Город Казино.
4 марта 2021 г., 12:54
День сто девяносто второй.
Огни. Огни. И вновь огни.
Витрины. Витрины. Ещё раз витрины.
Камни. Золото. Фишки. Люди. Люди. Люди. Люди.
Вот мои первые ассоциации с тем местом, куда прибыли я и мой попутчик, Правда. Мы достигли города Казино поздней ночью. Ближе к утру мы добрались до центра. К этому времени я успел несколько раз повздорить с автомобилистами, с властями, что блюдут порядок и закон, и получить бесчисленное количество перекошенных от отвращения и непонимания взглядов. А Правда, кажется, прикалывалась с этого так, будто бы недавно сама не смотрела на меня как на душевнобольного, убеждённого в своей конспирологической теории глобального заговора всех и вся против, ну, к примеру, листопадов осенью.
— Интересной жизнью живешь, — говорит Правда. — Я бы даже подумать не могла о том, что жизнь такого относительного бомжары, очень относительного бродяги может быть увлекательной. — Она смеётся сидя на груде вещей, аккуратно сложённых в повозке, оглоблями прикреплённой ко мне.
— Ага, типа того. — Мой ответ звучит сумрачно из-за скопившейся и в теле, и в мыслях, усталости.
«Давай на отдых!»
«Если свалишься с ног, она не потащит...»
«Ищите дешёвую ночлежку!»
Мой психоз осознаёт состояние и крайне настаивает на отдыхе.
«Ну что, завтра придётся повторить ритуал поиска тяжёлых быстрых денег! — рассудок потихоньку смеётся. — Мне кажется, раздобыть здесь наличку куда проще, чем в городе белых воротничков и офисного планктона, — рассудок получает удовольствие от каждого слова. — А потом пойдём дальше, на поиски желанного тобой эфира.
День сто девяносто третий.
Хостел, который выбрала Правда, был действительно неплохим. Чистые комнаты, приветливые девочки на рецепции, которые помогли мне найти неплохую, но очень тяжёлую физическую подработку. Даже две. Первая заключалась в том, чтобы в течении белого дня переносить и переставлять с места на место товары общего потребления в гипермаркете, напомнившем мне ещё один небольшой город внутри города. Вторая моя временная профессия заключалась в усиленной работе лопатой на вокзале. Там я кидал уголь, перекладывая из вагона в тележку.
Правда тоже подрабатывала. Она рисовала портреты на входе в хостел. Это было прибыльным делом, и заработанные ей денежные цифры практически ровнялись тем, которые зарабатывал я... только при делении на два, а в особо удачные дни, когда Правда много рисовала, она делила свой заработок на три, чтобы сравнить с той суммой, которую платили мне. Не то чтобы меня это расстраивало, но я считал, что это не совсем справедливо. Мои сильные психические слабости тоже не были в восторге от происходящего. Они тоже видели в этом подоплёку несправедливости. С другой стороны, у Правды была замечательная банковская карта, которая автоматически лишала девушку всяких проблем, связанных с наличными, и, как оказалось, её офисная работа была лишь необходимой фикцией, которая ни к чему не обязывала.
«Вот так всегда... — обиженно нудил мой рассудок. — ...всегда у тех, кто вокруг, есть все! Но не у нас! Скажи, почему так?»
«Потому что я много ныл и мало делал», — холодно отвечаю своему рассудку, искусно скрывая собственный голос в своей голове и не выпуская его во внешний мир.
«Ну да... ну да... В этом, к сожалению, есть смысл, — рассудок согласно кивает. — А почему ты раньше ничего не делал?»
«Потому что был неудачником», — ответил я и тут же попался в капкан рассудка.
«А кто ты сейчас?» — спросил тот у меня.
«Неудачник, но с мечтой», — холодно ответил я и постарался заглушить голос моего внутреннего «Я». Моя психическая нестабильность в лице всей шары моих расстройств и сильных слабостей начала напевать эти слова в мотиве въедчивой, блевотно-сладенькой песенки.
День сто девяносто четвёртый.
— А здесь не так уж и плохо! — Правда задорно смеётся, пряча деньги, замотанные в целлофановый пакетик, в эластичный чехол, способный выдержать и растяжение, и влагу. — Я уже пару таких котлет приготовила на наше с тобой путешествие! — Я слушаю её и выгребаю из карманов мелочь, которую мне платят за работу грузчиком и лопатчиком. Девушка смотрит на мои действия так, как продавец в магазине игрушек наблюдает за тем, как малыш аккуратно вскрывает свою свинью-копилку и высыпает на прилавок скопленные йоты, а затем спрашивает у старших: «А у меня хватает на игрушку?».
— Ладно тебе... мы на это живем, — сказала Правда. — Смотри, это пойдёт на оплату хостела, — она отложила три четверти денег из моих карманов, — а это на пожрать, — она отложила оставшуюся часть в другую сторону и посмотрела ещё раз. — Вообще, я так понимаю, если бы ты сам жил, у тебя оставалась бы очень неплохая, для одного человека, сумма. Так что, всё отлично! Не парься! Это же кооперативная работа!
Я смотрю на свою спутницу, на засаленные, пропитавшиеся по́том купюры из моего кармана, смотрю на две шаурмы, которые принёс, когда шёл с дежурства, и презираю себя. Психоз и рассудок смеются, сетуя на следующее:
«Хорошо, что у тебя не было собственной семьи!»
«Такой неудачник, как ты, не смог бы построить полноценную ячейку общества!»
«...а единственным добытчиком в семье была бы твоя женщина, ведь так, да?!»
Психоз пытается пошутить, но лишь играется с тупым ножом, располосовывая квинтэссенцию остатков души.
«СамЭц!» — проговаривает рассудок, после чего моя голова концентрирует в себе максимальную дозу ядовитого смеха, который мне приходится проглотить, чтобы не сорваться на спутницу. Ведь она не виновна в том, что у неё талант есть, а у меня такового нет, и я вынужден вкалывать за гроши, лишь бы заработать хоть что-нибудь.
День сто девяносто пятый.
— Собираемся и бежим отсюда! Срочно! — Правда влетает в мужское крыло хостела и кричит мне, не обращая внимания на других койко-арендаторов. Я сразу подрываюсь с места. Моё плането-вращающее путешествие многому меня научило. К примеру, если кто-то говорит мне о том, что надо бежать без оглядки, значит, так и надо поступить, причём, моментально.
Мышцы напрягаются, выталкивая меня с места. Я беру свои вещи, из которых: новый телефон с беспроводными наушниками, которые возненавидели психоз и рассудок; документы; минимальный узелок с вещами; деньги в двухслойном чехле из контрацептива и целлофанового пищевого пакета.
Жизнь научила не задавать лишних вопросов во время разрешения ЧП. По этой причине, я вылетаю в главную комнату, с квадратными глазами подбегаю на рецепцию и прошу в срочном порядке выписать нас. Для убедительности бросаю немного денег из кармана на стойку, и это становится катализатором мгновенной реакции девочки-администратора. Правда в это время собирает свои вещи и распихивает увесистые котлеты в двухслойных чехлах по карманам своих хаки-брюк. На всё про всё у нас уходит несколько минут, и мы уже готовы бежать. Двери хостела распахиваются и в главный зал заходит четверо в гробовых костюмах. За несколько секунд до этого я успеваю увидеть представителей гончей касты и прошу девушку с рецепции помочь нам бежать. Благо, холл пуст, нас никто не видит, и администратор позволяет нам спрятаться под стойку.
— Нам нужна она. — Самый высокий, со скошенным лбом, кладёт что-то на стол. Мы понимаем, что Правду ищут по фотографии.
— Она зашла в женскую комнату. Я позову, — проговаривает администратор.
— Мы сами зайдём, — гремит все тот же бас.
— Но там же женщины. — В эту секунду со стороны столовой в главное помещение заходит мужчина в форме с нашивками «охрана». — Останови их! — говорит она, обращаясь к мужчине, но мы не видим того, к кому обращается девушка. Возникает тяжёлая, по всем параметрам и общим ощущениям, пауза.
День сто девяносто шестой.
Сидя под длинными и красивыми ногами девушки-администратора, и стараясь не обращать внимания на плохо прикрытые микро-юбкой формы «колокольчик» полупрозрачные стринги, я слушал её краткий диалог с бугаями и смотрел на дверь с табличкой «Employees only». В этот же миг рука Правды потянулась к тонкой полоске нижнего белья, сидящую до неприличия низко на бёдрах. Моя спутница аккуратно, как сапёр, засунула под резиночку свёрнутые в трубочку купюры, слегка оцарапав деньгами нашу спасительницу.
— С ней был парень! — крикнула администратор. — Он жил там... — Она ткнула пальцем в сторону мужского крыла, — ...и он был там последние полчаса. Такой высокий, жилистый, с коцаной прической! — Она кричала это и активно жестикулировала, стараясь выкроить нам немного времени.
Послышалась череда тяжёлых шагов. Видимо, ребята были профессионалами, и вопрос поиска провинившихся не был для них вопросом из-за будничности таких ситуаций. Гробовые быстро расправились с мужской спальней, перевернув её за несколько секунд. Затем беспародно ввалились в женскую. Всё по скорости происходило на пределе возможного. Своим сообщением администратор дала всем нам необходимые секунды.
Девушка быстро подняла одну ногу и носочком указала на ту дверь, на которую смотрели мы с Правдой, а это значило, что мы можем быстро перейти к следующей задаче нашего удивительного стелс-квеста. Я отдельно отметил одностороннюю пошлость происходящего и абсурд ситуации.
Мы прокрались в небольшую комнату с холодильником, столом, диваном и телевизором, работающим на низком уровне громкости. Здесь не было окон, но была ещё одна дверь. Она вела в совмещённый санузел. Здесь мы обнаружили полноценное окно в пластиковой раме с толстым матовым стеклом. Первая часть нашего побега подошла к логическому завершению.
День сто девяносто седьмой.
Мы выскользнули из щупалец большого моллюска, и тут я понял, что совершил огромную ошибку до начала нашего с Правдой побега. Спутница посмотрела на меня с вопросительной гримасой, а после вовсе посмотрела на меня со смесью скепсиса, ненависти и презрения.
— Что ты забыл?! — спросила она злобным шепотом.
—...Кого... — потупившись, сказал я. На этот момент мы уже обогнули здание хостела и сейчас, из-за угла, аккуратно, наблюдали за главным входом.
— Стыд тебе! Стыд и срам тебе! — она ругала меня сквозь скрипящие зубы и глухой свист связок.
— Откуда ж я знал?! — возмутился я, и в какой-то мере и степени я был прав в своём возмущении, ибо не мог даже подумать о том, что не будет возможности зайти в комнату и забрать аккуратно отложенную в сторону сумку вещей. Конечно, часть я взял с собой. Но это было то, что спокойно уместилось в руках
— И что ты предлагаешь? — она заранее знала мой ответ. — Нет! Закройся... ничего не хочу знать... буду ждать здесь, — сказала она.
— Вот, правильно, отлично... И, кстати, по твоей вине мы попали в это дерьмо... Потом, готовься, я буду задавать большое количество вопросов, — сказал я и, не дав ей ответить, на полусогнутых двинул в сторону входа. Смотреть приходилось из-за угла, сильно щурясь, чтобы разглядеть то, что происходило в холле, при этом я осознавал, что с другой стороны меня прекрасно видно.
«Вот так, да?»
«Просрал всё то, что осталось от друга?!»
«От того, кто спас нашу никчёмную жизнь, да?!»
Мой психоз решил поиздеваться надо мной.
«Стыд и позор!» — естественно, разум также не упустил своей возможности высказаться, пока я изучал пустой по непонятной причине холл и возможность проскочить до мужского крыла и выйти через главный вход.
День сто девяносто восьмой.
Два бугая вышли со стороны той комнаты для персонала и встали около девушки в микро и начали общаться с ней в крайне беспокойной манере. Я понял, что лезть туда сейчас — не вариант. Но также я не мог позволить себе оставить друга. Пришлось вернуться к Правде с пустыми руками и домыслом о том, как можно спасти друга.
— Совсем жопа? — шёпотом спросила девушка, увидев меня, вернувшегося ни с чем.
— Да... Но есть мысль... — сказал я. — И первое, что нам придётся сделать, это спрятаться чуть подальше отсюда. Боюсь, «эти» сейчас выйдут через то же самое окно и будут бегать вокруг как озверевшие и не дай бог нам попасться. Будут стрелять...
— Думаю, ты прав... Но куда? — Правда развела руками в вопросительном жесте, полном искреннего непонимания.
— Не всегда «прятаться» значит «скрываться», — сказал я, вспомнив всю свою прошлую жизнь, в которой я был невидимкой, пустым местом. — Достаточно стать никем и ничем. — Я окунул руку в пыль под ногами и смачно размазал по лицу Правды, после чего сотворил то же самое со своим лицом. Потом я взял её за руку и, не обращая внимания на клокочущее возмущение, потащил в сторону примеченной мной помойки, принадлежащей хостелу.
— Ныряй! — шёпотом, настойчиво сказал я, указывая на смердящий контейнер, в котором смело можно разместить несколько десятков тел.
— Да пошёл ты. — Девушка вырвала свою руку и отошла в сторону.
— Ну и чёрт с тобой... — сказал я и нырнул сам, чтобы испачкаться и провонять.
— Ты чё, гусей погнал?! Нахера?! — спросила Правда, наблюдая за мной, как за больным, что гадит посреди улицы.
— Наблюдай! — Я вылез из помойки и даже торжественно водрузил пропитавшуюся помойной жижей использованную прокладку на плечо. На другое плечо, не менее торжественно, закинул использованный контрацептив. Мое чувство мерзкого практически исчезло после пережитого в городе Свалке. Правда наблюдала за мной со смесью тошноты, отвращения и интереса.
День сто девяносто девятый.
Вваливаюсь в холл хостела с единственной мыслью: «Жаль не накидывался алкашкой для полноты образа... А жрать мусор... я больше не намерен». Ещё? Я внезапно осознаю правду, касающуюся моего актёрского таланта. Она заключается в том, что таланта нет, актёр — дерьмище. Но, несмотря на это, я упорно стараюсь вести себя так, как если бы был вусмерть ужратым.
Вваливаюсь в холл хостела и враскачку направляюсь к стойке администратора, около которой стоят здоровые детины и грозно общаются с девушкой в микро-юбке «колокольчик». Подойдя, падаю к одному из детин на плечо.
— Братан! — Мой голос хрипит всеми переливами белого шума. — Братан, отойди, по-братски, да?! — Слушаю череду бранной речи, направленной на меня. Физически чувствую то, как на мена давят взгляды всех богатырей, вставших на путь защиты не той стороны, которую они защищали в былинах. Отворачиваюсь от них и перевожу свой взгляд на девушку. Она зажала нос пальцами и смотрела на меня со смесью тошноты, омерзения и непонимания. Подмигиваю ей.
— А я с тобой устроил бы уи-и-и! — Хватаю себя за мужество одной рукой, другой рукой изображаю вращение лассо, раскачиваюсь на ногах. — Но не щас! — Поворачиваюсь к мужчинам, которые, опешив, наблюдают этот спектакль одного херового актера. — О! Спáленка! — Направляюсь в сторону мужчин, стоящих по пути в мужское крыло.
— Эй! Ты кто такой?! — Каждое слово звучит через старорусскую букву «Ѣ». — А ну-ка! Взять это чучело! — произносит, по всей видимости, главный.
— Да ты глянь на него! — Все приехавшие закрывают носы рукавами своих пиджаков. Говорит один, а остальные подхватывают его возражение. — А вонище! Просто! — Каждое слово произносится в связке «братан» и все той же «Ѣ». Я в двух шагах от гор, вставших на моем пути к спасению головы друга.
«Давай!»
«Сделай это!»
«Если ты решил воплотить собой мерзость — делай!»
Мой психоз ржёт и наслаждается происходящим. Мой рассудок также веселится с происходящего.
Делаю рывок вперёд, типа споткнулся, и повисаю на двух крепких мужичках в гробовых. Мои плечи, увенчанные не самыми приятными предметами жизнедеятельности и гигиены, при этом практически упираются им в лица. Слышу возглас брезгливости. Одного из них тут же начинает тошнить. А моё нутро ликует от этого!
«Если не можешь одолеть врага физикой тела и навыком боевого искусства, найди способ сломить мораль», — рассудок в моей голове откровенно ржёт.
День двухсотый.
— Пошёл прочь! — Клацает затвор пистолета. Дуло направлено на меня. В мою голову. Практически в упор. Человек, угрожающий мне огнестрельным, не знает о том, что мне не страшно. Даже мой страх не понимает того, что должен быть у руля в моей голове. Он наблюдает за происходящим со зрительской трибуны вместе с нерешительностью, паранойей, вместе с психозом и рассудком.
— Ладно-ладно, братан! — поднимаю руки вверх, покачиваюсь и через секунду падаю на пол так, как падает пьяный, внезапно для себя потерявший равновесие. Встаю точно так же, придерживая мир под ногами рукой, якобы влияя на вращение планеты. На меня смотрят с нескрываемым отвращением. Пистолет тоже наблюдает за мной.
— Я, короче, пойду, лягу, — бросаю это, повернувшись к девушке за стойкой. Не обращаю внимания на хлопцев в гробовых костюмах. Они не понимают происходящего и это мне на руку. Кажется, мне удалось ошарашить их и озадачить одновременно. Через несколько секунд, когда я стою на пороге мужской спальни, в моё предплечье впиваются длинные, тонкие пальцы длинноногой девушки в микроюбке.
— Ты не пойдёшь туда. — Она дёргает меня за руку, якобы стараясь помешать. — Эй! Помогите мне выкинуть этого бомжа отсюда! — Бритоголовые смотрят за происходящим и с происходящего смеются.
— Ладно! — произносит тот, кто до сих пор держит мою голову под присмотром дула. — Этих тут нет. Успели свалить или ещё не пришли... а она сама пусть разбирается со своими проблемами. — Мужчины покидают холл. Мы ещё некоторое время проводим в наигранной борьбе, чтобы быть уверенными в том, что гончие не вернутся. Ну, или, во всяком случае, скоро не вернутся.
День двести первый.
— Прости за неудобства... — говорю я. — Надеюсь, та сумма, которую мы тебе спонсировали, компенсирует все косяки, с нами связанные. — В ответ на это девушка одобрительно кивает. — Мне нужное кое-что забрать и... можно принять душ у вас в стаффе? — От меня откровенно смердит до рези в глазах. Девушка некоторое время изучает меня взглядом.
— Чёрт с тобой... — отвечает она. — Только быстро и убирайтесь отсюда! Мне ещё рвоту тут из-за тебя убирать! — Её настроение внезапно изменилось.
— Да, хорошо, —отвечаю я. — Сейчас, заберу своё из комнаты и... — По взгляду администратора понимаю: надо действовать быстро, иначе придётся доплачивать за лояльность. — Спасибо! — скромно произношу я и залетаю в мужскую спальню. Там, с небольшой тумбочки, забираю голову своего друга и выхожу из хостела на улицу, чтобы отыскать там Правду.
— Правда! Правда, ты где?! — Двигаюсь на полусогнутых, обращаюсь полушёпотом. — Правда, это я!
— Не ори, дебил! — раздаётся голос, но я не пойму того, откуда именно.
— Где ты?! — Делаю поворот на триста шестьдесят, но ни единого намёка на её присутствие.
— Да тут я! — Из-за плотной ограды невысокого, стриженного под форму «блок» куста, поднимается моя спутница. — Достал... Ой... Фу! — Она смотрит на меня и через секунду вспоминает о той самой «ять», что является древней буквой славянского алфавита.
— На! — Протягиваю ей голову киборга. — А я метанусь, приму душ... меня пустили в стафф. Подваливай по улице к тому окну, из которого мы бежали. Туда закинешь мне что-нибудь из вещей и валим! — В ответ получаю утвердительный кивок. Быстро возвращаюсь в хостел.
— Есть пакет для мусора? — спрашиваю у длинноногой девушки в микро-юбке, которая, склонившись, убирает пол при помощи швабры. Если не знать о том, что конкретно она убирает, то со стороны это смотрится на грани эротики и пошлости.
Девушка отвлекается от своего занятия. Подходит к стойке и из ящичка достаёт свёрток чёрных мусорных пакетов. Срываю один и направляюсь в душ. Все свои шмотки складываю и выбрасываю. Этими вещами я больше никогда не воспользуюсь.
День двести второй.
— И что дальше? — спросила Правда, когда я вышел к ней через оконную раму, украшенную мутным, как сама жизнь, стеклом.
— Если я все правильно понимаю, нас так просто не отпустят... тараканить повозку нет никакого смысла. Следовательно, побег налегке. Ещё я уверен, что эти ребята уже повесили на наши жизни приличный ценник, так что с этого момента наше путешествие превратится в приключение. — Мы сидели под окном и не спешили выдвинуться с нейтральной зоны.
— Мы можем вернуться в мой город, — сказала Правда. — Там я смогу решить все возникшие вопросы... Потом продолжим.
— Делай как знаешь... На моём пути дороги назад нет. Она исчезает, как только я делаю каждый следующий шаг, — холодно отвечаю я. Ещё пару минут мы сидим молча и затемняем тьму ночи тьмой собственных мыслей.
— Пора, — произношу я и, выбрав любое направление, направляюсь на поиски побега из города.
— Я с тобой! — Голос Правды содержит в себе едкий концентрат вредности и настойчивости. — Пусть будет по-твоему... Побегаем...
Тёмного времени суток в этом городе нет. Во всем виноваты яркие огни игорных заведений, борделей, кабаков и больших гостиниц. Конечно, при большом желании, можно найти место, лишённое такого количества света, и оно либо будет на отшибе, либо в лабиринте спальных районов, предназначенных для жизни обслуживающего персонала. Нам повезло с жильём, но нам не везло сейчас, так как мы шли по заполненным улицам, освещёнными лампами до дневного уровня.
«А ты знаешь, для чего предусмотрено такое устройство?»
«Ты ведь знаешь, для чего в этом городе никогда не гаснет свет?!»
«Конечно же ты знаешь причину, по которой в этом городе всегда поддерживается освещение!»
Мой психоз мерзко хихикает, обращаясь к рассудку.
«Чтобы не город работал на людей, а чтобы люди работали на город и несли... несли свои туши, наполненные звонкими монетами, в желудки Мамона», — рассудок сумрачно отвечает моему психическому расстройству.
День двести третий.
Мы нашли то, куда свернуть, чтобы погрузиться во мрак. В сумрачные звуки тьмы, пропитывающие, пронизывающие нутро ужасом, тревожным предчувствием и странным ощущением слежки из-за угла. Так мы шли. Долго. Петляя в муравейнике.
— Не нравится мне здесь, — сказала Правда. — Такое ощущение, что канализация будет куда светлее, чище и не будет иметь такого количества тупиков.
— ... — Я промолчал из-за полной сосредоточенности на окружившей нас тьме.
— И почему меня не покидает чувство, будто бы за нами кто-то следит? — спросила спутница, и от макушек до пяток прокатилась колючая волна.
— Значит... не мне одному так кажется, — проговорил я полушёпотом, посмотрел вокруг и мне показалось, что «вокруг» посмотрело на меня. Поймать такую паранойю в себе было откровением даже для моей каноничной паранойи, которая мирно пила чай за столом со страхом и нерешительностью.
«Оу!» — выдохнула моя старая паранойя.
«Не подходи!» — сказал страх.
«Прив...» — нерешительность захлебнулась собой на полуслове.
— Нам надо на главную улицу, — сказал я, почувствовав удушье. — Мне здесь нечем дышать!
— Ты совсем больной?! — Белки глаз Правды въелись в мои очертания так, будто бы были красным вином, попавшим на белоснежный шёлк.
— Дышать. Не. Могу, — проговорил я, чувствуя то, как лёгкие сжимаются, а диафрагму сводит судорогой.
— Связалась на свою голову! — пробурчала Правда, схватила меня за рукав и потащила в сторону главной улицы. Точнее, она думала, что ведёт нас в сторону выхода из закоулков. На самом же деле, она лишь приближалась к центру улья. Я это чувствовал так же, как улей чувствовал это и сгущал вокруг нас количество демонов из города Казино.
День двести четвёртый.
«Меня. Поглотила. Тьма».
«Снаружи. Внутри. Полностью».
«Слышу. Биение. Сердца».
«Далеко. Тихо. Редко».
Как во время совершения первого прыжка с парашютом. Дыхание сжалось в горле и не желает двигаться... как кусок чёрствого хлеба, как глоток холодного чая, как гордость, как собственная ничтожность.
— Эй! Эй! Прийди в себя! — Откуда-то раздаётся голос Правды. — Эй! Очнись! Бомжара! — Я слышу истерику в её полутонах обречённости и страха. — Эй! Коряга! Вставай! — Слышу хруст и треск старой мембраны наушников в каждом её слове.
«Тьма. Поглотила. Меня».
«Внутри. Ощущаю. Полностью».
«Холод. Нависшей. Пустоты».
«Биение. Сердца. Редкое».
Словно кубарем скатился с заснеженной горки и испытываю от этого удушающий восторг, заставляющий, после спуска, некоторое время лежать на спине и смотреть в прекрасное небо.
— Да прийди же ты в себя! — Правда пинает обмякшее тело одного постаревшего молодого человека в самом расцвете заката собственных лет. — Поднимайся! Пожалуйста... — Моя спутница падает на колени и бьёт одно тело по щекам, но от этого нет никакого толка. — У нас проблемы!... Пожалуйста... — Перенимаю всё отчаяние, сконцентрированное в её тихом голосе.
«Нависшей. Пустоты. Холод».
«Ощущаю. Снаружи. Тела».
«Сердца. Биение. Громкое».
«Поглотил. Тьму. Полностью».
Момент крайне ясности, абсолютной истины, чистейшего понимания мироздания вдыхает в мою обезличенную скорлупу из сосуда для души луковую свежесть смердящей ямы для нечистот, и я могу рассмотреть множество скрюченных силуэтов, сверкающих своими глазами в нашу с Правдой сторону.
— Паскуда! — Моя спутница ругается, испытывая смесь из ненависти и счастья. — Я думала, ты сдох и бросил меня здесь! Я думала, что тоже помру здесь! — Она то ли бьёт меня, то ли обнимает. Не могу понять. Но это неважно. Вокруг нас слишком много мерзких тварей из городской тьмы.
День двести пятый.
После событий в городе Женщин. После нашего с киборгом посещения города вечного холода, борьбы за выживание и чиновничьего бесчинства. После той войны, в которую мы были впутаны на Свалке, я выучил один жизненно необходимый урок: в этом мире необходимо знать, когда вовремя и как к месту быть злым... и подготовленным.
— Ну что, шпана! А-ну, стройсь в шеренгу по одному, будем сдавать кровь и жир из тесных черепных ящичков, на опыты. — Я приобрёл отличный ТТ и три дополнительных обоймы, приобрёл несколько коробков патронов, перед тем как покинуть город Офисного планктона, и с этого момента держал при себе небольшой боезапас из тридцати трёх пуль, из которых тридцать две были в рожках и одна, самая главная, всегда была на взводе, всегда была готова втоптать жизнь одного гуманоида в мягкий грунт.
Поднимаю руку и хочу сделать первый, предупредительный, в воздух, но что-то останавливает меня. Может быть, голоса рассудка и психоза, а может быть, интуиция... Чёрт знает... Но я не делаю задуманного и опускаю руку вниз. Правда смотрит на меня как на умалишенного. Возможно, она права. Возможно, я действительно безумец, но я лишь смотрю в окружившие нас чёрные силуэты с бездонными глазницами, полными нищеты и готовности порвать кусок мяса за кусок мяса и пару купюр.
— Что ты делаешь?! — спрашивает у меня опешившая спутница, глаза которой стали похожи на две долларовых монеты.
— Они не тронут нас, — отвечаю я. — Они чувствуют тьму внутри меня, а я чувствую их тьму. — Эти слова вырываются из меня голосами рассудка и психоза. — Они такие же, как и я... всего лишь пустые ублюдки.
День двести шестой.
Бродяги, нищие, наркоманы, даже псины, охраняющие свои территории, отступали в тот момент, когда мы с Правдой проходили мимо. Она смотрела на всё с опаской, со страхом. Я лишь шёл вперед, ощущая это прекрасное единение тьмы внутри меня и той, что внезапно окружила нас в лабиринте закулисья города Казино.
Мы приближались к главному проспекту. Впереди слышалась музыка и гомон толпы, в то время как в тёмных переулках была совершенная тишина и лишь изредка прошмыгивал кто-то с шуршащими пакетами, полными продуктов, бухла и сигарет.
— Что с тобой произошло? — Правда смотрела мне в спину. — Почему ты вырубился?!
— Возможно, я просто устал... возможно, что-то потустороннее вселилось в мой разум... возможно, это был простой сердечный приступ, — холодно перечислял я. — Думаю, это неважно. — Мы сделали очередной поворот и очутились в сотне, может, в паре сотен метров от вечно-искрящегося карнавала.
— Ты больной!... — прошипела Правда, подойдя ко мне и при этом посмотрев в мои глаза.
— Не больше тебя, — холодно ответил я, наблюдая азарт и интерес в её глазах. — А ещё... если мы всё же намерены остаться в живых, надо найти подходящий транспорт.
— Подожди, — сказала Правда. — Когда ты намерен спросить у меня о том, почему у нас возникли такие проблемы?
— Меня это не интересует, — сказал я. — Это уже в прошлом...
«Уже в прошлом...», — повторил мой рассудок на манер эхо.
— Но... я же... старалась... —запричитала Правда. — А ты! Скотина!...
— Хорошо... рассказывай... Почему случилось то, что случилось? — спросил я, когда мы стояли у самого края тьмы и света.
— Я играла на деньги... большие и очень большие деньги, — сказала спутница, не удивив меня. — Но главной моей целью была информация, — сказала она. — В этом городе, в андеграунде, есть механик, который чинит, создаёт и улучшает игровые автоматы.
— И? — спросил я, примерно зная, что она скажет.
— Возможно, он сможет вернуть твоего друга к жизни, — вот, что сказала Правда.
День двести седьмой.
— Как. Нам. Его. Найти? — спрашиваю я спустя несколько минут гнетущей тишины. Всё это время я обдумывал слова своей спутницы. Я был совершенно готов отправиться на поиски способа, варианта восстановить моего друга и назвать его после этого «Феникс». Единственное, что меня смущало, — очередной спуск под землю. Из моего печального опыта, я заранее знал, что это не самая удачная затея. С другой стороны, я был готов рискнуть своей жизнью, чтобы уплатить свой долг.
— Как. Мне. Его. Найти? — спрашиваю у Правды, брови которой тут же становятся похожими на треугольную крышу загородного домика.
— Что значит «мне»? — спрашивает она язвительно, ловко уворачиваясь от прохожих.
— Я не имею права рисковать нашими жизнями... только своей, — отвечаю я, и вновь ловлю на себе её взгляд, полный скуки, пренебрежения и даже презрения.
— Ты рискуешь своей, я буду рисковать своей. Не бери на себя слишком много, в том числе, лишней ответственности, бомжара, — сказала Краска.
— А что, если с тобой что-то случится? — спросил я, стараясь сохранить безразличие в своём голосе.
— Это случится со мной и это будет моей трагедией. Если что-то случится с тобой, это случится с тобой и будет твоей трагедией, — проговорила Правда. — Так что закрой рот и слушай внимательно. — Она была резка в том, что рассказывала. Она поведала мне обо всём, что ей удалось выяснить насчёт расположения мастерской игровых автоматов. Не сказать, что эта информация дала большое количество сведений, но это было больше, чем не иметь ничего.
— То есть, этот чувак работает где-то в подвалах центрального казино, так? — спросил я.
— Да, — кивнула Правда. — Это и казино, и ратуша, и резиденция мэра, и всё остальное прочее. Многоуровневая система здания позволила разместить здесь всё подряд... в одном месте.
— Тебе нечего терять? — спрашиваю я у спутницы.
— Да! Я впервые чувствую себя свободной! — отвечает она.
«Свободная Правда, — ухмыляется мой рассудок. — Я никогда раньше такого не слышал!»
День двести восьмой.
— Так... ты выиграла деньги, и? — спрашиваю я у Правды.
— Какие деньги? — Она отвечает вопросом на вопрос.
— Не прикидывайся. — В моём голосе холод хотя бы потому, что это слишком глупая ситуация.
— В смысле? — Правда изображает искреннюю, истинную невинность.
— Повторяю свой вопрос. Где деньги, которые ты выиграла? — В моём голосе гром тонкого профиля.
— С чего ты взял, что я что-то выиграла? — спрашивает Правда, и здесь я начинаю сомневаться в своей догадке.
— Хорошо... ладно... Что, в таком случае, случилось, по какой причине за тобой охотятся бритоголовые в гробовых костюмах? — Мои психоз и рассудок так же, как и я, не понимают и не могут найти причинно-следственную связь между событиями.
— Первая причина в том, что я задавала слишком много вопросов... Я так думаю, — сказала спутница и прибавила шаг, обогнав меня на два корпуса.
— Какие ещё есть причины? — спросил я, догнав её, стараясь докопаться до сути и придумать то, как пробраться в улей.
— Ну... эм... я попыталась смухлевать, — сказала девушка, и её тут же залило краской. — Мне было интересно, получится или нет. — Услышанного было достаточно, чтобы всё понять. — И нос сломала случайно одному из охранников, когда меня пытались скрутить... и убежала, в итоге.
— То есть, дела хуже некуда. Так? — спрашиваю я у девушки.
— Наверное... — Впервые за всё время общения Правда потупила свой взгляд.
Несмотря ни на что, мы приближались к главному зданию города Казино и, в самых лучших традициях жанра, у нас не было плана. Я был готов к тому, чтобы сдаться и запросить встречу с этим великим умом всех умов, но моя нерешительность решила вспомнить свою молодость и вцепилась в меня так, что мне стало тяжело дышать.
«Нет, родная, — подумал я, обращаясь к небольшому демону, который в прошлом всегда был со мной, словно тень. — Не в этот раз... не сегодня», — беззвучно проговариваю, тем самым устанавливая свои правила и отсылая нерешительность в один из самых отдалённых углов в своей бездонной голове.
День двести девятый.
Истерический смех, наполненный эссенцией экстаза и квинтэссенцией счастья вырывается из меня одной нестухающей звуковой волной. Возможно, я совершил самую большую ошибку в своей жизни... Возможно, наоборот, это первый правильный выбор, сделаный мной за мои почти тридцать лет.
Я уступил управление нашим общим телом, отдав его в руки психоза и рассудка. Они заливаются, истошно кашляя смехом. Они смеются так, будто бы до этого кому-то есть дело. Будто от этого зависит жизнь всего человечества! Будь на их месте я, я бы молчал, испытывая отвращение к человечеству!
«Тепер «мы» — маленький завод по производству ящичков, в которых поместятся Персональные человеческие жизни с их пожитками!» — психоз, все его голоса, слились воедино и неистовствуют. Я наблюдаю за тем, как рассудок ловко правит вооружённой рукой и, одна за другой, умело спускает тяжёлые люстры с высокого потолка по принципу один к одному, выстрел — пуля.
«Гастон Леру был прав! Люстры предназначены для роскошных, наполненных воплями падений в фойе! Для моментального преобразования людей в картонные коробки с дерьмом!» — психоз... такой психоз...
Правда бежит чуть впереди меня, пригнувшись, закрывая уши ладонями, в судорожной попытке найти лестницу вниз или лифт, или дверь, около которой будет самое большое скопление гробовых. Мы пересекаем зал центрального казино, разрезая его напополам. Я сбрасываю вторую обойму и отсчитываю количество оставшихся патронов.
«Ровно половина», — думаю я в ту секунду, когда рассудок, правящий руками, вталкивает третью из четырёх обойм и передёргивает затвор. Спринт с препятствиями продолжается, и я уже думаю о том, что в скором времени должен буду остановиться и собрать оружие у поверженных головорезов.
Правда спотыкается о ногу одного из посетителей и летит вперёд. Я вижу то, как она руками хватает воздух, в попытках зацепиться и поймать равновесие. Но я не лучше. Мои колени, с разницей в миллисекунды, пронзает боль, и я сам отправляюсь в полёт, руками вперёд, после чего падаю на живот, а лицом прокатываюсь по осколкам хрусталя люстр. Поворачиваю голову, чтобы постараться найти причину своего падения, но вместо этого щекой принимаю вес и неровность протектора ботинка, который вдавливает мою голову в осколки, расстелившиеся на полу.
— Эй! Так что будем делать?! — спрашивает Правда, уколов меня в рёбра острым локотком.
— Я не знаю... — честно отвечаю я, покидая мультипликацию, предложенную моим сознанием.
День двести десятый.
— Мне знакомо это мерзкое чувство, когда у тебя тысяча проблем и ты не представляешь, что можно сделать... и поэтому ложишься спать, — задумчиво проговорила Правда. Мы стоим недалеко от входа в самый грандиозный, затянутый в подобие позолоченной фольги, игорный дом. Нам предстоит зайти, получить информацию о помощи моему другу и выйти, но есть куча условий, которые необходимо соблюсти, чтобы получить ачивку «механизатор» и пройти город Казино.
«Здравствуй! Уровень сложности «реализм», — смеётся мой рассудок.
«Добраться до механика... до одного из сыновей падшего ангела».
«...поговорить с ним о голове киборга».
«Остаться в живых».
Мой психоз проговаривает основной, минимальный набор задач, которые поставлены перед нами.
«Уберечь Правду... любой ценой», — добавляю от себя в этот список и получаю волну негодования от своих психических расстройств. — Заткнитесь! — озлобленным шёпотом вырывается из меня.
— Ты чего это? — Моя спутница смотрит на меня со смесью непонимания и страха.
— Не, ничё, — буркнул в ответ и пошёл на вход.
— Эй! У тебя появился план? — Правда идёт вслед за мной.
— Нет, — честно отвечаю я, проверяя свой пистолет. — Импровизация, деточка! Нам предстоит импровизировать!
— Но импровизация не мой конёк... — Ужас в голосе спутницы прошибает меня холодным потом.
— И не мой... — произношу я, поднимаясь по ступенькам самого главного, помпезного, невероятного, великолепного казино с кричащим названием «Слиток».
День двести одиннадцатый.
Делаю самый глубокий вдох, который только позволяет выполнить конституция моего тела.
— Надеюсь, ты понимаешь, что, как только мы войдём, пути назад больше не будет? — спрашиваю я у Правды и понимаю, что мой голос звучит иначе. Он хрипит и трещит, он исходит из горла так, будто бы его пропускают через вату, но в нём появилось что-то такое, чего никогда раньше не было.
— Да, — коротко отвечает спутница. Я слышу волнение в её голосе... волнение и наслаждение.
Толкаю тяжёлую дверь. Каждое движение ощущается иначе. Невероятно! Даже походка, она изменилась. Спина выпрямилась. Плечи свободны... словно я скинул ношу!
Мы идём мимо охранников, которые узнали Правду. Они переговариваются по гарнитурам телесного цвета. Они, как и мои психические расстройства, замерли в томном ожидании.
Подходим к кассе, в которой меняют хрустящие купюры на круглое, лёгкое, пластиковое золото. Мужчины в гробовых костюмах становятся по обе стороны. И, казалось бы, страх должен втопить мои эмоции, раскочегарить организм до потных подмышек и ладошек, но я спокоен... даже более, чем просто спокоен.
Нас подпускают к окошку. Достаю одну купюру и просовываю девушке-кассиру.
— Одну, пожалуйста, — произношу я и снимаю с пояса узелок с головой друга.
— Что-нибудь ещё? — Девочка просвечивает меня рентгеновским взглядом, отравляя своей пластиковой улыбкой.
— Нам нужен мистер Маммона. — Моя спутница, она честно старается быть серьёзной, но я вижу то, как её прет от адреналина.
Девочка в окошке изучающе смотрит на нас, затем переводит свой взгляд на одного из гробовых и посылает ему свой вопросительный взгляд. Тот делает короткий кивок. Девушка, поймав условный сигнал, снимает трубку стационарного телефона и жмёт цифру семь.
— К вам пришли, — произносит она своим натянуто сладеньким голоском. — Хорошо. Я вас поняла. Ожидайте. — Она кладёт трубку, после чего из-под крышки стола достаёт небольшую коробочку и достаёт не фишку — монету и протягивает её мне. — Вас проводят сотрудники безопасности нашего заведения. Надеюсь, вы хорошо проведёте время, — произносит она с автоматическими нотками в голосе. У меня появляется подозрение о том, что она робот.
Беру монетку и несколько секунд изучаю поверхность холодного, тяжёлого кусочка металла.
«Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и Маммоне» — написаны на поверхности слова из Нового завета.
«Ну, здравствуй! — появляется новый голос в моей голове. — Тебе нравится то, как никто не смеет напасть на тебя и принимает ни как равного, а как вышестоящего? — спрашивает громоподобный, тяжёлый, сильный голос. — Будем знакомы, я — твоя уверенность, решительность, решимость», — после этих слов отчётливо слышу стон боли моей нерешительности.
День двести двенадцатый.
С первого этажа нас отводят сначала на нулевой, затем на минус первый, минус второй, минус третий. Контингент становится всё более странным, разноцветным, шумным и пьяным.
— Сколько тут этажей? — не выдержав захлестнувшей волны любопытства, Правда нарушает тишину.
— Семьдесят семь наверх, семь вниз, — хриплым баритоном выдаёт один из гробовых. — В том числе VIP игровые зоны наверху и внизу.
— Спасибо, — скромно отвечает Правда и начинает водить своими глазами по игровым автоматам, которых становится всё больше и больше с каждым этажом вниз.
Спускаемся на минус четвёртый. Архитектура и стилистика от совершенно открытого зала переходит к коридорно-комнатной. Здесь множество дверей с кабинками, где сидят компании, освещённые неоновыми лампами аппаратов, и пускай помещений много и рассчитано каждое на семь человек, но центральная стена комнат закатана в прозрачное стекло. Между помещениями матово-чёрные перегородки, а также есть шторки, и во многих зонах они не запахнуты.
Нас ведут ещё ниже. Пятый подземный этаж похож на предыдущий, но комнаты в шахматном порядке разбиты на те, в которых автоматы, и те, в которых игровые столы. Стеклянный центр слегка тонирован по принципу градиента: от тёмного к светлому, снизу вверх.
На шестом этаже примерно то же самое, только градиент идёт сверху вниз, скрывая практически все лица. Видимо, потому что там сидят те, чьи лица лучше не видеть вовсе... потому что там сидят те, о ком лучше не знать.
День двести тринадцатый.
Последний подземный этаж встретил нас коридором из чёрного бархата и дверьми, расположенными на расстоянии двух метров друг от друга. Золотые таблички содержали на себе номера и нас подвели к седьмому. Один из охранников толкнул дверь, и мы наконец-таки смогли увидеть то, что было внутри каждой, словно копированной, комнаты.
— Мы вынуждены попросить вас сменить комнату, — сказал всё тот же гробовой, обратившись к мужчине, вальяжно раскинувшемуся в матово-алом кресле перед единственным игровым автоматом, закатанным в золотую фольгу.
— Я заплатил за это место! — грозно прохрипел посетитель, ставя стакан с жидкостью коньячного цвета на специальный подстаканник.
— Наше заведение приносит свои глубочайшие извинения, — сказал всё тот же охранник. — Пройдите, пожалуйста, к администратору, скажите, что вы пришли отсюда, и скажите слово «слиток». Поверьте, наше заведение приложит все усилия, чтобы исправить сложившуюся ситуацию.
После этой речи повисла тяжёлая пауза, в которой слышался треск сгорающего табака, забитого в плотную сигару, дым от которой заполнил пространство комнаты. Потом мужчина сменил позу и потянулся к пепельнице, стоявшей на небольшой, неприметной тумбочке, и затушил то, что оставалось от табачного изделия.
— Ладно, — протянул посетитель, взял стакан и одним глотком осушил его. — Мне всё равно уже пора уходить. — Он встал и, покачиваясь, вышел. Охранник повёл рукой по стене и нащупал небольшую кнопку, после нажатия на которую включилась шумная вентиляция, очистившая небольшое помещение от дыма.
—Забрасывай жетон, — сказал гробовой и указал на игровой аппарат. Я в последний раз взглянул на подобие монеты со словами из нового завета и сделал так, как мне сказал охранник.
«Слишком много совпа-а-а-адений», — протянул мой рассудок, складывая воедино все факты, связанные с нумерацией, названиями и именем владельца казино.
День двести четырнадцатый.
Маленький, тяжёлый, круглый кусочек металла заскакивает в небольшое отверстие в игровом автомате с характерным лязгающим звуком. Сначала воцаряется тишина, экран однорукого бандита гаснет на несколько секунд, после чего, на нём вновь возникают строчки из Нового завета.
— Что это значит? — спрашивает Правда у мордоворотов, стоящих за спиной.
— Жди,— сказал самый разговорчивый. И мы ждали, но не очень долго. Всё произошло следующим образом:
Экран игрового автомата потух. Затем последовал негромкий щелчок, и неоновый демон-щипач выдвинулся в нашем направлении сантиметров на пять, не больше. А потом прозвучал свист втягивающегося куда-то воздуха, и автомат начал движение по такой траектории, с которой обычно открываются двери. Мы стояли перед, пускай тесной, но потайной камерой лифта, спрятанной в кабинке номер семь седьмого подземного этажа казино под названием «Слиток».
Мы вошли внутрь, не задавая лишних вопросов. Болтун, так я про себя окрестил самого разговорчивого из гробовых, закрыл за нами игровой автомат, установив его на прежнее место. Только после этого, плавно и мягко, лифт начал своё движение к месту назначения. Поскольку никаких кнопок не было, было понятно, что у него всего две остановки, и из-за этого сложно было утверждать о том, куда мы движемся, вверх или вниз, но мне казалось, что вниз...
«Сын Сатаны не может жить наверху», — прозвучал голос моего рассудка.
«А не всё ли равно?»
«Разве есть какая-то разница?»
«А где, в таком случае, ему жить?»
Мой психоз негодует и старается вывести рассудок на максимально глупый и, в принципе, никому не нужный диалог.
«В сокровищнице! Вне времени и пространства, вне любой из систем координат. Он должен быть где угодно, но не наверху», — произносит мой рассудок и это звучит максимально тупо, но рассудку на это плевать. Он занял пространство моей личности в обнимку с внезапно возникшей в моей голове решимостью.
Через несколько минут лифт выплюнул нас в обшитую сталью комнату-коридор метров в пять в длину. Здесь было холодно, как в городе коррупции и предательства. Я чувствовал: дальше нас ждёт что-то интересное.
Правда держала узелок с головой моего друга с того момента, как забрала его со стойки администратора, где мы получили наш жетон-пропуск в хранилище тайн Маммона —механика и хозяина этого города.
День двести пятнадцатый.
— Мечта конспиролога, — пробубнила Правда. Она не намеревалась произносить это громко. Возможно, она просто прошевелила губами эту фразу, это высказывание, но акустика этого места была такова, что каждая буква прозвучала до крайности чётко.
Мы двинулись вперёд. Впереди была всего одна, чуть приоткрытая, дверь. Небольшая лампочка странного красно-жёлтого цвета мерно мигала над проёмом. Кроме наших громких шагов, никаких звуков не было. Я знал о том, что нас не только ждут, но и встречают... и пускай выбранный способ достаточно нестандартный.
— Как думаешь, нас не тронут? — спросила Правда.
— Ну, поскольку мы здесь, целые и невредимые, то нас не тронут. Здесь точно не тронут. — До этого, я успел подметить и обратил внимание на педантичность и чистоту пространства и уже успел сделать несколько выводов.
— Твои слова да Бо... — начала говорить Правда но, я перебил её.
— Мы в логове родственника Сатаны... так что, будь добра, не провоцируй на скандал — сказал я, внезапно поверив в то, что мы действительно в аду.
— Ха-х! Умеешь же ты сморозить! — Правда засмеялась, но я не шутил.
— Тихо! — сказал я, и мой голос превратился в гром. Девушка испугано посмотрела на меня.
— Ладно! Ладно... — она шептала, и даже это в здешней акустике звучало громко.
Мы подошли к двери. Я постучал, чтобы соблюсти ритуал вежливости, чтобы не заваливаться в берлогу дикого зверя с бумажной вертушкой и штанами полными энтузиазма. На мой стук не последовало никакого ответа, поэтому я постучала ещё раз. Вновь ответила тишина своим плотным пространством ожидания.
— Отойди! — Девушка схватилась за дверь, но я успел её остановить. — Чё случилось-то?! Чё ты тупишь?! — Она говорила в полный голос, со злостью, а слышалось это так, будто я подошёл и прижался ухом к накрученной до предела музыкальной колонке.
— Подожди... — сказал я. — Не будем вламываться. Это не в наших интересах. — Я посмотрел на спутницу, на голову своего друга в её руках. — Нас в любом случае впустят, вопрос в том, каким образом. «Вежливость» самая лучшая тактика для нас в данный момент. Поэтому будем ждать до того момента, пока не разрешат войти. — Я был уверен в своих словах, и Правда почувствовала это, перестав бушевать, подобно морю, гонимому ветром жизни.
День двести шестнадцатый.
*Тук-тук-тук*
Третья попытка привлечь к себе внимание раздалась взрывом крупнокалиберных снарядов, после чего воцарилась тишина ожидания.
— Да-да! Войдите! — Голос был скрипучим, протяжным, со скрытой яростью.
Правда посмотрела на меня взглядом полным уважения и благодарности за то, что я не дал ей сделать ошибку.
— Простите, пожалуйста. — Я аккуратно коснулся двери, над которой мерцал яркий красно-жёлтый фонарь. — Разрешите войти!
— Проходите, не стесняйтесь. — Всё тот же голос, всё те же интонации и эмоции, вплетенные в сочетания звуков. — Мне нравятся воспитанные, интеллигентные люди! — проговорил хозяин сей бездны вне времени и пространства, внутри сшитого из стали аппендикса, размещённого неизвестно где... Для нас с Правдой, размещённого между мирами.
Услышав про воспитание, моя спутница зарделась, а я поблагодарил свою решительность и рассудительность рассудка, вставшего на сторону ещё одного слоя моего «наполеона» личности.
Мы проникли на следующий уровень, к Боссу локации под названием «Катакомбы Слитка». Сам главенствующий предстал перед нами до неприличия высоким, сухощавым, сгорбленным мужчиной с толстыми венами и капиллярами, которыми были подробно прошиты торс и руки, которые сокращались под тонкой старческой кожей. Одет он был в широкие, измазанные в машинном масле, в чём-то ало-чёрном, джинсы на подтяжках. Вокруг пояса свисал тяжёлый ремень с карманами и петлями для инструментов. На руках были перчатки, а на ногах какие-то, с виду — очень тяжёлые, ботинки. Когда мы зашли, мужчина стоял к нам спиной и копался в разобранном игровом автомате. В помещении стоял стойкий запах сосновой канифоли и металла.
День двести семнадцатый.
— Ну, что же вы стоите, присаживайтесь! — Мужчина указал нам в ту сторону комнаты, которую мы не успели увидеть из-за прикованных к нему взглядов, и только после этого обращения наши головы судорожно завертелись на шарнирах шей. — Не стесняйтесь! — Старик благодушно хохотнул.
— Да! Спасибо... большое?... — неуверенно промямлила Правда.
— Благодарю. — Я, точнее, моя уверенность, севшая на извилины из жира и воды, ткнула пальцами в те точки, которые заставили меня размеренно кивнуть и этим движением выразить благодарность.
— Как приятно! Ка-а-а-ак приятно! — радостно проговорил мужчина, если о его голосе, в любой консистенции, можно было сказать, что тот радостный. — Обычно я с порога слышу: «Дай. Займи. Одолжи... дай! Дай! Дай!». — Он говорил спокойно, с расстановкой, вытирая руки, измазанные в машинном масле, о джинсы. — Предвкушаю интересный разговор!
Мы сели за небольшой стол, напоминающий, по своей форме, огранённый алмаз. Из речи старика я понял, что сначала с ним надо долго и с интересом поговорить. Переходить же к интересующему вопросу самостоятельно нельзя. Он сам предложит.
«Никогда. Ни у кого. Ничего. Не. Проси», — рвано проговорила моя уверенность, которой, ни на миг не задумываясь, поверил я.
— Ни о чем не проси... Просто общайся с ним, — прошептал я Правде, на устах которой был самый главный вопрос и который тут же дрогнул и провалился в губы, а затем — в пищевод. — И будь вежливой... максимально вежливой, — проговорил я, и она поверила мне, убедившись в том, что я способен воплощать чудеса в жизнь.
— Позвольте вопрос! — проговорила моя спутница, направив своё восприятие мира в сторону старика.
— Конечно, милочка, — проговорила мужчина, который волок к столу какое-то подобие табурета, никак не похожее на шикарные стулья, на которых сидели мы.
— Ой! — Глаза Правды округлились, так как она не ожидала такого интерьерного штриха. — Присаживайтесь, пожалуйста! — Она подскочила, предлагая сесть на то место, где сидела сама.
— Всё хорошо! Мне и так комфортно, — довольно спокойно проговорил мистер Маммона.
День двести восемнадцатый.
Хозяин сокровищницы... владелец мастерской бездушных, одноруких рэкетиров плавно сел на табуретку и внимательно посмотрел на нас. Радужка его глаз отливала переливами золотого и красного. Раньше ни Правда, ни я никогда такого не видели. Он смотрел вдумчиво, внимательно, после чего поднял руки и ритмично похлопал.
— Ну что ж, молодые люди, рассказывайте, какими судьбами? — спросил он, локтями упираясь в бёдра и перенося вес тела чуть вперёд, на руки.
— Поздороваться, поинтересоваться вашими делами решили, — сказал я, не раздумывая ни единой секунды. — А до этого, когда только узнали про вас, заинтересовались вашим высоким мастерством в деле машиностроения.
— О-о-о! — протянул сын главного из демонов. — Как интересно! — Мужчина впился в меня своими глазами. — Никогда раньше ничего подобного у меня никто не спрашивал... — Он почесал подбородок, заросший плотной седой щетиной, и звук при этом был сухой и шершавый. — Ну, раз интересует, отвечу! Чё б не ответить-то?! — Этот риторический вопрос повис в воздухе театральной паузой. — Дела мои за-ме-ча-тель-ные! Муравейник живёт, матка процветает! — Он хлопнул в ладоши, и через секунду на столе возник поднос с кружками, парящим чайником, сахарницей и упаковкой чая в пакетиках. — А вот и одно из моих ноу-хау! — Он указал рукой в сторону робота на четырёх колёсах с шарообразным креплением тела к шасси и верхней частью корпуса, являющейся точной копией человеческого тела. — Создавая Роберта, я решил, что не буду создавать точную копию. Игры в ... кхм... мне не подходят ни по состоянию, ни по нраву, ни по статусу, — мужчина усмехнулся. — Я всего лишь кукловод и мне нравится кукловодить, если так можно сказать.
— То есть, вы сами создали... Роб... Роберта? — спросила заинтересованная Правда.
— Да, когда устал перебирать старые аппараты. Кстати, из них он и состоит! И подавать чай — это далеко не всё, что он умеет, а душа... В душе он тот ещё шулер! — Мужчина хитро улыбнулся и просквозил нас своим взглядом.
День двести девятнадцатый.
— Скажите, а почему вы прячетесь? — спросила Правда. Гостеприимный хозяин удивился этому вопросу или, во всяком случае, сделал таковой вид.
— Почему прячусь? — Это был риторический вопрос. — Я просто устал от людей. — Мужчина пожал плечами. — Дай. Помоги. Выручи. Послушай... и так далее, и тому подобное. Устал я от этого. Плюс здесь есть потаённый кармический прикол. Он заключается в том, что я, при всей своей доброте, не могу отказать просящему. — Мужчина склонил голову. — Ещё у меня есть свои правила. Я их придумал давно и горжусь тем, что за всю свою жизнь ни единого раза их не нарушил. Это, так сказать, жизненные принципы.
— Позвольте поинтересоваться, — сказала Правда, подбавив мёда в свой голос, — а что это за жизненные принципы?
— Не вопрос! — сказал мистер Маммона, внезапно повеселев. — Давать тем, кто просит! Давать в полной мере, заключая договор о возврате в определенные сроки с некоторой накруткой сверху. — Он улыбается, и видно то, насколько ему на самом деле нравится то, что он делает. — И забирать с хирургической точностью...
— А в чём, простите, подвох? — спросил я.
— А подвох, кстати говоря, в человеческой сущности... Но не все... не все люди одинаковы! Некоторые, очень редкие особи, отдавали всё вовремя, некоторые — заранее, были даже те, кто отдавали всё практически сразу или просто намного раньше, и это было приятно! — Мужчина раскачивался на своей табуретке, с упоением рассказывая о правильных, ответственных должниках.
— Так, а в чём подвох-то? — спросила Правда.
— В том, что эти люди — примерно пять процентов от сотни. Остальные теперь трудятся на меня. До самой смерти! — мужчина рассмеялся, и голос его стал тяжелее, глубже, жестче.
«Никогда...»
«Не проси...»
«Первым».
Мой психоз проснулся от звуков смеха дружелюбного хозяина. Он покачнулся внутри меня и подошёл к решительности и рассудку, которые молча наблюдали за каждым действием и движением.
«Те, кто сильнее, имеют слабость самостоятельно что-то предложить, и вот за это ты не будешь платить», — проговаривает моя решительность.
День двести двадцатый.
—То есть, у вас персональная армия рабов? — Глаза Правды округляются по двум причинам. Первая заключается в том, что она и помыслить не могла о рабовладельческом строе в нашем, современном, обществе. Вторая причина заключается во внезапном осознании того, насколько сидящий напротив человек, на самом деле, страшен.
—В придачу к этому. — Если бы мистер Мамона сидел в кресле или на удобном стуле, он раскинулся бы, получая удовольствие от самого себя. — У меня есть и собственная армия. Иначе этих бедолаг в вертикальных и горизонтальных бараках спальных массивов некому было бы сдерживать... — Он задумался, и на несколько секунд даже не повисла, а именно повесилась, тишина. —...Каждая тварь этого города находится в строго определённом для неё месте, — сказал он утробным, глухим, демоническим голосом, пронзая взглядом самую сексуальную точку во всём мире, где-то на пересечении пространства и времени.
— Это очень умно, — произношу я, в действительности оценивания выбранные парадигмы правления очень разумными.
— Да-а-а... — протягивает Правда. — Но, ко всему, это ещё и очень страшно... страшно, по отношению к тем бедолагам, которые вынуждены быть в рабстве.
— Девочка. — Тон мистера Мамона изменяется с демонического на повседневно-отеческий. — Я. Ты. Вы. Мы. Они. Другие. Остальные. Пришлые и ушедшие. Все! Находятся в рабстве. Рабство — призма существования... Рабство — как способ, причём единственный, жизни. — На его исписанном глубокими морщинами лице преобладает философское выражение. — Суди сама. Ты, хочешь или нет, должна есть, в смысле, кушать. Для этого, ты вынуждена тащить своё «Я» на работу. На работе ты трудишься на большого брата, а в случае, если ты сама — этот самый «большой брат», то ты трудишься на тех бедолаг, которые трудятся на тебя. Все эти связи — подобие кнута надсмотрщика, без которого существование схлопнется и перестанет быть.
Мы промолчали. В его словах и был смысл, и смысла не было. Возникло такое чувство, словно кто-то пытается залезть в голову и подсадить сорняк, в грядку хищных растений мыслей. И причиной служит эксперимент, который выявит, что сильнее: то твоё персональное, что питается мелкими мыслями, переживаниями и мечтами, или, то чуждое, что будет медленно поджирать окружающих хищников и плавно замещать твои мысли чужими.
День двести двадцать первый.
— У вас прекрасное казино! — сказала Правда и посмотрела на старческие, обтянутые тонкой кожей, руки.
— Вы прекрасно проверили это лично! Не так ли? — спросил мистер Мамона. — Вот только ответьте мне на вопрос, хорошо? — Голос стал несколько грубее и жестче.
— Да, конечно... пожалуйста, — сказала Правда, но при этом напряглась, уже ожидая вопроса, связанного с попыткой мухлевать.
— Ну, ты же понимаешь, о чём именно я хочу спросить? — Его улыбка была зловещей и проникающей прямиком в душу.
— Я всего лишь хотела попробовать... — сказала моя спутница, виновато потупив глаза в гладкую поверхность стола. — Не получилось... спалилась, как-то быстро и тупо.
— И что ты прикажешь с тобой делать после такого? — Мужчина практически блестел и казалось, что искрится от наслаждения самим собой.
— Денег я не выиграла... — протянула Правда. — А всё, что выиграла, оставила на столе... — она говорила медленно, заискивающе и с хитринкой в интонациях.
— То есть, предлагаешь отпустить тебя? — Одна бровь старика чуть приподнялась. Он скептически смотрел на мою спутницу.
— Я... — начала было она, но я успел остановить её. Мои психические расстройства вместе с рассудком и решительностью взяли контроль над каждой клеточкой, над каждым атомом организма.
— Мистер Мамона, — произнесла адская смесь моих сильных слабостей моими губами. — Это был лишь ответ на ваш вопрос, возможно, не в самой лучшей своей форме, но всё же... эм... в любом случае, моя подруга хотела сказать, что сожалеет о том, что совершила. Обогатиться не получилось, и Правда, заметьте, добровольно оставила вообще все деньги на столе. То есть, вы не потеряли ни единого грошика. Что же касается вашего непосредственного вопроса, что же с ней делать. Здесь всё в ваших руках. — Я говорил медленно, не узнавая своего голоса, переливавшегося холодными, целенаправленными нотами. Наш собеседник это чувствовал. Он внимательно смотрел и слушал. Он был и напряжен, и расслаблен одновременно, но я точно знал, что именно такая форма ответа ему понравится больше всего.
— Спасибо тебе, — сказала Правда, посмотрев на меня, а затем перевела глаза на гостеприимного хозяина. — Мой друг разложил по полочкам мою неуклюжую попытку ответить Вам. — Она уважительно кивнула головой.
День двести двадцать второй.
— Интересный ты человек. — Отпрыск первого из падших посмотрел на меня исподлобья. — Как вовремя и какими правильными словами ты пересказал все сказанное твоей подругой... Теперь мне даже зацепиться не за что. — Мистер Мамона смотрел на меня так, как гиена смотрит на медоеда, отобравшего кусок мяса.
—Простите, пожалуйста. — Правда перевела фокус сознания гостеприимного хозяина на себя. — А для чего вам тут люди? — Моя спутница задала тот вопрос, который был неожиданным и для него, и для меня. — Ведь вы можете и закупить, и самостоятельно создать целую армию, готовую послушно трудиться двадцать четыре на семь.
— Хороший вопрос, дорогая! — Голос старика заиграл благодушными нотками, и я понял, что обстановка из взрывоопасной преобразовалась в пригодную для подкуривания и расслабления. — Видишь ли, машина, даже с самым безупречным интеллектом, как таковая, лишена души. А для меня душа — это самое главное! Как иначе понять, что некто достиг своего предела? Как иначе привести хрупкую экосистему в движение и посмотреть на последствия этого тайфуна?
— Простите, о чём вы? — Правда теряет нить рассуждений хозяина этого города. Я тоже не до конца понимаю того, о чем идёт речь.
— Смотри. — В его голосе звучат старые сказки с виниловых пластинок. — Роботизированная техника будет бездушно повиноваться и, при необходимом уровне дедукции и проницательности, не так сложно отлавливать вирусы и зарождающиеся в их искусственных мозгах личные мысли. Грубо говоря, раз в неделю необходимо будет проводить техническое обслуживание. Посменное. Разумно? — спросил он, и мы согласно, одновременно, одобрительно кивнули. — С человеком так не получится, — уголки рта растянулись в ужасающей улыбке. — Человек рано или поздно ломается в одну из сторон. Люди вообще склонны разделяться на два типа. На «неугомонных» и «забившихся в углу». А я наблюдаю за этим. Наблюдаю. И как жаль, что я не могу пожинать плоды своих трудов. — Он звучал глухо, трескуче, как огонь в камине, и зловеще, как тёмные дела, свершающиеся по предварительному заговору. — Так что я лишь посредник, который выстраивает хрупкую экосистему из человеческих душ и ждёт, и наблюдает за тем, как души начнут вскрывать хрупкие оболочки других душ, переправляя их по ту сторону границы! — Мужчина засмеялся. Правду передернуло от этих звуков.
«Он демон».
«Он знает о нас».
«Он видит нас в твоей голове!»
Психоз внезапно сломался на задёргался в панике.
«Закрой рот! — прорычал мой рассудок, который дрогнул под давлением этого смеха, наблюдая пронизывающий взгляд смеющегося старика. — Не провоцируй страх и паранойю!» — рассудок нервничал, косясь на мои нервные расстройства, которые были бы здесь ни к месту, которые могли послужить петлёй для нашей общей шеи.
«Заткнулись. Все», — моя решимости облизнула губы, растянувшиеся в самодовольстве и наслаждении от этого странного, вежливого разговора.
День двести двадцать третий.
— Позвольте полюбопытствовать. — Мистер Маммона направляет весь фокус своего внимания в сторону Правды, но смотрит не на неё. — Милая, а что у вас там, в клетчатой рубашке? — На самом деле, в ходе всего разговора, время от времени, спрут внимательности взгляда этого демона рассеивал хватку щупалец, протягиваясь к чему-то странному в тканном чехле.
Моя спутница смотрит сначала на голову моего роботизированного друга, затем на меня. Во взгляде немой вопрос. Отвечаю одним одобрительным кивком. Правда также делает один краткий кивок, после чего берёт узелок и кладёт его себе на бёдра. Гостеприимный хозяин наблюдает за этим, жадно поглощая своим взглядом каждое движение и стройные ножки моей спутницы, которая распутывает не сложный, но крепкий узелок.
Среди облачно-белых чашек с чаем появляется новый предмет. Черты лица мужчины растягиваются в улыбке. Глаза блестят, отражая в себе свет люминисцентных ламп. Зрачки замерли из-за большого количества мыслей, из-за выбора, который принимает сын единственного, истинного демона. Я наблюдаю за этим, а внутри спокойствие. Зная себя, думаю о том, что меня должно переполнять волнение. Вместо этого, внутри меня состояние полной отрешённости и чувство, будто бы я — четвертое лицо, не принимающее участия в диалоге, лишь присутствующее здесь в бесплотном образе.
— Разрешите, пожалуйста. — Он протягивает свои руки, на которых растягивается тонкая кожа, плотно обтягивающая упругие, широкие тоннели сосудов. — Я хочу посмотреть поближе. — Я наблюдаю за тем, как мистера Мамона слегка потряхивает от возбуждения и желания досконально изучить внезапно возникший в его жизни объект.
— Да, конечно, — произношу я, и Правда передает то, что осталось от моего друга в руки демона богатства, поселившегося вне времени и пространства, где-то в области главного казино под названием «Слиток», в городе Казино.
Мужчина берёт голову в свои руки и начинает крутить и вращать её во все стороны. Он что-то бормочет и будто бы считает и подсчитывает. Его глаза бегают и мечутся, после чего мистер Маммона говорит:
— Позвольте мне собрать его, для вас!
День двести двадцать четвёртый.
«Можешь воспринимать это как инструкцию «Пособие о том, как купить душу дьявола» — моя решительность победоносно смеется. — Можешь использовать это, как метод для достижения желаемого за бесплатно», — новая черта моего психоза откровенно разрывает меня изнутри, оставляя лицо и глаза лишёнными чувств, вобрав в мышцы мимики всю тяжесть цемента и непроницаемость свинца.
— Вы точно хотите этого? — спрашиваю я, ведомый прекрасным чувством уверенности. Правда молчит. Правда смотрит на меня с уважением и восторгом. Моя кожа... поры моей кожи остервенело впитывают в себя этот взгляд... поры моей кожи ощущают громогласность мыслей моей попутчицы и всасывают их на каком-нибудь нейронно-плазменном уровне, и я это чувствую!
— Безусловно! Я совершенно в этом уверен! — Мистер Мамона смотрит на меня как на умалишенного, но длится это всего доли секунды, после чего эго широкие глаза растягиваются в одновременно хитрой и доброй манере. — Стервенец!... — добродушно протягивает он. — Ах, ты, хитрец! — Хозяин сокровищницы ада пронзает, пронизывает и прошивает плотной строчкой смеха пространство мастерской. — Ты ведь за этим и пришёл? Так?! — Его выражение меняется, он смотрит на меня так, как Алекс ДеЛардж смотрел на меня с экрана монитора, и это должно вызвать у меня страх, но я чувствую лишь заинтересованность собеседника в продолжении диалога.
— Да, — честно отвечаю я. Сейчас я не в праве врать. В этом месте бесполезно. Здесь ложь имеет стопроцентно обратное КПД.
— Уважаю! — Мужчина впервые за всё время полностью распрямляется и становится чуть ли не на две головы выше меня. Он не только заставляет свой позвоночник принять форму прямой балки, мужчина также встает со своего места и протягивает мне свою руку. Я тоже встаю в ответ и протягиваю ему свою руку. Мы понимаем друг друга без слов. Правда лишь ощущает этот момент как нечто сильное, нечто такое, что никогда не сможет забыть.
— Ну, раз так... раз уж я сам предложил, вы становитесь моими почётными гостями, — чинно обращается к нам мистер Мамона. — Мы вернём Вам все ваши вещи и разместим в VIP комнатах моего отеля на всё время моей работы. Теперь вы мои почётные гости и весь «Слиток» к вашим услугам, — он благородно кивает нам. Мои психические отклонения ликуют. Мы провели сына дьявола.
День двести двадцать пятый.
Мистер Мамона сделал так, как сказал, и впервые в жизни я почувствовал, что такое «лухари». Когда преклоняются. Когда прислуживают. Когда боятся одного лишь взгляда. Впервые в своей жизни я почувствовал безграничную власть. Правда, при этом, вела себя достаточно отстранённо и продолжала рисовать.
— Скоро... я знаю... очень скоро... ты почувствуешь... холод от золотого пламени, — говорила моя спутница, наблюдая за тем, как я удивляюсь, иногда восхищаюсь и всё время не верю в происходящее. — Так что, друг мой, не обольщайся. — Она не просто верит своим словам, она знает то, о чем говорит.
«Не верь...»
«Не слушай...»
«Наслаждайся!»
Мой психоз пытается пробиться к пульту управления мной.
«Может, не надо?!»
«Не смей этого делать!»
«Почему он дал нам такую власть?!»
Нерешительность, Страх и Паранойя плотной, живой стенкой защищают, предотвращают собой несанкционированный доступ к рычагам, кнопкам и переключателям моего тела. Психоз и Решительность, при этом, отдыхают в сторонке, примерив на себя эскапизм и находясь в праздных размышлениях о том, кто же возьмёт верх в этой войне за мою душу.
— Будь осторожен, — неизменно повторяет Правда, которая словно знает чистейшую истину и тоже наблюдает, и тоже ждёт того, чем закончится моя внутренняя междоусобная схватка между психическим расстройством и сильными слабостями.
В одиночестве и скромном томлении продолжаю исследовать закулисный мир обесценившегося золота... силиконово-ботоксный рай без регистраций и аутентификационных сообщений.
«Почему вместо лиц я вижу звериные рыла?» В какой-то момент появляется вопрос, ответ на который, в последствии, становится моей главной целью пребывания в городе Казино. Ещё у меня появляется дурная привычка ловить отражение в поверхностях и присматриваться к нему, но не из-за появившегося нарциссизма, нет! Из-за опасения увидеть вместо своего лица оскал животного.
День двести двадцать шестой.
«Я смотрю на него и вижу то, как он тонет в холодном отблеске пластмассового золота, жетонов, во внимании, оказываемом ему, и жду того, когда он либо сломается и клюнет на вторую ловушку, расставленную мистером Мамона, либо прозреет и увидит тонкий, прозрачный шнур лески, растянутый от одного уголка до второго уголка улыбки-растяжки этого демона... — думаю я, смотря на куражащегося бомжару, ставшего мне другом. — Господи! — обращаюсь к всевышнему. — Он так красиво обвёл вокруг пальца лукавого и теперь рискует быть обведённым!... Но я не имею права лезть к нему...» — мои размышления подводят меня к тупику под названием «самостоятельность».
— Старик... — шёпотом обращаюсь к своему другу так, чтобы он этого не слышал. — ...Старик... Я не могу тебе помочь... Я и сама прошла через это, — думаю я. — Я сама мажорка и вынуждена непрерывно противостоять тому мировоззрению, которое навязывает безумие дыхания души мистера Мамона, — думаю я, наблюдая пьяный танец «разговор с богом» в исполнении вырвавшего меня с карниза бытовухи мужчины. — Если я начну тебя спасать, ты, в ста процентах из ста, будешь повержен в этой битве хитрости, вежливости и рассудка... Ты сам должен увидеть уголь твоей собственной жизни, обёрнутый в позолоченную фольгу... Ты сам должен почувствовать то, как забрасываешь его в бездонное пространство сокровищницы неверного и им же, пропуская через газогенератор, подпитываешь работоспособность сердца внутреннего сгорания города Казино. Ты сам должен почувствовать то, как сгораешь изнутри, и завопить от этой всеобъемлющей боли в рвотном позыве, очищающем тебя от яда, который впитывает кожа каждый раз, когда ты касаешься жетонов, фишек и купюр, — тихо шепчу ему, пока тот спит, в попытке достучаться до его рассудка.
— Ох... родной... Я не смогу тебе помочь, не смогу спасти тебя, ведь, если я предприму попытки, ты меня возненавидишь... а я этого не хочу, — нашептываю я уже себе, стараясь успокоиться. — Поэтому это только твоя битва... Твой персональный бой с хитростью нашего гостеприимного хозяина.
День двести двадцать седьмой.
Подушечки пальцев... протектор отпечатков плавно скользит и натирает монету, вбивая в память выпуклые линии рисунка. Мои глаза обманывают меня. Столь отчетливо вижу это, что не могу поверить тому, что это Правда, и пытаюсь доказать себе обратное... и это моя самая большая ошибка. Я попал в этот капкан и теперь медленно чахну благодаря своей глупости... Никак не могу вырваться, выпутаться из этой страшной петли, верёвка которой скоро распрямится и, дёрнув на несколько сантиметров вверх, после обрушит растянутый, под тяжестью собственного тела, позвоночник.
«Наслаждайся!»
«Это все для нас!»
«Почему ты не хочешь оттянуться по полной?!»
Мой психоз приложил все свои усилия и занял место за пультом управления и начал погружение на самое дно. Мои сильные слабости заняли позицию нейтралитета и не лезут в эту разборку.
Правда молчит. Правда молча наблюдает. Правда создаёт иллюзию, что на самом деле всё в порядке и это запутывает меня ещё больше. Правда не принимает участия в разгулье, но и не останавливает мой психоз в оболочке меня. Ещё одна деталь, которую я отчётливо вижу: жалость в её глазах, и меня это бесит.
— Жалость — самое мерзкое чувство по отношению к... — произношу я, пытаясь восстановить обладание собственными руками и ногами. — Я не позволю испытывать жалость к себе! — Если бы я мог говорить, это был был озлобленный шёпот сквозь скрип зубов.
«Не давай ему вырваться!»
«Позволь ещё немного насладиться властью!»
«Подари нам эту приятную возможность сгореть до тла!»
Мой психоз обращается к рассудку, мирно беседующему с решимостью. Эта парочка решила не впутываться в наши разборки. Эта парочка даёт мне выбор: быть сильным и побороть искушение или поддаться... или окончательно попасть в искусную ловушку мистера Мамона.
День двести двадцать восьмой.
Я вновь на самом дне чертога своего разума. Я чувствую холод бездны, а бездна чувствует меня, как нечто живое, что можно поглотить и потешить свой кишечный тракт. В очередной раз путешествие спустило меня в невозвратную глубину, которая оставит отпечаток на моём и без того покалеченном сознании, сделав рассудок окончательно неуправляемым, самостоятельным, жутким и способным к... А вот этого я не знаю... не знаю, к чему способным.
Смотрю в зеркало. Чёрные круги усталости въелись в область лица под моими глазами и раздулись как у трёхдневного трупа. В стеклянных глазах я отражаюсь трупом самого себя и погружаюсь в зеркальную рекурсию своего взгляда. Под моими ладонями холодная раковина в золотых тонах. Кроваво-красный кафель давит на виски. Капли холодной воды стекают по лицу тонкими струйками и окропляют майку с тремя цифрами семь и большим кушем в старинных сундуках. Внезапно, за моей спиной мелькает букет белых, прекрасных, бессмертных роз с моего подоконника и... её глаза. Безжизненно холодные, на грани с бесконечностью пустоты.
— Она посылает мне шифровки в виде букетов цветов, — произношу я, после чего, направляю тонкую и мощную струйку воздуха, чтобы сдуть капельку воды, повисшую на самом кончике носа. — Она создала целое кладбище непрочитанных цветочных писем, пока я был в психушке, — вспоминаю я то количество букетов, что огромной кучей лежало около моей двери и не испускало прекрасный запах, а впитывала аммиачные испарения из человеческих секреций и их же животных потребностей.
Я смотрю в своё отражение и наблюдаю медленное преображение лица. Оно разделяется на две части и одна сторона принимает облик свихнувшегося на власти и бабках психоза, вторая же часть впитывает в себя всю решимость, внезапно появившуюся в голове. Один глаз пылает азартом и вожделением поиметь прогнивший мир. Второй глаз отражает презрение к самому себе.
На моей облысевшей голове, на затылке, появляется рука. Улыбка на стороне психоза исчезает, а на стороне решимости появляется. Сначала, рука резко направляет голову в холодную, ледяную воду, затем, когда я справляюсь с давлением и выныриваю, мои глаза вновь находят отражение, но я не успеваю осознать увиденное, так как рука вновь направляет вектор силы, только не в направлении воды, а в направлении зеркала. Слышу хруст битого стекла. Чувствую тёплую юшку, спускающуюся по лицу.
День двести двадцать девятый.
— Бомжара! Бомжара! Вставай, чёрт! Давай... да-а-ва-а-ай!... Чёрт...
— Что случилось?! Почему у тебя на лице вот это?!... Весь в крови, кретин... Что тут произошло?!
Раздаются громкие, звонкие щелчки ударов по щекам. Мои глаза приоткрываются и, как руки слепого без трости, облапывают всё, что возникает на их пути, после чего, в бессилии, опускаются вниз, теряя призрачный контакт с реальностью.
— Что с тобой?! Эй! Родной! Что с тобой?!
Мой психоз нервно смеётся. Мой рассудок нервно смеётся. Мои страх, паранойя и нерешительность нервно смеются... Лишь только решимость молча наблюдает за дерьмом в человеческом обличии, которое все мы гордо называем «я».
— Старик... старик... ты выдержал... ты ни единого раза не сыграл... ты не стал золотой рыбкой в сетях дьявола... сколько бы тебе не выдавали жетонов, монет и купюр. Ты лишь брал их в руки и подолгу изучал, уставившись в фактурную чеканку.
Вновь раздаются громкие щелчки пощёчин. Я чувствую землятресение, вызванное руками Правды, крепко схватившейся за майку в области груди и взбалтывающей меня. Голова валандается и вновь заставляет веки распахнуться и наполнить расширившийся на всю радужку зрачок. За этим, с нескрываемым омерзением, с ехидным смехом, наблюдают все мои психические проблемы... Меня самого среди них нет в этот момент. Я, точнее, моя душа... моё воплощение... оно, заблёванное чем-то из чувств, валяется под неторопливым сердцем и спит, пребывая в подобии алкогольной комы.
— Ничего не могу сказать... я боялась за тебя... боялась, что ты останешься здесь на условиях очередного раба, но каким-то чудом ты смог переступить через натянутую леску растяжки... Вот только что у тебя с лицом?!
Правда вновь устраивает мне движение толщ земной коры, заставляя голову беспорядочно перекатываться и подпрыгивать на расслабленной шее.
— Я мог бухать... — Охрипший, сорванный голос раздается из приоткрытого рта. — ...бесчинствовать, вожделеть поддаться азарту, но я знал основное условие, — говорю не я, говорит моя решимость. — ...первая игра станет последней. Я могу быть гостем и пользоваться благами, но игра... игра — это бизнес для мистера Мамона.
День двести тридцатый.
— Добрый вечер, мои дорогие, добрые друзья. — Такое ощущение, что улыбка мистера Мамона образована странным параличом лицевых нервов. Она словно состоит из силикона, натянутого на пластиковую форму, и это не самое приятное зрелище, ради которого можно было бы припереться в мастерскую сына падшего ангела.
— Уважаемые, позвольте представить вам, возможно, не в том виде, к которому вы привыкли... вашего друга, — проговорил гостеприимный хозяин, придав своему голосу целый букет восторженных интонаций. — Встречайте! — Он начал аплодировать. Мы с Правдой пытались понять то, откуда выйдет мой друг, но ничего не открывалось в этой комнате стальных стен. Повисла гнетущая тишина, в которой мысли о жестокой шутке стали ощутимо громкими, даже не покидая плотных черепных коробок.
На плечо Правды легла рука, и та, от неожиданности, дёрнулась и крепко ругнулась, чем вызвала смешок старого механика. Я повернулся и увидел нечто, увенчанное головой моего друга. Это было похоже на боевую машину для участия в боевых операциях.
— Я взял корпус от андроида, который разрабатывали в целях ведения боевых действий в особо опасных условиях, — проговорил мистер Мамона. — И, поверьте, я не хочу отдавать такой замечательный образец но, раз уж пообещал — придётся. — Мужчина покачал головой. — Есть только одно весомое «но», — хозяин города Казино жутко улыбнулся, — я демонтировал всё оружие.
Я смотрел на преобразившегося друга, который стал не только гораздо выше и вновь обрёл недостающую руку, но и сменил точную копию человеческой кожи на чёрную сталь с основательными заклепками по всему корпусу.
— Как ты, брат? — спросил я своего друга. Правда посмотрела сначала на меня, а потом на андроида, который совершенно потерял черты киборга в своём теле.
— Нормально. Непривычно, — коротко ответил тот. — Спасибо, — сказал он, обратившись ко мне.
— И тебе спасибо, — сказал я и вновь повисла тишина. Но, в этом состоянии отсутствия звуков и слов не было неловкости. Наоборот, чувствовалось совершенное понимание и осознанность ситуации.
— Познакомься, — сказал я, обратившись к другу. — Это Правда! Благодаря ей, ты вернул жизнь и обрёл новое тело, чтобы найти то место, где ты сам захочешь остаться. — Андроид перевёл свой взгляд на девушку.
— Спасибо, — сказал мой друг. — Очень приятно познакомиться. — Он улыбнулся и посмотрел на мистера Маммона. — И вам спасибо, — андроид с благодарностью кивнул головой, на что старик улыбнулся в ответ, после чего перевёл свой взгляд на меня. Там был огонь, была ярость, было удивление и желание поговорить.
День двести тридцать первый.
Гостеприимный хозяин бездны под «Слитком» повернулся и посмотрел на меня. Казалось, что и без того не маленький, пускай и высушенный в ноль, мужчина стал ещё больше. Вены на теле, на руках, на шее и на лице вздулись, и я ощутил плохое предчувствие, связанное с такой внезапной и сильной метаморфозой.
— Скажу честно, — сказал мистер Мамона. — Я хотел бы, чтобы кто-нибудь из вас троих остался, но я не могу оставить восстановленного. Это не честно — отобрать вновь приобретённую жизнь. Девушка... — мужчина облизнулся. — Ещё в прошлый раз я списал её проступок... — Правда хотела выступить, но, совладавши с протестующей натурой, засунула своё мнение в глубину собственного сознания. — ...списал её проступок и не могу себе позволить нарушить данное слово, — договорил мистер Мамона. — А вот ты... — он посмотрел на меня, — ...ты смог меня удивить и огорчить одновременно. — Добродушный хозяин сделал длинную паузу в своей речи, и никто не посмел вклиниться в этот временной промежуток тишины. — Скажи, как тебе удалось справиться с искушением?
— Позвольте, — ответил я максимально вежливо. — Мне пришлось разбить собственным лицом зеркало в номере, где вы позволили мне остаться, и ближе познакомиться с собственным отражением, чтобы подавить в себе невероятно сильное желание. — Я говорил так, как думал... говорил о том, что было истиной. — Я готов оплатить порчу имущества.
— Это удивительно! — мистер Мамона вскинул руки. — Просто удивительно! — Он несколько раз хлопнул в ладоши. — Конечно, были те, кто приходил ко мне и показывал не просто хорошие, а лучшие манеры во всём мире... После почти каждый ломался под тяжестью моего коварства и того искушения, которое внезапно появлялось в их пустых руках! Но ты... — он хмыкнул, —...если бы я верил в бога и ангелов, я бы сказал о том, что ты находишься под их защитой... или сам являешься таковым... ещё и честный до самого предела! Не то, чтобы тошно от этого, но ты смог заслужить мое искреннее уважение!
Услышав это, все мои сильные слабости залились в оглушительном хоре смеха, и из-за этого я пропустил дальнейшее, что говорил сын первого из падших.
— Мы можем идти? — спросила Правда. В её голосе была самая чистая надежда, которую когда бы то ни было слышал мой друг, вновь обретший и жизнь, и полноценное тело.
— Не в моих правилах строить козни или бросаться с кинжалом на спину тех, кто смог провести меня. — Мужчина громогласно рассмеялся. — Побудьте здесь ещё несколько дней в качестве моих дорогих гостей и после можете ехать... Посвятите несколько дней на сборы и разговоры со старым затворником, если вам несложно. — Голос одного из сильнейших демонов стал бархатным и по-отцовски добрым.
— Конечно, — сказал я и посмотрел на спутников, которые благодарно кивнули хозяину города Казино.
День двести тридцать второй.
Два дня мы пробыли в праздной неге. Двое суток мы готовились к продолжению нашего путешествия. Сорок восемь часов и приятные сборы разделили нас и возвращение на тракт. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут пролегли между нами и тайной...
— Интересно, что он задумал? — спросила Правда, когда наша компания сидела за столом сразу после того, как андроид присоединился к нам, восстав из...
— Мне тоже интересно, — сказал мой друг. — Мистер Мамона сказал, чтобы мы не покупали билеты и не выдвигались дальше самостоятельно. Мистер Мамона сказал, что сам отправит нас куда-то.
— Скажи... — начал я, не обращая внимания на разговор, начавшийся между спутниками. — У нас, у людей, есть ад и рай. Есть небытие... или что-то типа того — сказал я и посмотрел на друзей. — Короче, вы поняли... Так вот, к чему я об этом... Скажи, а что у вас? — Мой вопрос поверг и андроида, и Правду в тишину.
— Я... не знаю, — сказал мой друг. — Мы можем быть и можем не быть, — сказал тот. — Возможно, наши состояния можно охарактеризовать словами: «активировать» — и это самый первый запуск; «деактивировать», то есть, вывести из рабочего состояния и перевести в состояние утилизации; самое последнее и это как раз то, о чем спрашиваешь ты... «Реактивировать», — сказал мой друг, после чего сделал небольшую паузу для размышления над сказанным. — То есть, вновь ввести в эксплуатацию после деактивации... Сомневаюсь, что к нам, таким, как я, возможно применение понятия «смерть».
— Подожди... почему? — спросила Правда. — Факт того, что ты не ешь и не спишь, не говорит о том, что ты не чувствуешь.
— Да, ты права, но я действитель не могу чувствовать, — сказал он. — Нас делают без возможности чувствовать: боль, тепло, холод, грусть и все остальные прочие человеческие чувства, так как они могут нанести непоправимый вред нашей службе на благо завода, — сказал мой друг.
— Так а для чего вас делают похожими на людей. Кожу и прочее...? — спросила Правда, которая внезапно заинтересовалась этой темой и никак не могла понять человеческой логики в рамках этого вопроса.
— Наверное, чтобы другие люди не боялись... Наверное, чтобы все выглядели равными, — сказал андроид.
День двести тридцать третий.
Пышная делегация от имени дьявольского отпрыска сопроводила нас в аэропорт. Нам были предоставлены места так называемого «бизнес-класса» и персонал, преисполненный своей обязанностью служить тем, кто занял все места VIP-ложи. От этого было не по себе. Это пугало. Это волновало так же, как полный отказ персонала сообщить нам о том, куда направится искусственная птица для транспортировки мяса.
— Мне это не нравится, — сказала Правда. — Такое ощущение, что мистер Мамона задумал недоброе и это недоброе поджидает нас в непосредственной близости от того момента и места, в котором мы находимся сейчас. — Её глаза сверкали звёздами далекой галактики адреналинового кайфа.
— Надо быть готовым к тому, что может произойти, — сказал мой... наш друг... После чего направил бездонный взгляд своих глаз в небольшое, круглое окошко. Мне показалось, что в его зрачках начали мелькать цифры. Основываясь на этом, я предположил, что он запустил систему тестирования всех узлов его нового тела... тела, которое использовалось, как метод и средство для подавления волнений в среде человеческой массы.
«Как интересно!»
«Ты ведь взволнован, да?!»
«Мы! Все мы!... В предвкушении дальнейшего погружения в Марианскую впадину выгребной ямы под названием «существование»!»
Мой психоз надсадно, надрывно смеётся сквозь неслышимый моими попутчиками хрип связок.
«Я уверен! — звучит голос моей решимости. — Рано или поздно мы спустимся на самое дно, чтобы пробить его и выйти на самой вершине, с другой стороны».
«Не думаю, что такое возможно... Может, вообще не будем спускаться? Может, остановимся, а?» — моя нерешительность набралась сил и смирилась с появлением своего непосредственного антагониста и теперь тоже держит слово в поддержке со страхом и паранойей. Лишь рассудок молчит. Моё внутреннее «я» умолкло и отказывается появляться. Это смущает... настораживает... сводит с ума.
День двести тридцать четвертый.
Мы летели не долго. Всего несколько часов уютной, приятной, такой желанной тишины в компании друзей. Каждый был занят чем-то своим. Я, к примеру, наблюдал за тем, чем были заняты мои попутчики, и этого мне было достаточно. Лишь только мои сильные слабости устроили настоящий балаган в моей голове и трещали без умолку... обычно так трещит лента петард, растянутая до бесконечности.
Краска рисовала карандашами на большом бумажном листе. Затычки наушников скрывали её сознание от внешнего посягательства громкими ударами басов, гитарных партий и зубодробительного вокала. Мне не было видно того, над чем она работает, так как девушка была обращена лицом в ту сторону, где сидели мы с андроидом. Лишь изредка она поднимала голову и с закрытыми глазами закидывала назад, чтобы протянуться и вправить шейные позвонки.
Мой реактивированный друг смотрел в иллюминатор и словно вёл какой-то внутренний, крайне тяжелый подсчёт или диалог. Его лицо было напряжено ровно настолько, насколько может быть таковым у машины с задатками человека. Почему-то я думал о том, что у нас больше нет вопросов друг к другу. Словно все интересующие были заданы до нашего прихода на Свалку, до его внезапной деактивации и до того момента, пока Правда не нашла способ вернуть его в это существование.
— Небо. Бесконечное, — сказал хуманизированный робот ближе к концу перелёта. На тот момент девушка закончила свою работу и убрала наушники в сумку, а я успел провалиться в лёгкий сон и вернуться из него в реальность. — Небо. Бесконечное. — Слова андроида вывели нас с Правдой из состояния медитативной нирваны и заставили обдумать услышанное.
— У неба есть логический предел, — сказал я, и тут же осознал то, какую лютую глупость сморозил. Но сказанное мной было глупостью не потому, что было именно глупостью, а потому, что ничего не требовалось говорить. Потому что обращение андроида не было направлено ни к Правде или ко мне,но было обращено к небу, которое по истине не имеет границ и простирается так далеко, как просто невозможно представить. На миллиарды и более световых лет, которые, для существования одного организма или одной машины, равны бесконечности... и в этой бесконечности неба мы живём и тоже являемся бесконечным небом... для кого-то.
