365 дней тоски.

День сто сорок третий. — Холодно... — сказал я, стараясь не касаться бортов прицепа. — Совсем холодно... — Двигатель автомобиля поднимал нас в горы... без остановки, высоко в горы, уже несколько часов подряд. — Осталось совсем чуть-чуть... — Киборг отдал мне часть своих лохмотьев, понимая, что структура моего тела уязвима к температурам. — Нам надо будет купить одежду тебе и мне. — Да... иначе ты будешь привлекать лишнее внимание, — кивнул я и посмотрел на пневматические тиски. Мой друг это заметил. — Обломок, — сказал он, посмотрев на то, что раньше было одной полноценной рукой. — Н-нет... нормально всё, — замявшись, сказал я, вспомнив о том, как впервые увидел раскрывшийся цветок из внутренностей конечности. — Так называются те киборги, которые не доломаны или сломаны, но могут продолжать работать при всей своей внезапно появившейся ненужности, — сказал мой друг, продолжая смотреть на составленную из разных частей конечность. —... — Мне нечего было сказать. Кажется, даже моя нерешительность внезапно ощутила присутствие своей персональной нерешительности, на которую также наложила свои холодные ладони ещё одна нерешительность. — Обломок... очень поэтично... тебе так не кажется? — спросил он. От этого вопроса меня прошибло в пот, даже несмотря на стремительно падающие температурные градусы. — Обломок... как описательный элемент... — продолжил он, не обращая внимания на моё молчание. — ...обломок орудия труда, обломок цивилизации, обломок человека. Что люди, что киборги — лишь обломки одного целого человека... нереального, идеального, цельного во всех отношениях и смыслах человека. В словах киборга я почувствовал горечь. А ещё мне стало больно, потому что разум и психоз ухватились за мысль, высказанную моим другом. «В этом есть смысл», — кивнул головой разум. «Коллекция обломков...» «...в которой никогда не будет доставать...» «...деталей, для завершения...» «...паззл, китайского производства». День сто сорок четвёртый. — ...холодно... слишком холодно! — произношу я сквозь стук зубов. — Да... жаль, что в кабине всего одно место, — кивнул головой мой друг. — Но это оправдано. Ты видел, сколько там ящиков с продуктами на продажу? — Я сам сейчас ощущаю себя продуктом на продажу. Причём, легкопортящимся... что нужно перевозить в холодильных камерах... как... мясо... — сказал я и вспомнил о том, как несколько часов проработал на комбинате. Чувство тотального холода ужасом сковало сердце в плотную клетку, где мышца, гоняющая красную жидкость, вынужденно стала биться в несколько раз быстрее. Дальше мы ехали молча. Со стороны это выглядело странным. Укутанный в лохмотья, трясущийся чувак и сидящий рядом, молодой человек, в лёгкой майке и с протезом в виде небольших тисков вместо руки. Примерно через полчаса мы заехали в самый обычный город, усыпанный тонкой прослойкой снега. Меня трясло так, будто бы из меня рвался демон. На моего друга смотрели так же, как на того, кому требуется сеанс экзорцизма. И так было до того, пока мы ехали до центра города. — Давай куда-нибудь на ближайший вещевой рынок... или гипер-мол, — крикнул я, обращаясь к водителю. Тот выполнил такую просьбу и закинул нас на рынок. Там мы купили две куртки, после чего перестали быть объектами для указательных пальцев, но столкнулись с проблемой внезапно наступившей бедности. «Бытовуха... она возникает в самые неподходящие моменты», — сказал рассудок после того, как мы пересчитали деньги. День сто сорок пятый. — Что будем делать? — спросил я, достав из кармана и пересчитав последние гроши. — Нам даже не хватит на ночлег... а здесь особо не забомжуешь в парке. — Работать? — с некоторой издёвкой спросил киборг, посмотрев на меня так, будто бы я отброс. — Естественно! Надо найти работу, — ответил я. — Но я сильно сомневаюсь в том, что нам что-нибудь подвернётся сегодня... — Стоит попробовать, — сказал мой друг. Я, конечно, хотел возразить, но понял, что в этом нет смысла. «В вечном поиске способа заработка, — усмехнулось сознание. — Знаешь, если бы у меня была возможность, я бы заказал эту надпись на наше надгробие», — раздался холодящий душу смех. «Не...» «...какое надгробие?!» «О чем ты?!» Психоз мерзко хихикал, создавая гомон в моей голове. «Нам нужна урна». «Стальная!» «С гравировкой!» Голоса в моей голове решили пошуметь. Они предлагали сожжение. Ещё сознание показывало мне страшные мультики про сожжение нас в большой печи. Оно, используя фантазию, старательно создавало силуэты языков пламени на аккуратно воспроизведённой, тщательно прошитой тонкой сеткой ощущений, коже. На своих глазах я был подвержен кремации, которую чувствовал всем своим промёрзший телом. Сознание издевалось надо мной. Психоз, изолированный от мультипликации, смеялся смехом умалишенного. — Пойдём, поищем что-нибудь, — сказал киборг. — Да, — сказал я, ощутив стальной привкус крови во рту. День сто сорок шестой. Из-за тотальной нехватки денег нас не пустили даже в самый дешёвый хостел. Притона нам также не удалось отыскать. И пускай я понимал всю опасность ночёвки там, где в почёте была Сансара и прочая синтетическая дрянь, но также я понимал, что там всё же теплее, чем на улице. К тому же не в нашу пользу поднялся сильный ветер, а на закате, небо, разделённое абсциссой от земли, окрасилось в смачный, кроваво-красный оттенок. «Будет холодно...» «Будет очень холодно...» «Мы недостаточно тепло одеты...» Не я, но мой психоз зашептал в панической истерике. Рассудок сохранял скупое молчание. Нерешительность, паранойя и страх колыхнулись в районе солнечного сплетения и застыли там же в траурном ожидании. Я даже не знал, что предложить. В голове не было никаких мыслей, и я просто наблюдал за тем, как бог Ра завершает своё победоносное шествие по небосводу, спускаясь и приближаясь к миру, который называется Дуат и в котором правит Анубис. — Теплотрасса, — спокойно сказал киборг. — Выломаем дверь в подвал одного из вертикальных хранилищ тел и сможем переночевать там, — предложил он. «Будет очень плохо, если нас найдут... проще сразу сдаться копам», — подумал я, а потом согласился, и мы пошли выламывать монументальные стальные двери. Спустя примерно час или два, я отогревал руки о тёплые трубы. Несколько пальцев приняли нездоровый бледно-белый оттенок и будто бы существовали отдельно. — Нужно найти работу... — сказал я, понимая необходимость посетить больницу. — Нужно найти работу, иначе я не смогу дойти туда, куда хочу. — А ты уже решил, куда хочешь? — спросил киборг. — Ещё нет... но я чувствую, что должен идти дальше, — спокойно ответил я и ткнул в один из обмороженных пальцев ржавым гвоздем, найденным на полу. День сто сорок седьмой. До того, как удалось отыскать хоть какую-нибудь работу, нам ещё несколько раз пришлось вернуться на теплотрассу. До этого киборг был вынужден отправиться на паперти, чтобы заплатить какому-нибудь автосервису за подключение к аккумулятору. На таком холоде его хранилище энергии быстро истощалось, и я рисковал остаться наедине с вышедшим из строя телом друга. Сама мысль об этом была дикостью, а представляемые мной последствия выглядели и страшно, и смешно одновременно. Ведь мне пришлось бы тащить на себе увесистый контейнер из лёгкой, но прочной стали, из пластмассы, резины, меди, алюминия, силикона и прочих материалов... Уверен, такая картина привлекла бы к себе внимание зевак. В итоге, нас взяли кидать ящики на продуктовом складе. Здесь было холодно, даже очень. Дышать охлаждённым воздухом было больно, но я понял, что физическая работа в таких условиях забавляет меня. Психоз и рассудок спорили о том, когда же я сдамся, но никак не могли выиграть и, по общим подсчётам, оказались должны мне круглую сумму. Через месяц мы смогли выровнять наше финансовое положение и даже сняли дешёвую квартирку с разбитым туалетом, насадкой душа прямо над унитазом и ужасной дыркой по центру этой комнаты, из которой круглосуточно пахло канализацией. И всё же это было лучше ночёвок в подсобке склада и на теплотрассе. — Надо накопить денег и свалить отсюда, — сказал я, пытаясь протянуть поясницу, разрывающуюся от боли. — Иначе мы здесь и сдохнем... — Ты так боишься смерти? — спросил киборг, подключаясь к аккумулятору, который мы купили на авторазборке. — Нет... боюсь не дойти до того места, куда иду, — сказал я, затем немного подумал и добавил: — Этот город — не то место, которое я ищу... в котором я хотел бы остаться. День сто сорок восьмой. День за днём мы откладывали деньги в небольшую коробку, которую киборг спрятал в сплетении проводов, что опасным канатом свисали над нашими головами. Моему другу было всё равно. Его тело было предусмотрительно изолированно от любого электричества, от любых магнитных волн, что могли вывести его из строя. Спрятать деньги, к сожалению, было вынужденной мерой. Мы обнаружили, что в этом городе много мошенников, подонков, подлецов, лжецов и воров. Сложилось такое впечатление, что сердце города бьётся только за счёт движущей системы несправедливостей, в которой, в рекурсивном цикле, каждый обманывает, обворовывает, кидает каждого. Для нас это было чем-то непонятным и диким. Для меня, потому что я уже прошёл так много и ушёл от дома так далеко и ни разу не был подвержен ограблению, карманной краже или чему-то подобному... Не считая ситуации с похищением и рабством в городе Женщин, но это немного другое... Многие мужчины моего родного города на протяжении жизни живут под каблуком и ничего, справляются. А для киборга это было дикостью по умолчанию. «Держи руки на кармах...» «Прячь деньги во внутренние карманы куртки...» «...и никогда не носи с собой привлекательную и столь вожделенно звенящую мелочь». Вот, о чём шептал мой психоз, которому не нравилось в этом холодном месте. Он не протестовал, осознавая безвыходность ситуации... он просто ныл, действуя на нервы и провоцируя моё сознание реагировать резкими выражениями и подбавляя гормонов стресса в мой организм. День сто сорок девятый. — Прощай, восьмой круг! — крикнул я... крикнул психоз.... крикнул мой рассудок, когда мы заняли места в крайне раздолбанном, словно собранном из разных автомобилей, автобусе. Он гремел, как школа ударных инструментов. Скрипел, как оркестр херовых скрипачей. Он даже искрил, как фитили ракет фейерверков. Но этот кусок промёрзшего мусора с дырами в кулак и щелями с палец уносил нас всё дальше из морозильной камеры. — Как же я устал выживать... это место высасывает душу! И, я так думаю, коренной житель, бежавший отсюда, в другом городе либо займёт место в мэрии и будет жить на откатах, отмывании и подарках, либо покончит с собой из-за скуки и размеренности бытия! — пробормотал я в тот момент, когда мы проехали мимо знака с перечеркнутым названием города. — А ты бы смог? — спросил киборг, но я не понял смысла его вопроса. — Ты бы смог покончить с собой? — спустя несколько минут молчания, мой друг повторил свой вопрос. «Конечно смог бы!» — демонически рассмеялся мой рассудок, и я побелел. — Нет, — ответил я, вызвав волну истерического смеха у психоза. «Ты же нырял...» «...в раковину!» «И даже разбил себе голову о ванну». Моя рука невольно легла на недавно приобретённый шрам чуть выше надбровной дуги. — Нет... я не смог бы сделать этого, — сказал я киборгу. — Почему? — спросил тот, а я задумался. —Потому что... это глупо... наверное, — сказал я неуверенно. — Потому что в этом нет смысла, — сказал я, отыскав сотни смыслов. — Потому что... «Потому что ты ссышь», — рассмеялся рассудок и показал мне страшный мультик о том, как я делаю последний в своей жизни шаг вперёд и проваливаюсь в обморок до крепких объятий с шершавым асфальтом. День сто пятидесятый. Мы едем по горной местности. Поднимаемся и спускаемся на серпантинах дороги. Давление в жилах скачет, как крыса в клетке. Голова кружится и трещит, будто зёрнышко попкорна, брошенное в кипящее масло. Я не могу ни думать, ни разговаривать. Лишь лежать, уткнувшись своим взглядом в самую прекрасную точку в мире. Мой друг, в лице наделённой человеческими чертами машины, сохраняет немоту. То ли из-за отсутствующих вопросов, то ли чётко понимая моё состояние, имя которого «дерьмо». «Всё так хорошо начиналось... беззаботно, беспечно», — мелькнула мысль в моей голове, и я вспомнил тот момент, когда покинул свой Город грусти. «У меня был пресс-купюр общего банка. У меня не было эмоций. Я просто решил отправиться в путешествие, — подумал я и улыбнулся сквозь боль. — Интересно... она всё ещё шлёт мне странные послания?... И почему в дороге я всегда вспоминаю о ней? Словно в дороге я просто должен думать о ней... словно она — это всё, о чём я способен думать...» Автобус, на котором мы ехали дальше, был короткий, как бультерьер, и такой же несдержанный, как эта псина, учуявшая кровь. Компактный, но, при этом, крупногабаритный транспорт всё время дёргался, ревел и прыгал, всё больше повергая в шок и недоверие к этому детищу доктора Франкенштейна. «Куда мы попадём дальше?» — думал я, вспоминая слова станционного служащего: «Ну, чё... эм... город как город. Нормальный, короче. Ток там тепло». Этот исчерпывающий ответ рассказал мне... ничего. И в это «...ток там тепло» я ехал с надеждой, что путешествие наконец-таки станет легче. Правда, на данной стадии всё было крайне печально. «Может быть, пора закончить этот балаган?» — спросил разум, изнывающий от боли. — Не-е-ет, — прошипел я сквозь зубы. — Так просто теперь, обретя свободу, я не сдамся. День сто пятьдесят первый. Оттепель... Мы едем по трассе, которую можно охарактеризовать словом «оттепель». Нас несёт разваливающийся на ходу экипаж и не даёт ни норадреналину, ни адреналину, ни кортизолу в крови достигнуть минимального уровня. Наоборот, стимулирует выработку, превращая сердце в накокаиненного хомячка, который проживёт не долго, но счастливо. — Вот теперь хорошо! — произношу я, впуская прохладный воздух в свои лёгкие и наслаждаясь этим чувством свежести. Окно открыто, и через него в салон попадает оттепель. Так же, она проступает через все щели и дыры в корпусе стальной капсулы, сваренной из разных частей. — Что ты думаешь об этом автобусе? — спросил киборг спустя много кратких часов тишины. — Он похож на совместную жизнь мужчины и женщины, — сказал я в шутку. — Поясни, — попросил мой друг. — Ну, мужчина и женщина, когда начинают жить вместе, начинают притираться... до этого они были целыми механизмами, самодостаточными, а теперь они вычеркивают, удаляют часть себя, своих деталей. А потом пытаются скрепиться, состыковаться. Редко получается идеальная комбинация, в которой ничего не выпирает, не трещит и не скрипит. Эм-м-м... как бы объяснить более понятно, — я мямлил в поисках правильных слов. — Не утруждайся. Я понял, — сказал киборг и посмотрел на один из множества швов. — Как думаешь, почему мы едем на этом куске мусора, а не на нормальном автобусе? — спросил мой друг, и тут я напрягся. Ведь, действительно, покинутое нами место, несмотря на весь беспорядок, достаточно обеспеченное, чтобы пустить нормальный рейсовый транспорт. — Ты хочешь сказать, что эта рухлядь принадлежит тому месту, в которое мы едем? — поинтересовался я, а в ответ получил один короткий кивок согласия. День сто пятьдесят второй. Я чувствую крайне неприятный запах. Так пахнут разложения. Чем-то сладковато горьким, чем-то тухлым... как выгребная яма под прямыми лучами летнего, палящего солнца... Как политика. — Твою ж... — произношу я, когда вонь становится невыносимой. — Что такое... куда мы... — Я в крайнем возмущении и не понимаю происходящего. — У тебя остался респиратор из города Завода? — спрашивает киборг, который явно что-то знает. — Н... нет, — неуверенно отвечаю я. — Тот пропитался кровью, и я выкинул его... — Начинаю понимать то, какую ошибку совершил. — Плохо, — скупо, сухо говорит мой друг. — Другие несколько часов назад погрузили свои лица в оболочки респираторов и противогазов, —- сказал киборг, заставив меня посмотреть по сторонам и присмотреться к пассажирам, которые сквозь разного рода и формы окуляры созерцали сшитое из разных автомобилей транспортное средство. «Вот тебе и приятная свежесть... — подумал я. — Вот тебе и прекрасная оттепель», — с раздражением думал я, ощущая высокую температуру, перебиваемую тонкими струйками смердящего воздуха, поступающего сквозь трещины и щели. —Я думаю, нам в срочном порядке необходимо найти тебе дыхательный фильтр, — сказал киборг, наблюдая за тем, как быстро и забавно меняется цвет моего лица. —Иначе ты не выдержишь зловония... — В последних словах было странное сожаление. Такое, будто бы недо-перечеловек хотел ощутить то же, что и я.