365 дней тоски.

День сто пятьдесят третий. Запах гнили и разложений перевалил отметку «терпимо» и завалился за отметку «город Завод». Я уже чувствую привкус крови. Сладковато-стальной, тяжёлый, вяжущий слюну. Майка, которую я смочил водой из бутылки и повязал вокруг рта и носа, практически не спасает. Кажется, что меня разъедает изнутри. Словно я вдыхаю ингаляционную смесь из щелочи, кислоты или последовательно из первого и второго. — Мне срочно нужен противогаз! — медленно, тихо, сдерживая разрывающий горло кашель, произношу я, обращаясь к киборгу. — Давай я попробую узнать у водителя о запасном, — произносит он, и тут же я начинаю проклинать себя за тотальную глупость. — Ага... давай, — сдерживая гнев к самому себе, отвечаю другу, и тот сразу поднимается с места. «Почему на станции не предупредили?... — появляется вопрос, который в дальнейшем я задам себе ещё не один раз. — Почему мне не посоветовали обзавестись респиратором?...» «Потому что...» «...всем...» «...на тебя...» «...насрать!» Мой психоз, перебивая сам себя, задорно врывается в мои мысли. В его компании появляются неуверенность, страх и паранойя. Каждая из моих крайностей хватается за одеяло, за качели моей адекватности, и начинают тащить и раскачивать. Чувствую, как тело начинает нервозно хихикать, а вкус крови в этот момент приобретает новую форму восприятия, каплей срываясь с уголка губ и соскальзывая по лицу вниз, аккуратно уворачиваясь от складок повязанной майки, чтобы замереть на подбородке. День сто пятьдесят четвёртый. На мое счастье, из-под сиденья водила достал небольшой коробок, взял деньги, несколько раз ругнулся и послал и моего друга, и меня прямиком в ад. Такое пришествие в новый город сильно обнадёживало, ведь оно началось, пускай с небольшой, но удачи. «Как бы я хотел, чтобы это было правдой», — думал я, наблюдая за тем, как водила дичайшим матом посылает киборга в ад и больше не затыкается до самого прибытия на вокзал. Оставшиеся несколько часов я вдыхаю отравленный воздух, концентрация яда в котором возрастает с каждым километром. Оставшиеся несколько часов я полоскаю рот едкой смесью из крови и вязкой, как жвачка, слюны. Меня сильно тошнит от собственной красной жидкости, которая так или иначе просачивается по пищеводу вниз, прямиков в желудок. «Я выпиваю сам себя», — мелькнула мерзкая мысль, от которой поёжился не только я, но и мои расслоения, приправленные состояниями, что вернулись в мою жизнь и теперь нашептывали: «Мы умрем... мы точно умрем... Смерть такая страшная», — повторял страх. «За нами кто-то наблюдает и подстраивает всё то, что с нами происходит! Возможно, в этом замешан киборг», — шептала паранойя. «А, может, мы...? ...А что, если...?... Нет... А, ну, может, а...? » — нерешительность откровенно сводила меня с ума, в то время как психоз и рассудок мерзко хихикали, наблюдая за тем, как я гримасничаю в попытках очистить мысли. День сто пятьдесят пятый. «Добро пожаловать на Свалку» прочёл я. До этого, несколько раз, меня рвало на ходу прямо из кривого окна собственной кровью. «Ты оставил свой след на этой раздолбанной истории!» — смеялся мой рассудок, посматривая на длинный след из рвоты на обочине франкентобуса. — Я знаю об этом месте, — сказал киборг, увидев приветственную табличку. — Сюда свозят остатки всех машин и роботов из моего города. Сюда выбрасывают весь тот мусор, который больше нельзя использовать даже в качестве подпорок, — спокойно проговорил мой друг, смотря куда-то вперёд. — Я счастлив знать, что мы покинули границу неизвестности, — проговорил я, вытирая рукавом очередную струйку из вспенившейся смеси слюны и крови. — Если мы не раздобудем мне что-нибудь для фильтрации воздуха, ты сможешь меня оставить... — Поступить с тобой так, как люди поступают с нами? — усмехнулся киборг. — Смогу из человека сделать мусор? — Да... — хмуро ответил я на остроумное замечание друга. «Ха-ха!» «Он перебил тебя!» «Он опередил тебя!» «И он назвал тебя мусором, а не ты сам!» Мой психоз смеялся над ситуацией, но я чувствовал то, как страх сжимает свои пальцы, все больше помещая психическое расстройство, рассудок и другие чувства в плотную клетку себя. Через полчаса мы прибыли на место. Меня ещё раз жёстко стошнило, и никто из пассажиров, как и прежде, не обратил на это внимания. Уверен, они думали обо мне, как о мешке мусора, который прибыл на место своего упокоения, но они ошиблись. Я успел стать счастливым обладателем старого, пропахшего отходами, но исправно работающего противогаза. День сто пятьдесят шестой. Голова кружится. Мечтаю о двух, трёх, четырёх батончиках гематогена. И, видит всевышний или тот, кто вышел к нему на подмену, я куплю!... Как только найду аптеку или что-то похожее на место торговли медикаментами, но... здесь нет ни одного здания в привычном понятии «здания». Здесь нет домов... Ржавый металл, битый пластик и органические отходы, перемешанные в скользкую, смердящую под палящим солнцем массу. И среди всего этого великолепия человеческой грязи увлеченно копошились её гордые создатели. Вмиг все затихло. Опарыши в виде человечества остановили своё беспорядочное сокращение. Впервые послышалось движение масс воздуха, будоражащее скрипящие детали. — Валим! — заорал кто-то один, и этот крик подхватили окружающие. — Что за?!... — успел сказать я, после чего передо мной, метрах в ста, прогремела череда взрывов, поднявшая старые, измазанные в отходах: трусы, носки, засаленные майки, сгнившие объедки, использованные прокладки и куски стали — высоко в воздух. — Надо бежать, — сказал киборг, спокойно наблюдая за происходящим. — Как можно быстрее и в ту сторону, куда бегут другие. — Увидев, что я в ступоре, он схватил меня за плечо и потащил вслед за собой. Несколько секунд моё тело не слушалось. Я был в шоке... Позади раздались выстрелы, звуки сирен и крики. Сердце ушло в пятки и вывело меня из состояния «синего экрана смерти». Теперь мы бежали вместе, слушая очереди за спиной. И казалось, что всё закончилось, что мы ушли от внезапных событий, как перед всеми бегущими появились люди и с дикими воплями зажали гашетки автоматов. День сто пятьдесят седьмой. Раскаты выстрелов. Свинцовые, раскалённые шарики, прошедшие мимо, но встретившие свои цели где-то за спиной. Крики, суета, давящий на череп противогаз, страх... Свалка оказалась не самым приветливым и не самым гостеприимным хозяином. Или, можно сказать, совсем неприветливым и совсем негостеприимным. Мы с киборгом бежали вперёд. Я, не обращая внимания на усталость и мышечную боль, сам бежал, как киборг, а мой друг, выглядящий испуганным и не желающим умирать, бежал так, как может бежать только человек. — Что происходит?! — кричал совершенно сбитый с толка друг. — Почему всё это происходит?! Почему вы, люди, вечно стремитесь убить людей?! Неужели вам недостаточно натуральных причин для смерти?! Я не мог ответить из-за страха сбить дыхание, что стало бы причиной замедления, остановки и возможной смерти. Позади слышались выстрелы и взрывы, что не внушало чувства безопасности, а наоборот — стимулировало выработку кортизола и адреналина, заставляя давить на стопы изо всех сил. — Эй, вы! — Голос со стороны заставил перевести фокус с собственных мыслей о спасении на источник звука. — Сюда! — Высокий, седовласый мужчина махал рукой. — Ловушка? — спросил я у киборга. Тот задумался на несколько мгновений. Его лицо перестало отображать застывшее в немом вопросе непонимание и вернулось к обычному, бесстрастному выражению. — Нет... — сказал он и резко изменил траекторию движения, а я последовал за ним, и, когда до седого оставалось несколько метров, мой друг добавил: — ...наверное. Поворачивать назад или в другую сторону уже не было смысла. Возможно, было опасно, так как, в таком случае, мужчина мог принять нас за врагов и расстрелять в спину. Чтобы исключить все побочные варианты и оставить самые возможные два: то есть, да или нет, мы подошли к крикуну, и тот жёстком предложил нам войти в дверь, словно сшитую из трёх автомобильных. День сто пятьдесят восьмой. Наконец нам всё пояснили. Нам всё рассказали. В зале, выстроенном из корпусов автомобилей. В месте, расположившемся где-то ближе к сердцу свалки. Где собралось много жителей этого места. Среди них можно было увидеть и роботов, и киборгов разных времён и разной степени разваленности. Мы смотрели на них и были чужаками, которые ничего не знают и ни о чём не догадываются. — Линия обороны вновь сместилась. На прошлой неделе мы взяли вокзал и продвинулись к переработке но за эту неделю мы слишком сильно устали и... — мужчина, позвавший нас в убежище, с досадой выдохнул, — ...мы вернулись туда, откуда начинали. — Что у вас тут происходит? — спросил мой друг, который был намного сильнее и храбрее, чем я. — Война, мой друг... война, — сказал мужчина. — А вы... те, кто попали в наши разборки и теперь у вас есть два выхода: присоединиться или нет. — В его глазах сверкнули холодные огоньки ярости. — Но... ведь мы... не причастны… — проблеял я. — Как и другие, кто так или иначе попадают на Свалку. Только одни сразу сваливают и не попадают в разборки... а другие, как вы! — Мужчина засмеялся, а за ним раздался смех сотен мужчин, женщин и машин. Моему возмущению, страху и непониманию не было предела. «Давай!» «Покажи ему!» «Покажи им всем!» «Что ты можешь и на что способен!» Мой психоз злобно шепчет, уговаривая влупить с оттяжкой прямо по роже. Мой рассудок поддерживает моё расстройство личности. Даже моя нерешительность, пускай скромно, но тоже желает, уговаривает меня на этот удар. — Что вы нам предлагаете? — сквозь скрип зубов спросил я, обращаясь к лысоватому, седому, здоровому старику, доверия к которому не было до этого и к которому не будет никогда. День сто пятьдесят девятый. Люди делятся на два типа, и я из второй категории. Это выяснилось через несколько часов после того, как мы с мои другом вынужденно вступили в ряды одной из двух правящих свалкой группировок. И вот я уже лежу в груде мусора, свернувшись калачиком и закрывая уши ладонями. Я плачу и бьюсь в подобии конвульсий и ничего не могу с собой поделать. Соглашаясь с условиями старика, я не думал о том, что... Начнём с другого... с того, что никогда прежде я не видел смерть. В моих мыслях она была чем-то далеким. И это несмотря на прогулку сквозь кладбище велосипедов! Здесь же мне выдали ружьё и отправили на передовую, и я шёл с чётким желанием выжить, несмотря ни на что. И так было ровно до момента первого выстрела, который прозвучал в нашу сторону и который вскрыл аккуратную черепную коробочку идущего со мной рукой об руку парня лет двадцати. Я во всех подробностях увидел то, как лопается затылок, и запомнил тот звук, с которым жир и вода расплескались из образовавшегося отверстия. На этом моя решимость и закончилась. Я больше не пытался уговорить себя: «Жми на гашетку и не думай ни о чём». Так я стал трусом, не став ни воином, ни убийцей. Лишь только киборг прицельно бил противника, избегая ряда фундаментальных правил Азимова. — Вставай! Вставай! — Мой друг тряс меня, ухватив щипцами за рукав куртки. — Вставай и отступаем! Их слишком много... стоящие позади уже валят! И нам надо! — с беспристрастным страхом говорил мой друг, приводя меня в чувства. День сто шестидесятый. Мой друг вытащил меня с этой мясорубки с огромным трудом и с помощью двух бойцов, что ушли дальше всех и заметили нас на обратном пути. Мы оказались отрезанными от обеих сторон, оказавшись в самом центре временного затишья, и перед нами открылись возможные перспективы развития событий. От плена до гибели, от побега со свалки, усыпанной трупами, до возвращения в ряды одной из равно неправых сторон. Я точно помню те чувства, ту ночь. Моё тело и рассудок будто остановились. Будто бы была нажата одна небольшая красная кнопка с символом переключения импульса, посредством счётчика считающего поступающие инфракрасные сигналы с нуля до единицы и обратно. Меня посадили около импровизированного огня. Было холодно, было голодно, было страшно. А внутри был сухой лёд. Он же пульсировал по сосудам. На каком-то автомате я стащил с головы противогаз и постарался набрать в лёгкие свежести... вместо этого откашлялся кровью и получил мощное головокружение и... клок волос, слезший с головы. Клок серых, как пепел, волос, слезших с моей головы в консистенции стальной губки. Я посмотрел на них и бросил в огонь. С треском, за секунду... меньше, чем за секунду, они превратились в ничто. Так же и я, несколько часов назад увидев гейзер из жира и жидкости, сгорел изнутри, превратившись в ничто. Мой друг общался с бойцами. Они не осуждали меня. Они слишком много и часто... практически ежедневно встречали таких, как мы... как я... Встречали тех, кто готов бороться за свою жизнь ровно до первой, практически личной, встречи со смертью. День сто шестьдесят первый. Под самый рассвет мы разошлись с теми двумя, кто помог нам выбраться из эпицентра мясорубки, увернуться от острых лопастей, которые поставили бы жирную точку в историях одной моей тоски и одного существования синтетической копии человека. Раскалённый диск поднимался из-под ломаной линии мусора. Появившиеся лучи солнца сдвинули вонь помойки на несколько микронов, чтобы после, нещадно, начать поощрять гниение и выделение отравы. — Уверен, здесь больше никогда ничего не вырастет, — сказал мой друг. — Если убрать весь мусор, если оставить чистый грунт... здесь всё равно ничего не вырастет. — А если и вырастет, то будет содержать в себе совершенный яд, — добавил я. Через секунду, далеко позади, раздались хлопки выстрелов и раскаты взрывов. Казалось, что голоса, двигаясь по инерции, умудряются добежать до нас. «Хорошо что мы...» — я ничего не сказал, лишь подумал об этом. — Эй! Стоять! — Услышав это, я почувствовал то, как сердце бешено забилось в клетке рёбер, а рука сама легка на ружье, свисавшее с плеча. — Мы просто уйдем отсюда. — Я услышал голос киборга, который среагировал быстрее меня. — Вы вооружены, значит, либо связаны с нашими врагами, либо дезертиры. —Я услышал еще один голос. Высокий, скрипящий, ужасный голос, за которым последовало недовольное ворчание ещё троих человек, двумя из которых были женщины. День сто шестьдесят второй. Даже не знаю, считать ли везением полную опустошенность моего желудка?... Если бы я был сыт, то измазался бы в собственной рвоте, а так лишь прокашлялся желудочным соком. Мои руки содержат в себе трагедию Вальдивия, и я до сих пор не могу поверить в произошедшее, пробираясь по свалке... Измазанный в помоях, масле и крови, я стараюсь найти край гнилой земли, покрытой отходами и ржавчиной. Иногда мои ноги соскальзывают, и я падаю вниз с огромной надеждой наткнуться своим телом на острый кусок арматуры и застыть так, как может застывать мгновение. Я не могу поверить в произошедшее, и, кажется, киборг тоже не может. По этой причине мы молчим... наверное. — Достали... — сказал я, обращаясь к разведчикам одной из сторон. — Мы. Просто. Уйдём, — сказал мой друг в максимально дипломатической манере. — Обыскать и связать! — скомандовал один из голосов. — Ну уж нет... — прошипел я, ощущая нечто новое, нечто страшное внутри себя... Нечто, что отправило на цепной поводок и рассудок, и психоз, и ряд моих патологических чувств. Я помню два момента... тот, когда щёлкнул затвор, и тот, когда мой желудок подвергся самоочистке, навсегда извергнув из тела ровно двадцать один грамм. Тогда я уже был измазан в вишнёво-томатном соусе с примесью машинного масла. В очередной раз я кубарём лечу вниз и надеюсь напороться на штырь. Чтобы тот прошил меня насквозь, но мой друг вновь спасает меня, встречая острые углы лицом... своей оторванной от тела, замершей головы. День сто шестьдесят третий. Прозвучала череда выстрелов. Эти звуки — эхо в моих ушах... Эффект реверберации в моём разуме и рассудке, уснувшем, заткнувшемся... вместе с психозом, нерешительностью, страхом и паранойей. Я будто бы откатился во времени и вновь готов нырять в раковину, заполненную водой. Первые несколько выстрелов сделал я. Состояние стресса, аффекта правило моими глазами и руками... Первые несколько выстрелов пронзили свои цели и отбросили растерзанные дробью тела. Оставшиеся несколько выстрелов также впились свинцовой дробью во вражьи шмотки, кожу, мясо и кости. Но было уже слишком поздно... противостояние всегда берет своё от противоборствующих сторон... Киборг стал преградой между мной, ублюдками и пчёлами пуль их автоматического огнестрельного оружия. Его тело превратилось в невосстановимое решето. Когда всё закончилось, с тела одного из противников я снял рубашку. Сорвал голову с груды мусора, которая несколько минут назад была телом моего друга. Аккуратно положил в футляр из той самой рубашки и привязал к своему ремню. — Мой друг... давай вновь... громко... помолчим, — сказал я и пошёл дальше, на поиски того места, где смогу остаться. Я шёл, падал и скатывался вниз по мусору и обломкам... Надеялся наткнуться на острое и погибнуть здесь, но мой друг продолжил защищать меня. Он тоже не хотел завершить своё путешествие здесь... на помойке. День сто шестьдесят четвёртый. Мне приходится питаться мусором. Искать менее гнилые куски и запихивать в себя... подавляя гордость и рвотные позывы... подавляя постоянное головокружение от пищевого отравления лёгкой или средней тяжести. Вот так я и иду сквозь помойку, оставив позади боевые действия, отголосками долетающие до меня, и друга, позволившего мне продолжить мой поиск. Последний клок волос слез с моей головы в тот момент, когда я вновь попытался сделать вдох, сняв противогаз. Ещё один сгусток алой жизни выплюнул я, согласившись на последующие несколько часов стального привкуса... Наверное, я медленно разлагаюсь изнутри. В торжественном трауре молчат: моё расстройство личности, мой рассудок и кучка самых мерзких чувств. Даже не знаю, чего от них ожидать... и знать не хочу. Единственное, о чём мне остаётся мечтать в данный момент, — выбраться отсюда. Если бы мой друг был бы жив, он открыл бы какую-нибудь интересную для обдумывания тему, но он затих и лишь его голова билась о бедро, будучи привязанной к ремню, в импровизированном мешке из рубашки. «Я найду достойное место для того, чтобы упокоить тебя, — думал я, иногда возвращаясь к случившейся перестрелке. — Как в тех полях, где нас встретили те люди и дали нам кров и работу... — Я запнулся от голода и заурчавшего желудка. — ...Я бы отдал всё за кусок обжаренного, свежего мяса и стакан воды...» — подумал я и погрузил свои руки блуждать в отходы под ногами в поисках того, что можно было бы съесть. День сто шестьдесят пятый. «Ты то, что ты ешь, — проскакивает мысль — Я. Ем. Гниль», — следующая мысль вгоняет меня в тоску и рвоту. Конца и края свалке нет. Меня поражает объём человеческой мерзости... моей мерзости, в частности... Я спешу сбежать отсюда. Я преследую одну цель: выжить, несмотря ни на что. Правда, уровень сложности «экстремально сложный» вставляет палки в колёса, и я боюсь за то, что не смогу дойти до вожделенной точки, о которой сам ничего не знаю. «А ведь все так хорошо начиналось...» — думаю я, вспоминая свой первый день в дороге. Тогда, взяв все сбережения и никому не сказав ни единого слова, я совершил побег из тюрьмы собственного существования... И даже сейчас, пытаясь прожевать кусок чего-то, покрытого коркой из плесени, я не сожалею. Я чувствую себя живым, а не тем, кто лишь пытается таковым казаться. — Что за звук? — спрашиваю я сам себя, услышав шуршание. — Это... это... вода? — Я не верю тому, что я слышу. Я не вижу источника звука. Продолжаю идти, основываясь на своих ощущениях. Вроде, даже начинаю ощущать запах свежести. Это забавно... в противогазе чувствовать запах свежести. — Я могу чувствовать звук обонянием, — смеюсь с самого себя. Делаю ещё несколько шагов вперёд и... падаю... в очередной раз падаю вниз, встав на кусок металла, который соскальзывает и начинает своё скольжение вниз. Я бьюсь, кувыркаюсь, а потом моё лицо окунается в воду. «Какая приятная прохлада», — думаю я, чувствуя её сквозь резину маски. День сто шестьдесят шестой. Водоём оказался рекой. Присмотревшись, я разглядел другой берег, а вдалеке, на самой кромке, — какие-то здания. Я встал на усыпанном мусором берегу и посмотрел на то, как куски ржавой стали и отходов уносит сильным течением. «Смогу ли я?» — прозвучал вопрос в моей голове. Я же заранее знал единственный приемлемый ответ: у меня нет выбора, просто обязан сделать это. Но перед тем, как броситься вплавь преодолевать очередное препятствие, мне пришлось найти кусок относительно чистого и сухого целлофана, чтобы обернуть им деньги и чтобы спрятать голову друга в новую защитную оболочку. Мне пришлось снять противогаз из-за громоздкого фильтра, который при любом раскладе все время был бы погружённым в воду. Средство фильтрации воздуха я также спрятал в пакет и подвесил за ремень на изорванных джинсах. Ещё, посчитав движение толщ воды слишком быстрым, я принял решение найти что-нибудь, что могло бы поспособствовать быстрому или хотя бы безопасному плаванию. Для этого из-под груд мусора я извлекал пакеты, клал их на воду и проверял на плавучесть. Отложив в сторону два самых предрасположенных к нахождению на поверхности, я снял с облысевшей головы противогаз, положил к киборгу и вошёл в холодную воду. «Я так много лет не плавал... Надеюсь, это так же, как ездить на велосипеде», — подумал я, хватаясь за лёгкие мусорные мешки и стараясь двигаться по диагонали, в обратном направлении относительно того, в котором двигалась вода. Где-то вдалеке я заметил проплывающую мимо велосипедную раму. Внутри все сжалось от воспоминаний о пустыне и кладбище, что раскинулось за городом Женщин. День сто шестьдесят седьмой. Я заранее знал, что переплыть будет не так просто, но это оказалось титаническим трудом. Если бы моя жизнь была бы игрой, я восстановил бы автосохранение и вернулся бы к тому моменту, когда мы покидали город Холода и вернулся бы туда, на поля и луга... или, как минимум, попав на свалку, сразу приложил бы все свои и все силы моего друга на то, чтобы не попасть в войну банд и свалить при первой же возможности, но случилось то, что случилось, и я пытаюсь бороться с сильным течением по дороге на другой берег. Вода иногда попадает мне в рот. Она отравлена. Я надеюсь, что анаэробная грамположительная бактерия рода клостридий, являющаяся возбудителем ботулизма, каким-то чудом ещё не попала в мой организм и не начала своё деление. «Если же мне повезло, то я смогу прожить некоторое время и выбраться из этой ямы отчаяния. Если же Фортуна... — спотыкаюсь об эту мысль так, как если бы ударился мизинчиком ноги — ...Она никогда не была на моей стороне... так что думать о том, что она меня оставила, глупо, — громко разносится в опустевшей голове. — Но если вдруг она сочла все те страдания недостаточными для меня и решила подарить один-единственный шанс, чтобы в будущем я получил ещё больше таковых... В любом случае, даже зная об этом, я обязан им воспользоваться и постараться преодолеть все печали!» Стараюсь максимально быстро шевелить ногами под водой. Яростно машу руками, прибавляя темпа к своей гребле и одновременно поправляя мешки с непотопляемым мусором. — Мы не останемся тут, дружище... нет... не останемся, — сквозь сжатые до боли зубы, сквозь пробивающийся из лёгких кровавый кашель произношу я. День сто шестьдесят восьмой. Тяжелое дыхание толчками сокращает мою грудь. Голова кружится. Тело тяжёлое, словно кости аккуратно извлечены, а в получившиеся полости залит свинец. Я смотрю на яркую звезду, повисшую в вышине. Она выжигает мне глаза, но я не могу перестать смотреть на неё. Мои расстройства личности и мои самые сильные слабые стороны в лицах страха, паранойи и нерешительности словно вышли из непродолжительной комы и сейчас они в один голос голосили: «Вставай!» Они боялись за своё существование и поднимали не меня, наше общее тело, с залитого холодной, отравленной водой, чёрного, как сердце бывшей, песка. Они старательно кричали о том, чтобы я начал своё медленное движение в сторону того городского очертания, которое я видел сквозь слегка обожжённые слизистые оболочки глаз, сквозь слезы, выделяющиеся как защитная реакция организма. Пускай больного, пускай отравленного, но сражающегося организма. С трудом встав. Потихоньку, вперевалку, с ноги на ногу, я продолжил своё путешествие. Кашель периодически вырывался из грудной клетки стоном боли и несколькими каплями собственной крови. Но я мог дышать... воздух здесь не был отравлен... Возможно, из-за ветра, который всё время дул мне в лицо и гнал прочь скопление летучих ядов. — Не-е-ет... не-е-ет, мой друг... Мы тут не останемся... — проговорил я, чувствуя то, как холод ледяной воды потихоньку начинает покидать тело.