставила меня в центре странного мегаполиса. Как только девушка высадила меня из машины, взгляды прохожих, наполнивших улицы, устремились ко мне и, на лице каждой из жительниц отразилась смесь из презрения и брезгливости. Словно я был измазан в машинном масле и грязи, будто бы от меня несло помойкой или так, если бы перед ними появился бы мутант, тело которого кардинально отличалось бы от тела самого обычного человека. Не желая оставаться под стреляющими свёрлами-глазами, быстрым шагом, я отправился на поиски пристанища, но куда бы я ни зашёл, меня отовсюду гнали. Пару раз даже доставали из-под стойки помповое ружьё и одним резким движением передёргивали затвор, таким образом показывая свою решительность. «Да ну что же такое?!» — думал я, стараясь отойти от возмущения, переполняющего мое нутро в течении всего светлого дня. Вечером я устал настолько, что в какой-то момент просто сел на тротуар напротив дверей кафешки. Дела там шли не очень, так как огромное помещение с большим количеством столиков пустовало. Не считая нескольких увлечённо разговаривающих представительниц этого странного места. За спиной послышалось шуршание открывающейся двери. День восемьдесят третий. — Эй! Эй ты, плечистая. — Услышал я голос, которым нужно петь блюз под тяжелые звуки струн контрабаса. — Заходи! Смысл-то жопу холодить?! Я понял, что говорящая обращается ко мне. Я сразу понял, что она не догадывается о том, что я мужчина… и я догадывался о её дальнейшей реакции. В любом случае, я решил встать и посмотреть в её глаза и увидеть то, как исказится лицо от отвращения. — А, так ты с севера?! — Голос струился потоками горячего источника, которым меня окатили из таза. — Что ж ты, мой мальчик… заходи, гостем будешь! — Пышная, добродушная женщина, одетая в пончо, смотрела на меня сверкающими глазами, а я не мог понять, почему… — Спасибо… — неуверенно сказал я и, сопровождаемый её вращающейся в кистевом суставе рукой, вошёл в помещение ресторана. — Ты, видимо, не поможешь понять происходящего, дорогой! Гала расскажет тебе… Гала тебе обо всем… оп… расскажет. — Она открыла бутылку пива и поставила передо мной на стойку. — У меня денег нет, — ответил я, поймав самую привлекательную, самую красивую точку во всей вселенной. — Ай-яй! — протянула она — Так ты же мое золото! — бодро встряхнув плечами и, в следствие этого, грудью, сказала она. — Гала и накормит, и напоит, и даст подзаработать. А ещё расскажет тебе об этом рае на земле! — Она подмигнула, схватила мою руку, бутылку пива со стойки и вложила второе в первое. День восемьдесят четвёртый. — Ну, что ж, дорогуша, ты такой блеклый? — Гала весело подтолкнула меня, подсаживаясь на высокий барный стул. — Будто бы из тебя высосали все цвета, оставив лишь на самом донышке! Как самые вкусные капельки коктейльчика в стакане, до которых не достаёт соломинка. — Думаю, что делать дальше… — не стал лукавить я. — Деньги… их нет… закончились внезапно здесь. Причём на пол-литра воды! — сказал я, чуть громче и жёстче, чем планировал. — А заработать, думаю, мне не удастся. Здесь, в этом странном городе, точно не удастся. — Э-э-э! — весело протянула женщина, созданная для того, чтобы петь настоящий, чёрный блюз. — Здесь ты найдешь все! И кров, и батрачество, и сможешь свалить, как только посчитаешь это нужным. — Спасибо за пиво, — сказал я, вставая с места с намерением бежать прочь. — Стоп! — неизменно весело сказала Гала и схватила меня за предплечье стальной хваткой. — Мой милый мальчик. Это твой последний шанс. Остаться и послушать… — Тяжелая пауза. — Или уйти и сгинуть здесь… особенно с полным отсутствием понятия того, где ты и какие здесь законы. «Останься. Это логично… это необходимо… пару недель отдыха дай!» — впервые психоз возопил настолько громко, вынудив меня остаться. Но не могу не признать… её предложение мне понравилось, причем сразу! День восемьдесят пятый. Гала выдала мне спецовку и выпустила в зал, официантом. Она приглядывала из-за барной стойки и всегда, совершенно всегда, встречала и провожала меня улыбкой. Вообще, за пару дней работы в обслуге, я обнаружил неестественное количество улыбок на женских лицах. Мое присутствие — единственное, что заставляло их сменить маски с «счастья» на «непонимание», «шок» или «брезгливость». — Почему тут нет мужчин? — спросил я ещё в первый день, сразу после знакомства. Тогда Гала закурила, сделала одну очень длинную затяжку, составленную из двух последовательных, после чего ответила: — Это дико… но… все они… в шахтах, под городом, — сказала она. — Я сама не обо всем знаю. Не здешняя… поэтому мои габариты, — она смачно взяла себя за большую грудь, бока и слегка выпирающий живот, — выбиваются из общей идеальности. А о мужчинах… я знаю, что здешние, они даже не научены разговаривать. Их используют, как скот, который работает на рудниках и строго контролируется. — На этом наш разговор об этом закончился. — Я, наверное, диковинная зверюшка при тебе? — спустя пару дней спросил я, подойдя к барной стойке и посмотрев ей в глаза, в которых… — Никогда не смотри в мои глаза, — сказала она, отвернувшись к шкафу с алкоголем. — Мой ласковый и нежный зверь, — хмыкнула она, начиная намешивать заказанный коктейль. Но за тот краткий миг я увидел бесконечную тоску в её взгляде. «Сильная Гала, с вечной улыбкой на лице… неестественной улыбкой на лице… и всепронизывающим чувством тоски во взгляде… наверное, она тоже из города Грусти… хотя, может быть, она из города, поиск которого меня привел сюда! Но город тотальной Тоски я должен отыскать сам», — вот, о чем я думал, стараясь поймать баланс супа на подносе в своей руке. День восемьдесят шестой. Уже несколько недель я живу в подсобке заведения под названием «Сигарет-ка». Хозяйка по имени Гала — странная для этого странного места женщина, действительно любит курить. Иногда мне кажется, что она вовсе не выпускает сигарету из пухлых пальцев. Иногда мне кажется, что сигареты — единственное весомое, что осталось в её разбитой жизни… именно разбитой. На периоды «до» и «после». Последний такой период начался с попадания в город Женщин, где мужчины, оставленные на уровне интеллектуального развития трехлетних детей, вкалывают на эфемерных рудниках. Гала рассказывала мне об этом то, что сама знала… Мы пережили послеполуночный час-пик и теперь сидим за баром. Каким-то чудом прозрачные окна выходят на пустошь, с которой видно то, как колесо огня и жизни выкатывается из-за границы тьмы. Гала, уперевшись локтями о стойку, берет пачку сигарет, открывает её и достаёт оттуда две последних. Одну она потягивает мне. — Но я не… — Не обсуждается. — Её голос, подобный голосу божественной блюз-солистки, отсекает любые варианты отказа. Она подкуривает сама и передаёт зажигалку мне. Закашливаюсь после первой затяжки, заставляя Галу довольно улыбнуться. — Спасибо, — произносит она в тот момент, как её стеклянные, полные усталости глаза сверлят небольшую каёмку диска. — Спасибо, что позволил мне прочувствовать этот момент… последняя сигарета и рассвет… это — божественная рапсодия тоски в нашем дерьмовом мире фальшивых улыбок.— Долгая затяжка и тишина. Столь многословная тишина… День восемьдесят седьмой. «Подойди ко мне, Поцелуй в шею, Подарю тебе, Шрам на сердце» Впервые, я услышал то, как поёт Гала, в тот момент, когда она пригласила в свой бар «Сигарет-ка» женский блюзовый квартет. Это было великолепно! Раньше… я видел лишь разновозрастных, зачастую помятых, нередко крайне побитых жизнью мужчин, которые рассказывали о себе, о мире, о несправедливости и о розовых очках. Гала затянула своим хриплым голосом, который пробрал до мурашек, и только теперь я понял, что вновь способен чувствовать. Я вышел из анабиоза, в котором находился… «Ты точно этого хочешь?» «Это больно!» «Это скребёт изнутри!» Мой психоз активизировался. До этого, некоторое время, он молчал, не поднимая своей головы, не расправляя своих плеч. «К тебе вернётся…» «…все вернётся…» «…и нерешительность…» «…и паранойя…» «…и страх…» Множеством голосов, множеством эхо говорит со мной моя проблема. «На пороге было так много цветов… — внезапно вспоминаю я своё возвращение домой и чувствую длинную, раскалённую добела иглу, минующую рёбра. — …Я. Хочу. Домой», — проскакивает мысль, и Гала подхватывает её строчкой своей песни. — Я не знаю, где мой дом, — в унисон с моими мыслями поёт эмигрантка из внешнего мира. День восемьдесят восьмой. — Прощай… в смысле, за все прости, — говорю я, стоя на пороге заведения «Сигарет-ка». — Думаю, мне пора выдвигаться отсюда. Думаю, настало то время, когда я должен продолжить свой путь, свой поиск истиной истины… для себя… Прощай… Гала молчит. Она знает, что так надо, что так правильно, что так должно было случиться. Гала, как бы то ни было, была готова к тому, что её сотрудник отвяжет швартовые и отправится в дальнейший путь, длина которого равна протяженности скоротечной жизни. Я иду по улицам города Женщин и пытаюсь придумать дальнейшее направление. Психоз уговаривает продолжить путешествие, а внутри все сводит от желания вернуться в город Грусти и предпринять еще одну попытку найти ту девушку, что посылала… возможно, продолжает посылать мне цветочные шифры. «Наверное, я пое…» — не успеваю закончить мысль, не успеваю дойти до вокзала, как что-то жесткое, что-то тяжелое, что-то тупое упирается в мою голову. Ну, как упирается… кто-то бьет меня чем-то вышеописанным по голове, отчего вмиг я теряю сознание. День восемьдесят девятый. *Дзынь**Дзынь**Дзынь* «Что… п-происходит?!» — думаю я вместе с тем, как мой мозг и мое нутро содрогается вместе с каждым ужасным, звенящим звуком. — Прекратите! — кричу я, даже не надеясь на то, что все закончится… и звук не заканчивается. Он становится громче, словно приближаясь. *Дзынь**Дзынь**Дзынь* Меня тащат. Меня волокут по земле. Я это точно знаю из-за пяток, что скользят по земле и камням. Сквозь адскую боль мой мозг выдаёт недавние события из холодильника при мясокомбинате. «Неужто мое тело растерзают на закуски?! — по спине пробежал мерзкий холодок. — Неужели моя тоска закончится в желудке голодной женщины из города без мужчин?! Или это какая-то шутка… ошибка?! Или какое-то стечение странных обстоятельств?!» Стараюсь открыть глаза. Теперь боль ощущается как внутри, так и снаружи черепа. Это то самое, уникальное чувство, когда даже не хочется сопротивляться. «Путь меня сожрут! — вот моя сублимация. — В виде нечистот я смогу продолжить служить этому миру… как биомасса из белого воротничка», — думаю я, пересиливая себя и открывая глаза. Вокруг мелькают кирки. Отсюда и звон, к которому прибавляется запах сырой земли. «Слишком большой аналог могилы выбрал меня для погребения внутри себя», — подумав об этом, я теряю сознание. День девяностый. Редкий, крайне полезный минерал добывают тут. Во всяком случае, мне так кажется… Ведь загадочность превышает сингулярность догадки, рассыпаясь на дискретное множество. А сама тайна складывается из окружения, в котором я оказался. Атмосфера, в которую я погружён, сочетает в себе зомбированность, деспотию и матриархат, а единственные разумные люди, которые наполняют нынешнюю реальность — женщины из города, раскинувшегося неподалёку или сверху… или где-то еще. Вокруг, в хлопковых изношенных робах, рабы с кирками — это мужчины, словарный запас которых составлен из четырёх слов: диггин, вода, еда, сон. Женщины так и называют свой скот — «диггер». Они жестоки, беспринципны и не принимают никаких отступлений от сложившегося порядка. Женщины — самые примерные и суровые солдаты, каких только можно представить. И под эгиду таких я попал. «Я попал…» — думаю я, пытаясь придумать способ вырваться из-под земли. Самое паршивое заключается в совершенном отказе надсмотрщиц поговорить со мной. Они считают это оскорблением своих чувств. «У тебя есть только мы!» — хором поют психоз, паранойя и нерешительность. Хочется сесть в углу, обхватить руками колени и сдохнуть под звон и стуки работающего скота. День девяносто первый. — Диггин… диггин-диггин-диггин, — Слушаю я сутки напролёт и помираю от простуды, подыхая от обязанности работать… не смотря на мою простуду, а это нереально тяжело. Дыхание сбивается, пот пробивается сквозь мерзкое чувство высокой температуры тела. Думаю, такими темпами я очень быстро загнусь, и на этом закончится мое путешествие. — Вода… еда… сон… — Все в строгих порциях подаётся сюда в строго определенное время… хотя я не могу утверждать этого, так как знать о времени могут лишь женщины, а мужчины… лишь шестеренки механизма, доставляющего наверх бабки в виде прозрачных камней. — Диггин… Диггин… Диггин, — уже начинаю заговариваться и поддерживать общие выкрики. «Наверное, так проще… Возможно, это как раз то, что я искал… — думаю я, потихоньку лишаясь разума. — Нет мыслей, нет чувств, нет фантазий… ничего нет», — вот то, о чем думаю я, чувствуя движение моего психоза. «Ты вооружён и потенциально опасен». «Ты вооружён и опасен». «Ты вооружён». «Ты опасен». «Твоё оружие — твой рассудок». «Твоя опасность — твоя кирка в руках». Психоз подталкивает… нет… психоз призывает меня к тому, чтобы пробиться из-под земли наружу и бежать… бежать… бежать из великолепного города Женщин. «Мне нужен город тотальной Тоски! — слышу голос рассудка сквозь голоса моего диагноза. — А не все вот это!» День девяносто второй. Сложно быть человеком, когда ощущаешь себя порождением. Сложно считать себя человеком, когда тебя… когда из тебя делают животное… сложно оставаться человеком, когда от тебя ничего не остаётся. Только отчаяние, только паника, только страх сдохнуть, подкреплённый самыми великолепными женскими фигурами, которые только можно представить! Так сложно быть единственным мужчиной в городе Женщин, где ты — нежеланный пришелец и часть хрупкой экосистемы, в которой такие, как ты, — скот… и ты видишь то, как из человека сделали ничто. — Отошли в сторону! — голосом командира говорю я, прижимая к себе девушку, от которой пахнет корицей и мятой. — Я не шучу. Так что, если вам ОНА вам дорога… как тебя зовут? — Клер! — Если вам дорога Клер, расступитесь! — В нас нацелены небольшие револьверы и таких очень много. — Куда идти? — спрашиваю я, судорожно обшаривая взглядом сомкнувшееся кольцо из прекрасных женщин. — Туда. — Девушка показывает пальцем, а я чувствую её дрожь. Я чувствую себя дерьмом… простуженным, уставшим, грязным ублюдком, который взял заложника. «Молодец! — кричит психоз — А ведь не так давно ты боялся написать первым! Растёшь!». Меня встречают мысли о девушке-цветке из города Грусти. «Гала… как же ты права! Все проблемы в нас и от нас самих!» — думаю я, слегка касаясь иглой кирки тонкой шеи своей заложницы и стараясь не повредить фарфор кожи. День девяносто третий. — Пожалуйста, выведи меня отсюда! — спокойно, тихо, практически неслышимо произношу на ухо своей заложнице. — Пожалуйста! — В моем голосе просьба, страх, отчаяние, а внутри, между тем, голоса психоза, кричащие адреналиновым безумием. «Давай… давай-давай-давай!» — Пусти меня, создание! Отпусти, я тебе говорю! — Девушка старается вырваться, дергается, выкручивается змеей. — Создания не имеют права касаться женщин! — Она хрипит собственной яростью. — Пожалуйста… пожалуйста! — продолжаю шептать я, не выпуская из вида идущих со всех сторон прекрасных, опасных, жаждущих возмездия женщин. Так мы движемся вдоль стены. Это единственный способ обезопасить затылок. Так мы движемся вдоль стены, а страх внутри меня затягивает петлю на шее. Ту самую, которая была накинута перепиской за ноутбуком… Так мы движемся вдоль стены, рискуя стать первоклассной мишенью для тира. Так всё человечество движется вдоль стены и ждёт минуты своего расстрела. «Рано или поздно, все превратиться в пыль. — шепчет психоз — Все и вся!.. Последними рассыплются стены и сожжённые мосты». День девяносто четвёртый. Самое мерзкое место в мире, которое навеивает мне ассоциацию с цинковой банкой для военных трупов, раскрывает свою пасть… лифт проглатывает нас. Дальше нас ждёт тяжёлая тишина сквозь асинхронное дыхание. «Смогу ли я вырваться отсюда? — думаю я, просчитывая все варианты того, что делать после того, как двери откроются. — Ведь это была шахта, а я был диггером в среде обезразумленных мужчин… в окружении Адамов в первозданном его виде». «Как мне миновать дальнейшие помещения и выйти? Будут ли эти дальнейшие помещения и… насколько много там охранниц?» — вращаются мысли, кружа свой нудный хоровод. В конце концов, створки распахиваются, и нас встречает облава во главе с странного вида женщиной. — Эй, ты, — у неё низкий голос,— с тобой говорит Мэр сего рая! — Она слишком приторна и манерна, это слышно по интонации. — Я здесь, чтобы выставить тебя отсюда! — говорит она, а я обращаю внимание на большую, выпирающую челюсть, на тяжёлые надбровные кости, на сломанный нос. — Такие, как ты, тут не нужны! — После лица я изучаю шею, широкие плечи, мощные груди на грудных мышцах, практические отсутствующую талию и огромные руки с костяшками, по размеру напоминающими перепелиные яйца. — Если ты хочешь уйти, есть три требования! — продолжает женщина, бедра которой разбиты на четыре мышцы и выглядывают из выреза плотно сидящего на ней платья. — Первое! Ты никогда больше сюда не вернёшься! — Не могу понять того, что именно меня смущает в этой особе, кроме явной любви к спортзалу… и спортивной фармакологии — для получения мышц таких объемов. — Второе! Ты должен отпустить нашу девочку! — Ещё раз пробегаю по всей её фигуре взглядом и нахожу то самое, что не заметил раньше. — Третье! Вот тебе велосипед! Вот твои шмотки и твои деньги! Проваливай отсюда! — обращается ко мне Мэр города женщин, являющийся трансвеститом или… трансгендером. «Вот это ирония», — смеюсь я вместе с психозом, соглашаясь на требования. «Если они меня сейчас пристрелят… эта ситуация стоила того, чтобы погибнуть здесь, — думаю я, забирая вещи и велосипед. — Все дело в кадыке», — беззвучно смеюсь я. День девяносто пятый. Я голоден. Я устал. А обезвоживание превратило язык, горло и мысли в наждачную бумагу, о которую стираются годы оставшейся мне жизни, приближая их к числу «ноль». Иногда я использую выделенное мне средство передвижения, иногда качу его рядом, иногда откровенно ору на него, полыхая от ярости к тому извращенному рассудку, который придумал мне такую пытку. Меня окружает степь… пустынная степь под холодными лучами зенитного солнца, спадающей луны и двух моментов кромешной тьмы. Теперь я понимаю, почему меня выпроводили через другой въезд в город… они знали, что это место либо прикончит меня, либо… если это «либо» вообще существует. «Двигай поршнями, ленивая задница!» — психоз не позволяет мне остановиться, он мешает мне уснуть, только он сохраняет мою способность к движению. Впервые я рад этим голосам в своей голове. «Уже прошло несколько дней… а сколько человек может прожить без пищи? Без сна? Без… воды?!» — я задаю себе эти вопросы, словно ответ на них — некий ключ, что позволит покинуть хранилище… Внезапно, я спотыкаюсь о… «Это стальной штырь?.. нет, это…» — мой взгляд поднимается к линии горизонта. Несколько секунд зрачок настраивается, пытаясь поймать резкость изображения и отказываясь показывать кладбище старых велосипедов. Таких же, каким был награждён я. День девяносто шестой. Запаха нет. Гниения нет… уже нет. Лишь бежевые кости, на которых превращаются в пыль тряпки из разных временных интервалов. Редкий, слабый ветер иногда вращает колеса, застывших в перевёрнутом состоянии велосипедов. В такие моменты немая пустошь наполняется мерным скрипом. Это жутко. «Интересно, это диггеры или случайные мужчины из других городов, поступившие так же, как и я? — я продолжаю вести вслед за собой велосипед. — Интересно, есть ли край у могилы или же… нет! Конечно же есть! И я буду одним из немногих, кто найдёт способ, чтобы выбраться отсюда! — раздаётся урчание, и меня переламывает пополам от голода. — Что же делать?!» — икру на ноге сводит судорогой, и, впервые за долгое время, я вынужденно останавливаюсь. Я бодрствую с того момента, как очнулся в шахте. Тогда я последний раз ел. Неудивительно, что сейчас мне крайне плохо. «Найди кожаную обувь…» «Да! Да-Да-Да! Обувь!» «Сделанная из кожи…» Мой психоз то ли издевается надо мной, то ли пытается дать мне подсказку. Моя нерешительность приподнимает голову и устремляет свой тяжелый взгляд на меня. «В этом есть смысл, — думаю я. — Но, я не уверен в таком методе для выживания. Пока что не уверен…» День девяносто седьмой. «Как же иронична жизнь, — думаю я, стараясь высмотреть что-нибудь похожее на кожаную обувь. — Ещё недавно, я был забитым представителем офисного планктона, а сейчас ищу старый ботинок — встречаются какие-то тапки, резиновые сапоги, кроссовки, что-то вязаное, а кожаного ничего нет, словно предшественники были связаны со мной одной мыслительной цепочкой. — Ещё недавно я возвращался в свою квартиру, в которой из трёх комнат занимал только одну. Ещё недавно у меня была прибыльная работа. Ноутбук. Телефон. И был определенный алгоритм жизни», — я нахожу подошвы, кожаные, точнее, одну и изрядно подгнившую. Она рассыпается под давлением пальца, вынуждая меня отправиться на дальнейшие поиски. «Ещё недавно я не мог закончить фразу. Я не мог выбрать того, что сказать, и по этой причине превращался в тень человека… в собственную тень… В мимолетную слуховую галлюцинацию, — продолжаю раздраженно шептать и рыскать своими глазами по скелетам. — Ещё недавно я представлял то, как сдохну в просторе квадратных метров и буду найден после того, как останки распухнут, остынут и начнут испускать настолько ужасный запах, что соседи сверху больше не смогут его терпеть и зайдут в гости», — кладбище старых велосипедов поистине бескрайне и заставляет идти… идти… идти. «Ещё недавно…» — я прерываю свою речь, заметив что-то похожее на то, что я искал. День девяносто восьмой. «…ещё недавно я был в психушке, а сейчас… кхм… эть… ну-ка… давай! ага… А сейчас я буду пробовать прожевать старую, кожаную подошву». Я подношу к глазам то, что смог добыть, отобрав у мертвого. Я просматриваю протектор. По потёртости вижу то, что на правую ногу человек прихрамывал. Не осмелившись попробовать начать жевать, принимаю решение о том, чтобы добыть вторую подошву и положить её про запас. Спустя примерно полминуты, я вновь жадно изучаю стоптанный протектор и пытаюсь заставить себя начать есть это… «Деваться некуда». «Жить хочешь, нет?» «Давай, не тяни уже…» Голоса моего психоза пытаются подбодрить. Не помогает… не помогает, но выхода нет. Я пытаюсь сделать укус, и вместе с соленой горечью мой желудок сводит судорога. Вместе с жестким, характерным звуком меня отклоняет в сторону и скручивает от рвотного импульса, но рвать нечем. Во рту остаётся лишь мерзкий привкус моего выживания, смешанного с… «Давай уже!» своими ладонями в границы моего сознания в попытках расширить его. От безысходности, я делаю второй укус. Теперь, единственное что я ощущаю и что меня смущает — черствость ссохшейся кожи, которую просто так не откусить. -Придётся долго кусать, пре «Слышь, накрутил себя и теперь страдаешь!» «Жить… я, мы — все, хотим жить!» «Психоз упирается, прежде чем удастся отделить кусок для дальнейшего пережёвывания», — думаю я, приступая к работе и возвращаясь на путь из этого пустынного ада. День девяносто девятый. «А ведь не так плохо… если ничего не остаётся… если хочется жить и не хочется свернуться калачиком от голода и так сдохнуть, — думаю я, потихоньку переступая старые, ржавые, брошенные велосипеды и попутно высматривая то, что можно будет есть. — Ещё бы воды… обезвоживание в скором времени либо сведёт меня с ума, и я буду вынужден… либо заставит меня прекратить мои попытки наесться высохшими кусками кожи». «Интересно, когда закончится это кладбище? — думаю я, просматривая окружающий бесконечно вширь и так же далеко вдаль пейзаж. — Ведь он должен окончиться. У всего есть точка… у отношений, у работы, у ремонта, у дачного сезона…» Я уже несколько часов просто иду. Ехать невозможно, из-за отсутствия достаточного пространства. А потом ко мне приходит гениальная мысль о том, что здесь мне велосипед не нужен. Его нужно бросить и идти налегке. А там, у одного из последних, взять, пускай поскрипывающий, пускай старый и пыльный… любой велосипед!.. и искать хоть какую-нибудь трассу, дорогу или что-то похожее на тропу, по которой хоть иногда проходит транспорт. «Наконец стоящая идея». «Молодец!» «А че так долго ждал до снисхождения просветления?!» «Тормоз…» «Да выброси ты его уже!» — в один голос завопил мой психоз, взорвавшись в моей голове от сильного негодования. День сотый. «Видимо, я все же не смогу выбраться отсюда», — мерзкий, соленый привкус кожи окончательно высушил меня. Даже дышать теперь больно. Я хочу пить и, к своему стыду, готов прибегнуть к самым крайним методам, но такой возможности у меня уже нет из-за практически полного отсутствия жидкости в организме… не считая собственной крови, пить которую — крайне неудачная идея. Мои ноги гудят после нескольких суток беспрерывного передвижения. И это несмотря на некоторую продолжительность моего путешествия, и это несмотря на опыт из пары недель работы халдеем!.. — Я должен выжить, несмотря ни на что! — еле-еле выдыхаю я. Больше нет сил. Хорошо, что полоса кладбища подошла к концу и уже некоторое время остаётся позади. Изредка, конечно, встречаются одинокие велосипеды или же то, что когда-то было человеком, а ныне — лишь останки. «Сколько я ещё смогу протянуть? Сколько мне осталось?» — я так устал от этих вопросов. Это не мантра… нет! Это саморазрушение через мысль! «Я достиг края земли?» — сердце подскакивает к глотке. Руки вздымаются к небу. Под ногами мягкая, бесцветная, всеобъемлющая пустота сердца его бывшей… или её бывшего… под моими ногами внезапно возникшая пустота. День сто первый. Холодное, мокрое, нескончаемо темное тонким слоем на горизонтальной поверхности раскинулось вокруг меня. Я лежу и подыхаю от боли в спине. Она пришла ко мне вместе с вернувшейся стервой по имени Рассудок. «Эй! — эхом голосов моего психоза прозвучал приглушённый зов. — Эй! Вставай! Вставай-вставай-вставай! Это вода!» — психоз обнаружил это раньше меня в то время, когда я думал о том, что не могу понять, стою я, лежу или парю в пространстве окружившей меня квинтэссенции сердца политикана. — Руки, ноги и голова тоже болят, — проговариваю я, обращаясь к своему психозу. — Так, будто бы меня жестко били ногами, или будто бы мое размякшее тело долго, беспорядочно скатывалось откуда-то сюда. — Мои размышления вслух перебивают гомон психоза. — Внимание, вопрос!.. — Голоса, наполняющие мое сознание, замолчали в преддверии того, что я скажу. — Как. Я. Живой. Остался? — Наконец мои мысли принадлежат только мне. Набираю в руку той жидкости, в которой сижу. Подношу ко рту, но сначала обнюхиваю, чтобы убедиться об отсутствии серного, нашатырного или наличии любого другого запаха. Эта проверка пройдена. «Чисто…» — вновь подношу к губам. Слегка касаюсь, после чего языком слизываю те несколько капель, чтобы убедиться в отсутствии вкуса. «Чисто…» — через минуту, мой желудок разрывает боль от наполнившей его жидкости… не смог удержаться… выпил слишком много. День сто второй. Здесь темно. Здесь практически космос. И в этом пространстве, где нет света, вода раскрылась мне с новой стороны. Оказалось, она имеет вкус. Оказалось, вода вкусная! А кусок кожи, слегка размякший от воды, тоже очень вкусный. Пускай его чудовищно мало, но, это лучше, чем ничего. «Интересно, куда двигаться?» — думаю я там, где не видно ни зги. «Какая разница? — мой психоз зашевелился. — Какая разница куда, если этого «куда» не существует?» «И действительно, разницы нет», — думаю я и начинаю переставлять свои ноги, которые сводила адская боль, явившаяся после непреднамеренного сна, следовавшего после прогулки длинною в несколько дней. «Нужно просто идти, — думаю я. — Странное чувство… когда в любом случае необходимо куда-то идти. Даже когда пути как такового нет… все равно надо куда-то идти… как заведенный солдатик, я просто должен двигаться в направлении «перед собой». «Руки выстави вперед…» «Да, не забывай, что пределы в виде жестких стен никто не отменял». «Ищи край… ищи край… ищи край… перед тем как ступить вперед, ищи край…» Мой психоз пробудил паранойю. Она тихими, мерными вбросами пытается подсадить мне идею о том, что я упаду вниз. Но мне не страшно, потому что я ничего не смогу увидеть. День сто третий. Наконец я нашёл нечто похожее на то, что мне необходимо. Место тотальной изоляции, мой персональный склеп без звуков, без слов, без света. Здесь я сам могу сотворить собственный рай и раскрасить его тусклыми красками из-под сердца. Здесь я могу быть и собой, и кем-то другим… все потому, что в этом месте все показатели не имеют никакого смысла. Единственное, что портит это место — жидкость. Прохладная и всеобъемлющая. Обволакивающая. Упругая. Вездесущая жидкость, разделяющая пространство на две горизонтали. Из-за этого теряется космос, пропадает эффект девственности… до мироздания… и не построить мне Венецию до того момента, пока я не научусь ходить по воде и видеть в темноте то, что вновь разрушит мнимую идеальность этого места. «Недочеты…» «Ты во всем видишь недостатки». «Ты сам — недостаток». «Ущербный кусок недовольного мяса». Психоз недовольно ворчит и причитает. «Чувствую, выход из темноты ближе, чем мы все думаем, — голос рассудка, столь редкий, но столь едкий, разъедает голоса моего диагноза, подобно щёлочи или кислоте. — Прислушайся, кто-то идёт позади. И не один», — это заставляет меня развернуться и увидеть несколько бледно-голубых огоньков. День сто четвёртый. Мой психоз вынудил меня направиться к огонькам. Он смог побороть страх, смешавшийся с моей всеобъемлющей нерешительностью, и повёл тело в сторону нового, странного… Несколько минут я шёл и думал о том, что эти огоньки нереальны, так как они и не отдалялись и не приближались. Это было похоже на галлюцинацию, придуманную моим заскучавшим мозгом, но, в какой-то момент, я начал слышать шелест воды, возникающий от плавных и аккуратных шагов. Ещё через пару минут огоньки внезапно сдвинулись и стали ближе. Теперь я даже смог расслышать голоса. Далекие, глухие голоса… кажется, они выдавали всего один вопрос: «Где?» — и звучал он отрывисто, будто бы с сильным акцентом. «Ну, что ж, посмотрим, что это значит…» — многозначительно произносит мой психоз. — Эй! Я здесь! — выкрикиваю я, привлекая к себе внимание. — Где? — Где? — Где? — Где? Раздается множество голосов неизвестных мне мужчин. — Где ты? — общий гул разрезает единственный звонкий женский голос. — Идите на мой голос! — не я, мой психоз правит моими губами и голосовыми связками, а я испытываю то самое неловкое чувство, когда даже мое психическое заболевание устало от меня. — Э-хэй! Дистанция между нами вызвала у меня непонимание, удивление и восторг. Сложилось такое впечатление, словно здесь вообще отсутствуют законы физики. Мы встретились почти через полчаса… или мне просто показалось, что прошло так много времени. День сто пятый. — Диггер, сюда, — обратилась ко мне девушка, а её слова были подхвачены мужчинами, окружившими её. — Я не диггер, — ответил я, стараясь сохранить спокойствие. — Я был в городе Женщин… я копал… но я не диггер. — Такие тоже есть с нами, — кивнула девушка и улыбнулась мне. В тусклом, голубовато-белом свете это смотрелось нереально. Будто бы мир превратился в мультипликацию с высочайшим расширением… словно само существо в миг стало фальшивым. — Есть с нами! — практически в один голос произнесли мужчины. — Ты, идти с нами! — Один из сопровождающих сделал шаг вперёд и обратился ко мне, как старший к младшему.— Еда, пить, спать, есть у нас. Ты, идти с нами! — Его рваная манера речи говорила о происхождении. «Человека из деревни можно… да… а деревню из человека, к сожалению, нет…», — подумал я, вежливо кивнув одному из диггеров. — Что это за место? — спросил я, обращаясь к девушке. Я знал, что она сможет дать мне вразумительный ответ. — Это место для изгнанных диггеров и женщин из города. Сюда попадают по разным причинам… но не все изгнанники… думаю, ты видел и поле, и последующую пустыню с кладбищем велосипедов, где покоятся и диггеры, и женщины из города… добираются сюда только самые стойкие, — сказала она с грустью в голосе. — Вот… когда-то давно, такими же, как и мы, было основано это место… Впрочем, скоро ты сам увидишь наш маленький рай. — Рай? — с недоверием спросил я, почему-то заранее зная о том, что ад — единственное, чем может быть удостоен человек. — Ты все поймёшь… — Она подмигнула мне, но грусть в её глазах была на самой поверхности зеркал, и я уже понимал, что это место познакомит меня с новыми видами апатии. День сто шестой. Мы шли в редко прерываемой тишиной беседе. Она рассказывала мне о городе Женщин, но ничего нового я не узнал. Единственное, над чем она смеялась, так это над тем, что тот трансгендер, это не случайная ирония — это повседневность города. Это осознанный выбор, в котором раз в определенный временной интервал, из общего инкубатора, выбирается один из диггеров. Его обучают, ему дают сознание, подобно тому, как змей первым людям… мальчика сажают на жесткие гормоны, ему меняют пол и ставят во главе города Женщин. Что самое парадоксальное: и диггер остаётся простым диггером, и женщинам нужен правящий мужчина, даже если это нечто среднее… Это странно, это не понятно, но это факт. Такой же, как и наличие инкубатора. Об этом, кстати, я тоже не знал, и это стало для меня откровением. Ведь за проведённое время я не задумывался о сексе, о размножении… хоть и оказался в подобии пластикового рая. — То есть, подавляющее число населения — выходцы инкубатора? — спросил я и посмотрел на диггеров и на девушку. — Да, — сказала она и подвернула рукав своей кофты. — Вот, смотри. — На её руке было клеймо в форме зеркала Венеры. — Покажите, — она обратилась к мужчинам, и те, последовав её примеру, подвернули рукава и показали символы копья Марса.