Город Творческих.
4 марта 2021 г., 12:54
День двести тридцать пятый.
Наш самолёт сел на странном аэровокзале, который выглядел как шпиль, окрашенный в самый точный цветовой диапазон, который только можно представить. Низ был совершенно прозрачным, словно стеклянным, и плавно переходил из мутного в мраморно-белый, жёлтый, оранжевый, красный и так далее до совершенно чёрного, пронзающего небеса. Заканчивалось это строение яркой лампочкой, мигающей разными цветами. Эта система служила неким ночным обозначением того, что вверху что-то есть и оно не готово к столкновению с многотонным механизмом.
Мы вышли из здания, и я подметил следующее: совершенный хаос, творящийся здесь, и это меня смутило. В чём заключалось это отсутствие порядка: сотрудники были заняты своими делами и относились к клиентам как к приставалам-попрошайкам, что отвлекают от более важных дел. При этом все и каждый действительно были заняты своими, типа важными, делами... Кто-то рисовал, кто-то писал стихи, кто-то играл на музыкальных инструментах, кто-то пел... Ещё я даже увидел парочку, собиравшую невероятных размеров модельку из Лего.
Мы с трудом нашли автобус, который отвёз нас в город, но и до города мы не смогли добраться без нервов. Дело в том, что водитель оказался человеком очень тонкой натуры и не соглашался везти до того момента, пока весь экипаж не выслушал все его баллады под гитару и все было не так страшно, если бы не два крупных «но». Первое заключалось в том, что мужчина вообще не умел петь, и каждый звук, извергаемый его нутром, содрогал моё нутро в практически рвотном позыве. Второе заключалось в том, что он постоянно забывал слова и поэтому делал паузы, которые были необходимы ему для извлечения кусочков текста из недр памяти.
Как оказалось чуть позже, мы попали в самое странное место на всём нашем шарике. Этот город оказался городом музыкантов, поэтов, художников, артистов и актёров. Этот город жил по своим правилам совершенного отсутствия правил и следовал по беспощадному пути рандома, но при этом каким-то чудом бесперебойно работал и существовал, вопреки всему. Для меня, для андроида и даже для Правды всё происходящее вокруг не вписывалось в рамки понимания.
День двести тридцать шестой.
Мы позабыли о вечной проблеме денег из-за внезапно свалившейся на нас Удачи в пределах города Казино. Сейчас же ореол покровительства этой капризной мисс окончательно рассеялся и мы почувствовали внезапную нехватку финансов. Она обуславливалась необходимостью платить за бытовуху, плюс большинство из унесённых, сохранённых финансов мы потратили на аккумулятор для зарядки андроида, так как у мистера Мамона была лишь его локальная подзарядочная станция.
Мы с автоматизированным другом быстро нашли подработку благодаря общему настроению этого странного города. Также, благодаря общей расслабленности жителей этого города, мы получали приличные деньги за нашу отличную и воодушевлённую работу. Да, мы разрывались на двух складах, вкладывая все силы в две восьмичасовые смены и расходуя, в общей сложности, три часа на дорогу. Поэтому на сон и подзарядку нам оставалось около пяти часов, но этого было достаточно. Вот с Правдой все было сложнее.
— Сколько вам ещё надо заработать, чтобы отправиться дальше? — спрашивала она каждое утро и каждый вечер. — Давайте побыстрее покинем это место, пожалуйста! — В её голосе звучала не она, а её отчаяние. Я не понимал корней такого поведения... Впервые, с момента нашего знакомства, я видел её в таком состоянии.
— Что случилось? Что с тобой? — спросил я спустя три дня её затворства в комнате хостела. — Чем мы можем помочь тебе?! Скажи! — Я практически срывался на эмоции. При этом психоз, рассудок и решимость лишь молча наблюдали, и мне это казалось странным.
— Я. Не. Знаю, — сказала Правда, которая выглядела действительно плохо, которую действительно словно переламывало через колено. — Мне. Здесь. Плохо, — сказала она, и я будто бы увидел то, как человек отторгает внешний мир, старательно прорывающийся сквозь тонкую мембрану восприятия. Я словно смог рассмотреть колоссальную разницу между тем восприятием, которое было вшито под корку спутницы, и тем, которое навязывал город Творцов.
День двести тридцать седьмой.
«Татуированные баллоном стены заборов жилых массивов уносят меня вглубь, в самый центр беспорядочного движения этого города возвышенных чувств, томных вздохов и взглядов, кофе или вина и сигарет, самого дешёвого и дерьмового виски до рассвета... вечного стремления к мнимой свободе, навязанной самим восприятием жизни, принадлежащей натуре художника... поэта или писателя... музыканта...»
«Мне нестерпимо противен этот город... Здесь слишком много того, чего нет, никогда не было, никогда не будет в картонных коробках стеклянных и бетонных зданий, впитавших в себя серость... серость... серость и пыль... Отмершие частички человеческой кожи... Совершенно серые и лишённые жизни, как и девяносто пять процентов жителей, запертых в бытовой спешке, хронометрированной чётким графиком».
«Как же я хочу уехать отсюда... как можно скорее... Этот парад цветов и красок должен радовать мой глаз... я должна переносить всё на холст, общаться и получать удовольствие, пока бомжара и бездушный горбатятся на своих складах, но и без того возведённый в степень абсолюта нарциссизм жителей смешивается с полным отсутствием логических умозаключений и вываливается на свет зловонным куском мыслей с крайне глубокими причинно-следственными связями, возникшими не на почве доводов и фактов, а произросших из чувств и эмоций, умело цепляющихся за слова. И так у всех и у каждого... Я до сих пор диву даюсь с того, как это место не самоуничтожилось под действием своего же великолепия... не понимаю...»
«Я не понимаю, и это основа моего персонального ада в пределах города Творцов. Я не хочу понимать. Это принципиально. Это не зависть... как можно завидовать этим красивым, разным, великолепным местам... Хотя ладно, хорошо, признаю. Я завидую... И это сводит меня с ума так же сильно, как тяжёлая тряпочка, накинутая на голову кота... А ещё я вижу мир так, будто бы Иероним Босх воплотил меня на одном из своих полотен... словно меня поглотил его сад земных наслаждений и в данный момент тщательно пережёвывает мою душу, чтобы в скором времени превратить её в дерьмо».
День двести тридцать восьмой.
— Как думаешь, что с ней? — спросил мой друг спустя несколько часов тотальной тишины.
— Её душит этот город, — произношу я, как только тяжёлый ящик касается бетонного пола. — Нам надо поспешить и уехать отсюда... до того, как ей станет нестерпимо тяжело ощущать свободу этих, — моя рука освещает своим движением группу парней и мужчин, которые должны работать и раскидывать поступивший товар по стеллажам, но которые курят и рассказывают друг другу о своих грандиозных планах и гениальных проектах. — Мне тоже тяжело находиться здесь.
— Почему? — спрашивает андроид, поднимая коробки при помощи своего массивного тела на высоту вытянутых рук.
— Свобода... всё дело в свободе... в её количестве, — произношу я, и мой голос слегка срывается из-за тяжести очередного коробка, забитого по полной. — Пф-ф-ф! — Тяжёлый выдох перед ногами друга сопровождает еле слышимый, аккуратный хлопок соприкосновения дна упаковки для упаковок с холодным, бетонированным полом.
— Не понимаю — сказал мой друг. — Свобода может исчисляться?... Или как можно посчитать свободу?...
— ...никак? — Я отвечаю андроиду вопросом, заданным самому себе. — Свободу никак нельзя измерить или посчитать. — В моём голосе нет уверенности, так как нерешительность внезапно встала за руль управления. — Её может быть достаточно... может быть слишком много... может быть в дефиците, — произношу я, вспоминая свой город Грусти, подверженный цензурированию. — Здесь, в городе Творцов... слишком много свободы для Правды... Здесь она задыхается.
— Что значит «слишком много свободы для Правды... Правда задыхается в слишком большом количестве свободы...»? — спрашивает мой друг, с лёгкостью поднимая очередной коробок так высоко, как никто из обычных людей не поднял бы. При этом его лицо, словно подстраиваясь или будто бы копируя эмоции, видоизменяется, и одна бровь поднимается выше другой, выстраивая вопросительную гримасу.
— Она из города Менеджеров среднего звена и Офисного планктона, — отвечаю я. — Там тоже существует цензура, прививаемая с пелёнок, и она твердит «вкалывай до самой смерти». Так что мы с самого рождения вынуждены были существовать по графику, со строгим порционированием свободы, отделяя от якобы нужного то, что было действительно интересным... Можно сказать, что мы жили без детства...
День двести тридцать девятый.
Вот и со мной это случилось... Вот переизбыток свободы настиг меня. Я чувствую это камнем, подвязанным к куску жира и жидкости, что тянет... вновь тянет и без того тяжёлые мысли на дно, чтобы взять новую глубину, чтобы взять на себя новое процентное соотношение света и тьмы, в котором не тьма стремится к нулю, а свет отдаляется на минус бесконечность, устремляясь к единице... Жаль, что к отрицательной единице на любой из трёх осей нашего пространственно-временного континуума.
— Все эти бездельники сводят меня с ума. — Тяжело выдыхая, я ставлю ящик с товаром на полку стеллажа. — Мы с тобой работаем и пускай зарабатываем больше, но...
— Что «но»? — спрашивает мой роботизированный друг.
— Нет... ничего... — Я ощущаю обилие складок над переносицей и упираюсь взглядом в пол с таким усердием, что мог бы сдвинуть планету. — Просто... зависть... — Осознание прибавляешь скорости к ускорению свободного падения. Я чувствую волну презрения к самому себе, и она зависает где-то в районе кадыка рвотным комком, который я не готов извергнуть из себя... Не готов показать свою слабость тем, кто в праздном безделии коротает дни и наслаждается свободой мысли, творчества... Свободой, которой наполнена сама их жизнь.
— Зависть — это плохо! — морализирует андроид, с лёгкостью закидывая тяжёлые коробки и ящики на самый верх стеллажа. — Зависть способна поломать тебя... раздавить как букашку!
— Что ты можешь знать о зависти? — язвительно заявляю я, после чего мой друг останавливается. Он выглядит так, будто бы моё высказывание задело его. Словно в один миг он обрел не только разум, но и душу, наполнившую его эмоциями.
Молчание длилось практически минуту. Я смотрел на друга и пытался понять, что происходит но, этого было чем-то недостижимым, непостижимым для меня в этот момент, так как мои мысли, ведомые камнем зависти вниз, были способны лишь на жалость к самому себе. Осознав это, завтрак вновь подскакивает к кадыку, заставляя сорваться с места и побежать в поисках туалета.
«Я опустился до жалости к самому себе...» — моя решимость ругается матом и скручивает органы в спираль.
«Ах, ты... мразь!» — кричит новоприобретённая сильная сторона моего психического расстройства.
День двести сороковой.
«Я понял... я понял кое-что ещё... — Смотрю на ужасную картину. — Нет, это не город Творцов... нет... Творчество лишь прикрытие для ужасной истины», — все мои психические расстройства толпятся в моей голове, чтобы как можно лучше, чтобы как можно подробнее впитать каждый атом творящегося перед глазами акта, неподвластного для моего строго-квадратного понимания.
— Нет... это не город Творцов... — произношу я, шёпотом обращаясь к своим друзьям, когда мы сидим на пластиковых стульях, что уютно расставлены на террасе вокруг входа в заведение. — Это город изменённого сознания...
— Угу, — угрюмо кивает Правда. Её депрессия достигла точки равнодушия. Она похожа на андроида старых моделей с поддержкой односложных ответов на сложные вопросы, с возможностью выполнять требуемые действия, с алгоритмом сохранения целостности хрупкой оболочки.
— Почему? — Мой друг не видел того, что увидел я... Да даже если ему показать, рассказать, объяснить, думаю, он не поймёт того, о чём пойдёт речь. Сделает соответствующий вид, проанализировав базы данных и архивы, но не поймёт.
— А у вас есть возможность употреблять вещественный космос, чтобы изменять сознание? — спрашивает Правда, обращаясь к неодушевленному живому другу. — Магнитные волны?... электричество?... масла?... — Пере-недо-человек зависает на несколько секунд, которые ему необходимы для поиска и генерации ответа.
— Я думаю, нет, — холодно заключил мой друг. — А для чего вам, людям, необходимо это состояние? — вот, о чем спрашивает андроид и теперь мы сами зависаем, подобно компьютерам, чтобы обдумать и ответить, чтобы донести максимально достоверную информацию.
— Чтобы убежать, — отвечает Правда, глаза которой впитали в себя зазеркалье и показывают не то, что является отражением мира, а то, что показывает отражение её собственного сознания. — Чтобы спрятаться от мира... деструктивного, тяжёлого, страшного... — Её голос, он впервые лишился тех самых заинтересованных, игривых, звенящих своей красотой ноток. Сейчас Правда говорила с полным пониманием своих слов... даже больше... Она говорила с ненавистью к тем и к тому, кто связан с космическими веществами.
День двести сорок первый.
Наконец, мы скопили достаточно, чтобы покинуть этот город, жители которого не покидают собственных фантазий и пределов эгоизма, которые живут в рамках своего воображения и иллюзий, связанных с собственной уникальностью, гениальностью и отрицая факт заурядности, подражательства и идолоприконства перед самими собой.
«Не сотвори себе кумира, — проскакивает в моих мыслях каждый раз, когда я слышу кого-нибудь из жителей, кто взахлёб рассказывает о своих достижениях и планах на будущее.
— ...не сотвори себе кумира... — проговариваю я вслух, собирая продукты в целлофановый пакет.
«... это неправильная формулировка, — слышу в собственной голове голос проснувшегося рассудка. — Куда более правильно объединить первые две заповеди в одну, сказав: «Не стань богом самому себе», — думаю я, чувствуя то, как ручки пакета врезаются в плоть на моих пальцах. — «Хм... с чего бы такие мысли посетили меня?... Согласно каким таким событиям я думаю о религии?» — эти вопросы каким-то дальним выстрелом мелькают в моих мыслях.
— Скажи, что ты думаешь о религии? — спрашиваю я у андроида, для которого либо вообще нет понятия бога, либо который своим богом должен считать человека.
— О религии? — спрашивает мой друг, подключаясь к аккумуляторной батарее, которая даёт ему заряд на несколько дней вперёд. — Я не знаю, что я думаю о религии, — сказал он и посмотрел на Правду, которая лежала на диване той квартиры, в которую мы съехали с хостела по ряду совершенно логичных причин, типа: так намного дешевле, во всех смысла намного удобнее и безопаснее.
— Это так ты передал вопрос мне? — Девушка посмотрела на андроида, убрав книжку от своего лица. Человеко-подоный друг одобрительно кивнул.
— Да, — сказал он. — Мне необходимо немного подумать, прежде, чем ответить на этот вопрос... А вот ты, думаю, можешь сразу ответить.
— Эм... — протянула Правда. — Я вообще не хочу ввязываться в эту тему, — сказала она. — Потому что это противоречит моим личным взглядам, а во-вторых, потому что не хочу лезть в эту... в это... м-м-м... Короче, я воздержусь.
— Ладно, — сказал я и повернулся к другу. — Ну, так что, ты что думаешь на счет религии?
— Я подумал и тоже воздержусь от ответа, — сказал он. — Вы, люди, слишком болезненно переносите эту тему, чтобы вступать в это... обсуждение.
День двести сорок второй.
— Куда поедем? — спрашивает Правда, пока мы стоим в очереди к билетной кассе.
— Думаю, есть смысл доехать до следующего, ближайшего города, а там дальше посмотреть, куда можно отправиться, — сказал я, на что мои спутники лишь пожали плечами в стиле «ну, ладно». А дальше мы так и поступили. Просто спросили о том, какой ближайший, дали документы, деньги и были счастливы от приобретения. При всём при этом, как до города Свалки, так и сейчас, меня забавляло поддельное удостоверение личности моего друга, которым тот пользовался в местах, предназначенных только для людей, и там, где его требовали. Где андроид смог раздобыть пластиковую карту, тот не отвечал. Хранился же его документ идентификации персоны, в кожаном портмоне, которое, так же, как и голову, я забрал после событий на Свалке.
— Спрячь в свою сумку, — сказал я, передавая паспорта и билеты в руки Правды. — Пусть всё у тебя будет. А там, когда будем подходить к автобусу... — Я не успел договорить, а девушка, успев забрать у меня всё из рук и положить в сумку, не успела среагировать. Перед нами пробежал какой-то хлыщ и, сильно схватив сумочку за шлёвку, сорвал её с Правды, повалив девушку на землю. Перед моими глазами всё происходило так, будто бы я смотрел фильм, в котором началась сцена с эффектом замедленной съёмки.
Вот: я передаю документы и билеты. Вот: Правда забирает их у меня из рук и моментально закидывает в небольшую сумочку. Вот: какое-то неопознанное тело пробегает мимо, схватив сумочку и отправив девушку в неконтролируемое падение.
Мой друг мгновенно срывается с места, но его массивное тело, прикрытое одеждой, не предназначено для бега. Всё, на что он способен, — это пытаться быстро перемещать своё тяжёлое тело. Преодолев состояние оцепенения, я тоже бросаюсь в погоню, но те несколько секунд, они сыграли свою роль. Мы остались в городе Творцов без документов, без билетов и...
— Я надеюсь, деньги ты хранила в рюкзаке, — произношу я без злобы, без наезда, без чувств. — Потому что, если в той сумочке были ещё и наши деньги... — Я вижу по лицу Правды... я чувствую ту опустошенность и отчаяние, которые она испытывает в этот момент. Я сам чувствую нечто подобное, потому что понимаю, что теперь мы останемся тут на неопределенный срок.
— Телефон у тебя остался? А карточка, которую ты всё время пыталась использовать? — спрашиваю я, понимая, что момент чрезвычайной ситуации настал и что нам необходима помощь. Я смотрю на девушку и понимаю, что теперь мы в полной заднице...
День двести сорок третий.
— Идти в полицию нет никакого смысла, — произношу я. — Полиция этого места заставит нас прослушать все песни жанра шансон собственного сочинения, просмотреть постановку с каким-нибудь тупорезным названием «торжество закона» и, при самом лучшем раскладе, начнёт искать через год. — Это произносит мой страх, объединившийся с паранойей.
— А что ты предлагаешь? — спрашивает Правда, руки которой трусятся от шока, от обиды и злости. — Или ты думаешь, что мы сами сможем найти шустрого подонка?! Я в этом сильно сомневаюсь! — Она практически срывается на крик, неосознанно, ненамеренно, вследствие обстоятельств. — А у полицаев хоть заявление о краже наших документов напишем... и подадим на восстановление. Плюс мне банковскую карту закрыть необходимо, а для этого документы нужны! Хоть какие-нибудь... а у нас никаких сейчас нет.
— Проклятье! — Озлобленный рык вырывается из моих лёгких. — Вот же дерьмо-о-о! — выдыхаю я с согласием в неизбежности похода к органам правопорядка. — Ладно... ла-а-адно... пойдём. Но потом мы отправим на поиски!
— Друзья... — произносит человек, составленный из тысячи мелких механизмов. — Я отправлюсь на поиски, так как мне восстанавливать нечего. Встретимся здесь, на этом месте, вечером, и решим, что будем делать дальше. — Андроид, словно голос рассудка, делает единственное верное предложение. — Просто, когда всё закончится, заработаем ещё немного и найдём какого-нибудь хмыря, чтобы заказать мне качественную, высококачественную подделку... Все согласны? — спрашивает он, а мы лишь согласно киваем, понимая необходимость принятия таких решений.
Так мы расходимся в разные стороны, чтобы встретиться вновь. Правду колотит изнутри от взрывоопасного коктейля эмоций. У меня внутри консилиум из всех моих сильных слабостей, и там, на этом собрании, решительность конфликтует с нерешительностью. Они размазали демагогию на повышенных тонах и готовы вцепиться друг другу в глотки. От такой квинтэссенции внутренней ненависти начинает болеть голова, а внутри... предчувствие ещё больших неприятностей...
День двести сорок четвёртый.
«Интересно... куда он мог побежать, — мысли синтетического человека устремили свой фокус внимания на поиски следов бегунца, скрывшегося с документами. — Будет хорошо, если я его найду. Будет плохо, если он скроется». — В его голове странно пульсировали биты и байты информации, пересекаясь со странной программой, возникшей вследствие конфликта между обеспечением, предназначенным для роботов, служащих на заводах, и тем, которое принадлежало предшественнику тела, которым был награждён мой друг.
«А что я должен сделать, если найду его? — свободное сознание мерно перебирало варианты. — Вернее, что я могу... что мне дозволено?» — Сканер собственных мыслей не мог остановиться из-за постоянных сбоев, связанных с...
«Я понял! — подумал андроид. — Дело в законах Азимова и в отсутствии этих правил в программном обеспечении моего тела, предназначенного для подавления бунтов и восстаний! — Кусочки мозаики встали на свои места. — Но вопрос остаётся в рамках актуальности... Какой логикой мне пользоваться, если удастся отыскать шустрого подонка?»
Мой молчаливый друг шёл по предполагаемой им траектории движения воришки. Он прекрасно помнил то направление, в котором направился юркий человечек, и был уверен в том, что там, на месте, обнаружит улики, связанные с дальнейшим маршрутом.
— Пусто... — проговорил он. — Такое ощущение, что он прикрепил к себе метлу и заметал каждый оставляемый собой шаг. — Мой друг пытался рассуждать так, как это делает человек. — Интересно... куда мог направиться тот, кто чувствует дамоклов меч над своей шеей? — В последнее время, он заметил то, как его мысли всё чаще и чаще бросались в даль, куда-то глубоко внутрь, и словно заставляли чувствовать тот аккумулятор, который непрерывно запускает энергию по всем узлам. — Я. Чувствую. Свой. Двигатель, — остановившись, медленно проговорил андроид. — Как я могу его чувствовать? — Этот вопрос взволновал его настолько, что он забыл о воришке. — Я могу чувствовать? — Конфликт программного обеспечения и двух логик, заложенных в структуре искусственного человека, внезапной волной разросся по всем ячейкам данных и породил экзистенциальный коллапс в голове моего друга.
День двести сорок пятый.
— Интересно, как он там? — спрашивает Правда, пока нас регистрирует какой-то имба с задатками диванного гения. — Получится ли что-нибудь найти или нет… Как ты думаешь? — Девушка обращается ко мне, а я в какой-то странной прострации. Словно застрявший в полудрёме… словно устал настолько сильно, что голова начала работать, как у некоторых видов рыб. Такое чувство, что я научил своё измученно тело работать следующим образом: пока одно полушарие находится в состоянии сна, второе работает.
— А? — спрашиваю я, всё-таки преодолев преграду из пелены на сознании, будто бы выйдя из тумана собственных мыслей. — Что?… о чём ты?
— Как думаешь, механический найдет что-нибудь или нет? — Правда заметила неоднозначность моего состояния и со смешком повторила вопрос. — Просто… как бы тебе сказать… Я не думаю, что оставить его в городе было хорошей затеей.
— Ничего не могу сказать тебе по этому поводу. Возможно… возможно… затея действительно была не самой лучшей, но так мы двигаемся, даже оставаясь на месте, а если бы он припёрся сюда вместе с нами, у нас вообще не было бы никаких продвижений, — проговорил я, не покидая рамок своей задумчивости, которая была вызвана как раз моим другом. Мне показалось, что он изменился, но я не мог понять того, как именно и в чём именно.
— Что-то не так? — спросила Правда, которая продолжала говорить до того момента, пока не обнаружила моего отсутствия в реальности.
— Да-а-а... — протянул я, но тут же передумал обсуждать волнующий меня вопрос из-за надуманности оснований. — Нет... ничего... нормально всё... Так о чём ты?
— Тебе не кажется, что андроид стал более человечным в последнее время. Его мысли и поступки стали отличаться от тех, которые были, когда его реактивировал мистер Мамона, — проговорила Правда, и моя паранойя подпрыгнула на месте.
«Она слышит нас, — одна из моих сильных слабостей запаниковала, рассмешив остальные расслоения моего внутреннего я. — Она знает всё, о чём мы думаем!» — Паранойя... такая сильная паранойя, подпитываемая страхом, не даёт мне покоя.
— Да, — приходиться подавить в себе это животное чувство страха и ответить. — Я с тобой согласен, — отвечаю я. — В нём будто что-то меняется, и он, и без того человекоподобный, становится ещё более человечным. — В голове буря мыслей и эмоций. — И такое преображение, оно... меня пугает.
— Честно говоря... — тихонько проговаривает Правда. — Мне тоже не по себе от этого... Даже несколько страшно...
День двести сорок шестой.
«... Я. Чувствую. Злость... — думает человек, нутро которого состоит из плотной структуры проводов и сообщающихся шлангочек, пульсирующих смазками и каким-то локальным, неиссякаемым топливом зеленоватого цвета. — Я чувствую усталость, злость и... обиду», — думает мой друг, всё больше познавая себя заново.
— Слушай... а почему та жидкость, что циркулирует в тебе, она зелёного цвета? — спросил я у своего друга ещё в прошлый раз, там, на фермах, где мы работали, когда хозяин принявшего нас дома менял культю андроида на мощные тиски.
— Думаю, — сказал он мне тогда, — чтобы было больше черт, которые создают иллюзию нашей разницы, — сказал он мне тогда, и я понял, что это правильное решение, запустить по хитросплетению внутренностей андроида жидкость, отличающуюся от крови по цвету.
— Просто представь следующую картину, — сказал мой друг. — Фабрика, открытое производство, чрезвычайная ситуация. — Тогда он просто рассказывал с каким-то холодным безразличием и грустью в голосе. — Как думаешь, кого надо спасать первыми?
— Людей? — Я знал ответ, но из какого-то уважения специально ответил с вопросительной интонацией, неуверенно, чтобы показать отсутствие безразличия и сопереживание моему другу.
— Да... людей... — тот кивнул головой. — А теперь представь, какова будет реакция, если в завале, ориентируясь по цвету крови, будут сначала ошибочно доставать нас, а потом — хрупких вас? Как думаешь, будут ли в восторге другие сотрудники? — Он говорил медленно, размеренно, вдумчиво. — Возможна даже ситуация, связанная с человеческой мнимостью...
— Это как? — Я не понял того, что он подразумевал под «мнимостью». У меня была одна, очень хлипкая догадка, но я не решился её озвучивать. Плюс, в любом случае, мой друг продолжал говорить.
— Рабочие-люди могли бы придумать себе мнение о том, что жизни роботов куда более ценные... восстановить можно, и по этому спасать надо сначала андроидов, а люди... как второсортный рабочий, который не очень вынослив, иногда ленив, бывает тупым и требует намного больше за свои труды, чем бездушная кукла...
День двести сорок седьмой.
«Компания, в которую я ввязалась, становится всё более безумной, всё более странной, всё более... влияет на меня, изменяя, начиная с самого основания и доходя до... и я это чувствую... доходя и касаясь моего будущего. В связи с этим... чёрт! Благодаря этому, я никогда не стану прежней! Прилежной, запрограммированной, зомбированной на определенном алгоритме: работай, катайся за город, имей одно хобби, если нищий и два, если богатый... наполненность кармана влияет на количество свободного времени, которое можно купить себе, или, допустим, тому, к кому испытываешь определенный набор чувств и эмоций... самое главное в этом следовании программе — стремление к порождению своего продолжения, чтобы был тот, кто продолжит соблюдение столь жизненно-важного алгоритма».
«Меня забавляет этот молодой старикан... правда, иногда я его боюсь. Иногда его внешность меняется. Лицо растягивается в неестественной улыбке, и он липнет на... я даже не знаю того, на чём можно так фокусироваться, чтобы совершенно потерять контакт с миром, с жизнью и... с одной стороны, это очень мило. Не его залипания, а то, как он отпускает схваченную за горло мысль и слегка машет головой в разные стороны, плотно закрыв свои глаза. Я знаю, что это один из немногих эффективных методов, помогающих справиться с внутренними демонами... когда-то раньше я уже видела такое, но у тех, с кем такое случалось, получалось не так легко и не так непринужденно. Только бомжара с такой внешней лёгкостью умудрялся справить со своими внутренними бесами. И я должна радоваться этому, но почему-то мне страшно».
«Андроид тоже сильно изменился. Это... это очень интересно. Единственное, чего я опасаюсь, это хитрость мистера Мамона и его азарт. Интуиция ревёт так, как это делает коала во время брачного периода, с одним незначительным отличием: моё шестое чувство умоляет опасаться этого искусственного человека, несмотря на то, что мой рассудок доверяет ему».
«Любопытно... куда нас заведёт та тропа, по которой мы направились в будущее? Интересно... что нас там ждёт? Что, лично меня, ожидает там?... Хм-м-м. Робот и бомжара ищут то место, в котором им будет хорошо, а что я?... Мне и дома было не плохо. Мне и в дороге ничего так. Но чего я хочу на самом деле? Я не знаю... даже не задумывалась об этом», — Правда была глубоко в погребе своего «я» и перебирала там мысли. Глаза при этом были таким, слово вобрали в себя весь блеск расплавленного, очищенного и подверженного формовке песка. Спутница даже не обращала внимания на мой диалог с принявшим нас представителем правоохранительных органов.
День двести сорок восьмой.
«Когда же ты, скотина самолюбивая, примешь наше заявление о краже?! — скрипит мой рассудок, наблюдая за медленными действия следователя. — Быстрее шевели ручками, гениальная тварь!» — во мне проснулась редкая злость и её лучшая подруга по имени Ярость.
«Да он составляет целый роман на основе реальных событий!»
«Этот творец с буквами «м» и «к» в начале и конце подлинного описания характера не имеет никакого права вписывать нас в рамки третьесортного сюжетика!»
«Выскажись! Подай голос! Отвлеки его и заставь сфокусироваться на деле, а не на извлечении из себя этого отхода жизнедеятельности мыслительного процесса писателя-графомана!»
Мой психоз устал наблюдать за большим количеством глупых, бесполезных, совершенно отвлечённых от основной цели, действий. Мои рассудок и решительность также уже готовы к открытой конфронтации со служителем закона.
— Успокойся, — максимально сдержано произносит Правда. — Мы должны были понимать то, куда и для чего мы идем. — В её словах сокрыта неудобная истина. — Поэтому теперь единственное что мы можем сделать, это молча дождаться, когда офицер... — Девушка не только язвительно произнесла, задав определенное ударение на слове «офицер», но и посмотрела таким образом, что защитника правопорядка встряхнуло от какого-то тяжёлого чувства внутри, когда тот поднял голову и увидел мою спутницу.
— Ещё две минуты и я вас отпущу, — сказал он, тут же вернувшись к нашему делу и приступив к быстрому заполнению бланков. — Где, вы говорите, все произошло?
— На вокзале, — коротко сказала Правда.
— Значит, первым делом, мы отправимся туда, чтобы посмотреть записи с камер. Может быть, нам удастся поймать кадр с лицом вора, — проговорил офицер, мысленно продолжая писать свой роман и добавляя туда свои размышления о нашем расследовании.
«Молчи... лучше молчи», — уговариваю я себя, стараясь подавить невероятно сильное желание высказаться, встать и уйти.
— Скажите, может быть, нам положено временное удостоверение личности? — произносит Правда, которая выступает одновременно в двух ролях: связующего звена между нашей проблемой и попыткой решить её и защитника хрупкого мужчины средних лет в офицерской одежде.
— Да-да! Конечно! — Он заканчивает работу с нашими бланками и протягивает нам, каждому из нас, по несколько бумажек для подписи. — Смотрите, временные удостоверения личности вы можете получить здесь. — На бумажке мужчина написал номер кабинета. — Для этого вам потребуются вот эти ваши заявления, вот эти мои бланки и... сейчас, — он полез в шкафчик в своём рабочем столе и достал оттуда квадратную печать с подушечкой, — печать с подписью везде. — Он снял крышечку с печати, открыл коробочек с губкой, пропитанной чернилами, чтобы отпечатать их на штампе, после чего громко хлопнул им по бумаге, оставив там ювелирный, совершенно чёткий след с буквами и цифрами, складывающимися в слова и закодированные последовательности, за которыми кроются конкретные данные.
День двести сорок девятый.
Мы покинули участок, сжимая наши временные документы. На душе было паршиво. В мыслях тоже не было ничего приятного. Все катилось, как всегда, с горы, на самое дно ущелья.
— Сколько время? — спросил я у Правды, которая смотрела под ноги и потихоньку переставляла свои ноги. Её плечи выглядели так, словно были нагружены мешком с песком, что лежит на площадке, образованной низко наклонённой головой.
Девушка, не пытаясь изменить изгиба тела, достала наручные часы из кармана джинсов и назвала цифру, которой человечество привыкло отсчитывать сутки. Назначенная встреча с механическим другом приближалась, и по этой причине мы решили сразу отправиться в условленное место.
— Как же меня бесит этот город.ю — прошипела Правда, которая до этого момента старалась не высказываться о своих впечатлениях или ощущениях. — Как же меня раздражают все эти люди! — Я не ожидал того, что Правда остановится и прокричит эту фразу изо всех сил с хрипом, с вибрацией в связках. — Ненавижу! — После долгого, глубокого вдоха, моя спутница резко спускает напряжение, образованное в мешках лёгких. Она делает это так сильно, так стремительно, что её тело чуть сгибается и направляется вперёд. Шея вытягивается, переходя в подбородок, тянущий за собой большое количество фасций, мышц и связок, выталкивая пульсирующие жизнью сосуды, окрашивая кожу воротниковой зоны и лица в цвета полусладкого или сладкого красного.
— Эй! Успокойся! — произношу я, подойдя поближе и приобняв Правду. — Конечно, мы в очередной канализации, но это не страшно... Мы сможем разыграть ситуацию в угодную нам сторону и выбраться отсюда со счётом два-один в нашу пользу!
— Откуда ты знаешь об этом? — Впервые её глаза похожи на кратеры вулканов, обведённые вулканическим пеплом угольного цвета. — Откуда ты знаешь об этом?! Скажи мне, бомжара! — Она выпрямляется вместе с шумным вдохом, жилки на висках и вдоль лобной линии пульсируют, сильно выпирая из-под кожи. — Ответь мне! — Лопнул гнойник нервного срыва, что набирался с первых мгновений нахождения в городе Творцов. — Почему ты так уверен в том, что всё будет хорошо?
— Потому что мы вместе, — холодно ответил я. — Мы вместе, и мы найдём способ выбраться отсюда! — Нежно, но в тоже время крепко, беру её за плечи. — Мы же уже преодолели город Казино! Мы смогли перехитрить сына падшего и старшего из всех ангелов! — Я смотрю на спутницу и вижу то, как она начинает расслабляться... будто бы она услышала то, что услышать хотела... словно одной веры на двоих более, чем просто достаточно.
День двести пятидесятый.
Некоторое время после нашего разговора мы шли молча. В нашем общем личном пространстве чувствовалось напряжение. И, честное слово, я хотел бы как-нибудь повлиять на атмосферу между нами, но это словно было превыше моих сил.
— Надо позвонить андроиду, — проговорила Правда. — Мы ведь идём на условленное место нашей встречи... Неприкольно будет, если мы придём, а его там нет! — Она начала копошиться в кармане в попытке достать мобильный телефон. — Хорошо, что я заставила вас разжиться телефонами. Так хотя бы я всегда могу найти вас и узнать о том, куда вы попёрлись на подработки.
— В следующий раз... раз ты так хочешь, пойдём вместе! — сказал я с лёгкой издёвкой в голосе. — Посмотришь, попробуешь на себе то, что такое физическая работа. В полном объеме!
— А давай! — с вызовом ответила Правда. — Давай! А то мне осточертело самостоятельно ошиваться целыми днями, пока вы работаете... или пока работаешь ты... — девушка запнулась. — Но сказанное было сказано не в упрёк... а так, в общем и целом... И я никогда не работала руками... только в офисе, только с бумагами... только с цифрами... только на компе... и с мольбертом, красками и палитрой...
— Я понял... понял... — с усталостью в голосе произношу я. — Кстати... возможность погнуть спину на подработке выпадет уже сегодня или завтра. — В моём голосе горькая усмешка. — У нас же и бабки увели... ведь так?
— Да, чёрт возьми! Где мой телефон?! — Правда совершенно позабыла о том, что телефон увели вместе с деньгами. Это словно стёрлось из её памяти, и сейчас я смотрел на неё со смесью тревоги и непонимания.
— Родная... ты чего? Что ты делаешь? — спрашиваю я, наблюдая за тем, как она сняла со спины рюкзак, чтобы погрузиться в детальные поиски своего мобильного телефона.
— Пытаюсь найти мобильник! — нервозно проговаривает она, доставая из большого рюкзака свои личные вещи и засовывая их подмышку одной руки, чтобы как можно больше освободить пространство сумки.
— Ты чего!... — В моём голосе нежность и переживания. — У тебя увели сотку вместе с нашими средствами и карточкой, которая могла бы спасти нас... — Кладу свою руку ей на плечо. Чувствую то, как она начинает подпрыгивать от движений, которые происходят из тела спутницы. Присаживаюсь, чтобы посмотреть на неё, и понимаю, что теперь она сломлена...
День двести пятьдесят первый.
— Алло! Да... мы закончили с заявлениями... ага... ты где сейчас? — спрашиваю я, дозвонившись до друга.
— У меня для вас сюрприз. Приходите туда, где мы расстались, — заговорщически проговаривает не натуральный человек, и этот тон волной холодного пота проступает вдоль линии из тридцати трёх, тридцати четырёх позвонков. — Я буду на месте через несколько минут. — Его голос звучит так, как звучал бы у настоящего человека: с чувствами, с эмоциями, с экзистенциальными взглядами.
— Ага... да... хорошо... — проговариваю я, прижимая голову Правды к своей груди. Девушка выглядит так, словно из неё откачали всю жизнь через тоненькую трубочку. Она обессилена, а душа словно впала в глубокий, практически летаргический сон.
— Проклятье, — срывается с моих губ легким шёпотом. — Мне это не нравится... Мне это совсем не нравится! — Мои размышления вслух свистят и шипят, прорываясь сквозь зубы и минуя в мясо обветренные губы. — До этого момента на дно спускался только я... Теперь я нахожусь на поверхности, а вот мои друзья познают одну из граней бесконечного безумия, сокрытого внутри сложных структур разносоставных организмов, и это меня пугает...
— Я хочу Вам помочь! — Из меня прорывается чистое, обезжиренное желание. — Но вы должны найти собственный путь борьбы со своим безумием... Мои методы вам не подойдут... Мои методы действенны только для меня... и я крайне сомневаюсь, что Правда будет рада шраму, пересекающему одну из сторон лица от угла глаза, вниз, до щеки. Я тоже не рад этому... Но на тот момент, когда я сражался со своим безумием, близкое знакомство зеркала и лица было неизбежным.
Мой психоз смеётся в сопровождении хора сильных слабостей, которые внимательно слушали это откровение. Мои паранойя и страх, мои нерешительность и решимость, даже мой рассудок — все эти черты сейчас откровенно глумятся надо мной... Внутри такое чувство, будто бы плюнули в душу... Хотя хуже этого чувства... Такое, словно сам вдруг осознал свою абсолютную никчёмность, попытался скрыться от этого осознания и наступил в разочарование самим собой.
— Это все из-за моего бессилия, — произношу я, понимая, что никак не могу помочь моим друзьям, что стали мне семьёй, которая сопровождает туда, где будет хорошо не только мне, туда, где всем нам будет хорошо.
День двести пятьдесят второй.
Мы достигли места встречи. Андроид уже был на месте и вёл себя крайне странным образом. Он был похож на ребёнка, которому есть что рассказать, а нутро переполняют эмоции, готовые разорвать изнутри... по принципу взрывчатки, сработавшей в сейфе и разворотившей неприступные снаружи стены.
— Как дела? — спросил я у друга, придерживая обессилившую Правду под прохладную руку.
— Я его нашёл! — довольно заметил организм из стали, нержавейки, пластика, резины, силикона и других материалов, из которых были изготовлены составляющие части, сплавленные, скрученные, сваренные в рабочие узлы.
— Где он?! —Правда не просто оживилась, она ожила так, как спортсмен оживает после слоновьей дозы в несколько капсул термогенических жиросжигателей, запитых лютым предтренировочным энергетическим напитком.
— В одном замечательном месте. — Наш механизированный друг подмигнул девушке так, как может подмигнуть только человек. Я почувствовал холодные ладони страха в своих ладонях. Правда же заинтересованно посмотрела на андроида. Её лицо изменило цвет в сторону более ярких и тёплых тонов.
— Кстати! — Он полез рукой в карман широчайшей куртки, скрывающей его каркас. — Что это тут у нас?! — Его произношение и манера говорить претерпели колоссальные изменения за последнюю пару часов. Правда, находящаяся в состоянии аффекта и лёгкой эйфории, не обращала внимания на происходящее. Мне же всё выкручивало так, будто бы рассудок вращал чувства и эмоции, наматывая их на ручку бура, предназначенного для зимней рыбалки. Дело в том, что я никак не мог определиться, решить то, как я отношусь к очеловечиванию моего друга. На одной чаше весов была безграничная радость, а на другой... На второй чаше вместились щедро рассыпанные сомнения, включающие в себя разные, сложные для окончательной формулировки вопросы.
— А у нас тут наши документы, карточка и билеты... Правда, билеты просраны... и денег нет... — сказал он, сыграв нотками разочарования в голосе. — Зато всё остальное получилось вернуть, так что вам есть смысл сгонять в участок и отменить заявление, сетуя на внезапное возвращение украденных документов, — сказал наш друг, после чего заговорщически улыбнулся, прибавив: — А потом мы пойдём кое-куда, я кое-что покажу.
День двести пятьдесят третий.
— Внутри так много... новых... ощущений. Так много новых мыслей! Не подвластных алгоритмическому вычислению! Не зависящих от математических формул, от букв и цифр! — Электроны носятся по мозговой системе андроида, приближаясь к скорости, равной скорости света. Всю дорогу до участка он улыбается, освещая разноцветный, но серо-чёрный город Творцов загадкой и счастьем.
— Что ты задумал? — спрашивает заметно расслабившаяся Правда. — Или что ты хочешь нам такого показать? — В её голосе любопытство.
— Увидите!... — Если друг хотел спровоцировать на заинтересованность в её крайней фазе — у него это получилось, и мы с Правдой были готовы забить на заявления и отправиться смотреть на сюрприз. Одно весомое «но», которое нудило моя нерешительность, заставляло задуматься, представить и ужаснуться, и по этой причине я не бросал, пускай тщетных, попыток отвлечься от мультипликационных вставок, выдвигаемых воображением.
«Не старайся описывать кровосочащийся кусок мяса, ставший куском мяса, после преобразования из человека в отбивную... — мой рассудок сдерживает всеобщий рвотный порыв. — Не думай об этом... думай о документах... о том, что карточка Правды вернулась к владельцу, и благодаря этому компании будет, где переспать, поесть и появится возможность зайти на второй круг выбивания средств из лоснящегося жиром живота этого города».
— Я чувствую себя так... будто бы я попробовал то самое яблоко. — Рассудок моего, нашего друга, уносится в желеобразном полимерном сплаве пластмасс. — Наверное, человечество — роботы своего рода, которые вышли из строя, попробовав ядовитый плод. — Его черепная коробка вмещает примерно полтора-два килограмма вещества, являющегося его мозгом. — Человек, в известной теории о появлении вида, поддался искушению и опробовав запретный плод, обрел сознание... — думал роботизированный мужчина, пропуская большое количество небольших электрических зарядов, воспроизводимых аккумулятором, через субстанцию в голове. — А я обрёл собственное сознание, без привязок и рамок, благодаря несовместимости программных элементов разных компонентов тела... и это чувство... оно ПРЕКРАСНО! — Андроид громко рассмеялся, приковав наши с Правдой взгляды к нему.
День двести пятьдесят четвёртый.
Мы забрали заявление. Не без проволочек и залипаний сотрудников правоохранительных органов этого чокнутого города, но мы совершили задуманное. На всё ушло несколько часов, поэтому, когда мы вышли из небольшого помпезного здания, была уже ночь. Ноги Правды подкашивались из-за усталости, которая выражалась и физическим истощением, и моральной уничтоженностью, настигнувшей этим, по-настоящему дерьмовым, днём. Я чувствовал себя пропущенным через мясорубку, лопастями которой являлись мои друзья... С одной стороны, в спираль была закручена линия жизни действительно сильной, действительно талантливой девушки, которую выворачивали наружу потуги местных псевдогениальных творцов... На противоположной стороне закручивалась ещё одна спираль, обусловленная превратностями существования и существа моего друга, что внезапно обрёл душу... или которому подарил душу мистер Мамона... Не понять, не разобрать. Лишь можно посмотреть на его счастье и реальность чувств и ощущений, проявившихся только сегодня.
— Давайте скорее! — Андроид чуть ли не подпрыгивал на месте, зазывая, подбадривая и обещая показать нам какой-то сногсшибательный сюрприз.
— Может, мы найдём, куда закинуть кости? — спросила Правда, которая совсем выбилась из сил и еле волокла свои ноги по шершавому, практически пористому асфальту.
— Не переживай! — сказал механический друг. — Я уже связался с дядькой, что сдавал нам хату, — на его лице была обворожительная улыбка. — Уже застолбил на ближайшие пару недель. — Передача эмоций была выше всяких похвал, на уровне лучших киноактеров нашего небольшого шарика, наполненного меланхолией. — Дядька сказал, что ключ для нас оставит у консьержа, и чтобы деньги мы занесли завтра.
— Неплохо, — высказался я, несколько раз одобрительно кивнув головой. — Очень неплохо... Это заслуживает того, чтобы угробить время на просмотр твоего сюрприза. — Я улыбнулся, подошёл к механическому человеку и приобнял его за плечи. — Давай, Васко Да Гама, веди нас по маршрутам, что Сусанину не снились! — Услышав это, андроид приободрился. — Только ты того, девочку нашу подцепи на ручки свои беленькие, сильные... иначе она распрощается с нами от усталости. — Сказал я, подумав о состоянии Правды, которая через шаг чесала подошвами по асфальту и спотыкалась через три-пять шагов.
День двести пятьдесят пятый.
Киборг взял Правду на свои кибернетические руки, которые не способны чувствовать усталости, и мы продолжили создание уникального пути под нашими ногами, выкладывая его неровной кладкой из жёлтого кирпича, тротуарной плитки и хлюпающего, размякшего грунта. Остаток пути мы молчали. Это было так здорово... так приятно и умиротворяюще, что я вспомнил начало совместного преодоления уровней игры под названием «Чёртово существование на планете Меланхолии».
Примерно через двадцать минут мы оказались в районе каких-то гаражей и складских помещений. Что примечательно, местность была частично заброшенной и совершенно лишена красочности, которой гипертрофированно изолировал город Творцов.
— Где это мы? — спросил я, посматривая на спящую Правду, что удобно утроилась на руках замаскированного под человека робота.
— Это часть старого города. Это часть настоящего города... это та часть, которая сохранилась в рамках... даже не знаю, как сказать. — Мой друг говорил как человек, что окончательно вписало его в мою память как живое существо.
— В смысле, «часть старого города»? — Я не понял того, о чём говорит андроид. Точнее, я понял слова, осознал смысл, но у меня не уложилось в голове информация про «старый город».
— Я узнал об этом месте кое-что интересное, — сказал мой друг. — Но, попрошу, не надо вопросов. — В его словах сочеталась и играла загадка. — Скоро ты сам все увидишь! Скоро ты сам все услышишь! — На его лице появилась совершенно маниакальная улыбка.
Я решил поступить так, как просил механический человек, и закрыл свою «варежку». Конечно, все мои внутренние слабости взбунтовались от такого моего решения и громче всех неистовствовал психоз, который принял данную просьбу и данное решение оскорблением своей великой личности... Спасибо рассудку и решимости, которые жестко заломали руки данной особенности моего свернувшего с дороги адекватности разума.
Мы зашли в огромный, обветшалый ангар, в котором было бы невероятно темно, если бы не яркий свет от практически полной луны, нависшей своим мёртвым ликом над нами... Мы зашли в ангар, и я увидел то, что мне не понравилось. Правда пока что сладко сопела на руках киборга.
День двести пятьдесят шестой.
— И? — протянул я. — Что это такое?! — Я старался говорить так, чтобы в моём голосе было как можно меньше осуждения.
— Это тот, кто тиснул наши вещи, — спокойно проговорил андроид. —Но он в порядке. Просто кляп. Не более того. Я был нежным и аккуратным. — Сой друг улыбнулся. От его слов проснулась Правда. Она медленно открыла глаза и посмотрела сначала на искусственного человека, потом на меня. Её глаза нехотя вычленяли тусклые лучи света, благодаря которым она смогла рассмотреть наши лица и привязанного к колонне, спящего пленника.
— Что... тут... происходит? — спросила она, медленно приходя в сознание. — Кто это?! — Правда внезапно поняла, что перед ними есть некто, привязанный к колонне.
— Это тот, кто расскажет нам много интересного об этом удивительном городе! — сказал кибернетический человек. — Я решил не вдаваться в расспросы без вас, так-то кое-что я уже успел услышать, мне понравилось и это заинтересовало меня!
— А ты уверен в том, что мы хотим что-то знать? — сумрачным голосом поинтересовалась Правда, которой всё меньше нравилось то, что происходило.
— Разве вам не интересно узнать о том, как этот город стал этим городом? — спросил наш друг, внезапно ощутив совершенное недоумение по поводу нашего негодования.
— Не особо, — хмуро ответила Правда, которая просто хотела отдохнуть. Забыть этот неудавшийся день и перейти к следующему в надежде, что тот будет лучше, легче, интереснее.
— Да ладно тебе... уже притащились... послушаем, — сказал я и посмотрел на приходящего в сознание пленника, который расслышал наши перекидывания словечками. — Тем более, этот чувачок должен нам неплохую сумму. А так, сделаем вид, что своей историей он отработал долг.
— А как же возмездие? — Удивление в голосе кибернетического друга подскочило до зашкаливающего уровня и приблизилось к черте под названием «сарказм». По всей видимости, он старался познать новые способы выражения эмоций.
— Такого нам не надо, — буркнула Правда. — Я не хочу спускаться до уровня бандосов... и вам не желаю такого. Плюс, знаете, если вы решите сотворить подобное, думаю, мне придётся покинуть вас. — Она была серьёзна, и я прекрасно понимал то, о чём она говорит.
День двести пятьдесят седьмой.
Раздалось длинное, протяжное, глухое «м-м-м» в исполнении пленника, который начал дёргаться и явно не был в восторге от той ситуации, в которой оказался и по своей вине, и благодаря внезапно открывшимся способностям кибернетического человека с механическим нутром. Глаза этого мужчины бегали и старательно цеплялись за наши смутные черты, тускло подсвеченные луной сквозь отверстие в потолке. Заложник был напуган, обеспокоен и зол.
— Смотри, — сказал наш реактивированный друг с девиантным поведением, обратившись к мужчине, привязанному к колонне. — Сейчас ты будешь повествовать так, как повествовал несколько часов назад. Это понятно? — Андроид безотрывно смотрел в глаза заложника, а манера и тон, с которыми он обращался, были гипнотически спокойными. — Теперь внимание, ага? — Мой друг кивнул головой, заложник повторил вслед за ним так же медленно. — Если ты начнёшь голосить, орать или что-то типа того, с твоими суставами постепенно будут происходить следующие преобразования. — Он взял камешек с пола и, при помощи указательного и большого пальцев, превратил его в пыль. — Всё понятно? — Киборг был увлечён тем, что говорил, и это пробирало до самого нутра, а когда он растворил камешек, я увидел то, как глаза воришки расширились, а на лбу проступили капельки пота, причиной которых стал страх. — А теперь я развяжу тебя и достану кляп. Надеюсь на твою сознательность и осознанность.
Мы с Правдой не лезли в эти разборки и просто молча наблюдали за происходящим. Атмосфера была тяжёлой, гнетущей, но, каким-то образом, приковывавшей к себе внимание. Даже девушка, которая изначально выступала против, послушав монолог пере-недочеловека, заинтересовалась и теперь хотела узнать о том, что об этом городе сможет рассказать житель города. Тем более, за время проживания, у путешественников возникло большое количество вопросов, ответов на которые самостоятельно они не смогли отыскать.
Киборг сделал так, как сказал. Пленник, словно загипнотизированный, сидел спокойно, молча. Он наблюдал за нами, щуря свои глаза и стараясь запомнить наши лица. От этого мне хотелось подойти и садануть ему с локтя по затылку так, чтобы маленькие, красные, заискивающие глазки покинули свои орбиты и лично познакомились с холодным бетоном. Внезапно для себя, я почувствовал пробуждение чего-то нового, странного... хотя... нечто подобное я уже ощущал раньше. Когда летел из флористской лавки лицом навстречу асфальту и когда нажимал на курок, там, на Свалке...
День двести пятьдесят восьмой.
— Что рассказывать-то? — Достаточно звонкий и живой голос заложника прозвучал в тёмном, частично разрушенном, разложившемся ангаре. — Давайте быстрее, иначе я передумаю. — Этот мужчина, он напомнил мне меня самого, так как выглядел он крайне плохо, а вот голос... судя по голосу, он был как бы не младше меня.
— Пойми, — андроид приблизился к пленнику, — время — это последнее, что тебя должно беспокоить. — Его гулкий и тяжелый голос зазвучал на дичайшие контрасте. — А теперь начинай с самого начала. Ты же помнишь, что рассказывал мне?
— Я вмазан был! Я и тебя не помню! И вообще, что я тут делаю?! Вы не знаете, с кем связались! — Он начал дёргаться в крайне жалких попытках ослабить узлы.
— Как же... Думаешь, не знаем? — Андроид улыбнулся. — Тебе двадцать два. Приехал сюда, чтобы поступить на инженера электротехнических конструкций, но с позором вылетел с первого курса из-за привычки шляться по барам за копейки, зарабатываемые бариста. — Наш друг был живее всех живых, и это чувствовала Правда, и это чувствовал я.
«Черт... он намного моложе меня», — подумал я.
— От... отку... да?! — простонал пленник, перейдя на сверхвысокие диапазоны звука. — Откуда ты всё это знаешь?!
— Я знаю гораздо больше, чем ты можешь догадаться. — Андроид улыбнулся так, как улыбался мистер Мамона во время словесных баталий за наши с Правдой души. Заложника трухануло во все стороны одновременно.
— Давай так... честь по чести. — Правда приблизилась к парню и присела на корточки, чтобы поравняться с ним и посмотреть в глаза. — Ты успокаиваешься и честно отвечаешь нам на все наши вопросы и тогда с тобой ничего не произойдёт. Договорились? — Её интонация и манера спокойные, её голос приятно прохладный и содержит в себе решительность, коей девушка была лишена несколько часов назад.
— Я не доверяю этим, — он махнул головой в сторону, где стоял киборг и я. — Они меня пугают... Особенно этот... странный. — Он использовал голову, чтобы жестом указать на искусственного человека, обретшего душу.
— Пообещай мне, — Правда провернулась к андроиду, — пообещай мне, что не тронешь его, — сказала она и проникновенно посмотрела моему другу в глаза. Этот взгляд заставил и его, и меня одновременно сказать: «Обещаю!».
День двести пятьдесят девятый.
— Мы... этот город... принадлежал...жит... ремесленникам, — проговорил пленник. — Каждый житель по-настоящему хорош в каком-то своём деле... был. Кто-то ювелир, кто-то токарь, кто-то пекарь, кто-то занимается... занимался художественной ковкой. — Мужчина спотыкался и долго раздумывал над тем, как подойти к своему повествованию. — Мы жили не то чтобы бедно, но и достатком тот уровень дохода сложно назвать. Практически все занимались самонаёмным трудом...
— Фрилансеры? — поинтересовалась Правда, грубо сбив с мысли заложника. Тот, словно влетев носом в стеклянную дверь, несколько секунд смотрел перед собой с таким видом, будто бы ему явился всевышний.
— Да... что-то типа того, — бросил в ответ мужчина, словно нащупав эту фразу в глубине собственного сознания. — Мы были самозанятыми... по большей части. Многие также совмещали два дела, одновременно оказывая услуги в гипермаркетах и занимаясь какими-нибудь заказами.
— А кто отвечал за здравоохранение, за правонарушения и прочее? — не удержавшись, спросил я.
— В полиции работали так же, как на складах. И в больницах точно так же. Правда, раньше преступность была на слишком низком уровне, так как все жители были абсолютно вымотанными, уставшими. А вот болезни, сопровождаемые неврозами, бессонницами, запоями и депрессией, были в избытке. — Заложник начал говорить чуть быстрее, словно высвобождаясь от капустных листьев своей обертки.
— А «венерка»? — с усмешкой спросил я, прекрасно понимая, что проблемы, связанные с сексом и, как следствие, с половыми заболеваниями, должны быть здесь в порядке вещей... или должны были быть здесь.
— Я же уже сказал о том, что мы, жители, слишком сильно загонялись на работах, — проговорил заложник. — Не стану отрицать, что это присутствовало... но этого было не так много, как много было белогорячных или готовых воспользоваться запасным выходом в окно... А потом здесь, неподалеку, открылся большой фармакологический центр, который предлагал большие и хорошие деньги за приём экспериментальных препаратов, вызывающих чувство эйфории и счастья. Деньги были очень приятные, и по этой причине все согласились принимать участие в разработке инновационных средств по борьбе с депрессией и тоской, — мужчина рассказывал с горечью в каждом слове.
День двести шестидесятый.
— Ой-ёй! — протянула Правда, которая когда-то душила и тоску, и апатию, и усталость на грани депрессии, и депрессию на грани усталости, лёгкими седативными препаратами, что так замечательно улучшали настроение и давали сил, чтобы дотянуть до конца этого и каждого после идущего дня.
— В лаборатории шли все и вели вслед за собой детей, — продолжил рассказывать мужчина. — На эту дрянь сажали всех и вся, по-доброму приправляя весь этот яд витаминными комплексами: от облысения и для эрекции для мужчин; обезболивающими и контрацептивными препаратами для женщин. Так, весь город оказался в зависимости от фармакологии.
— Мрачняк, — выдохнул я. — И что теперь?
— Теперь? — непонимающе переспросил пленник. — А разве не видно, что теперь? — он спросил и тут же начал самостоятельно отвечать на свой вопрос. — Весь город безвылазно торчит под прикрытием государственного заказа! Нас сначала приучили к таблеткам, капсулам и порошкам, выплачивая нам большие деньги, а теперь всё обернулось таким образом: мы сами платим за то, чтобы над нами экспериментировали! Мы сами покупаем всё новые и новые лекарства, пишем рецензии и описания... Вот, за что нам платят. Треть суммы от стоимости самого препарата.
— А вы не пробовали не принимать? — спросила Правда. — Всё в ваших руках, развязать этот Гордиев узел невозможно, а вот разрубить — тут всё гораздо проще...
— Нет... — резко ответил мужчина. — Невозможно... ведь пастух не дурак... Пастух знает, как привязать к себе стадо, — поэтичного проговорил пленник. —Пастух добавляет в препараты добавки, которые держат нас тут... Пастух точно знает о том, как обеспечить стаду два пути: на бойню или на стрижку.
— Круг замкнулся, — проговорил киборг. — Вы не можете не принимать, но и принимать не можете, — сказал наш друг.
— Что-то вроде того... — проговорил пленник. — И нет возможности слезть с этой дряни, — мужчина проговорил чуть ли не плача. — Если её не принимать, становится плохо... Если не принимать никаких препаратов, становится совсем плохо.
— В каком смысле? — спросил я. — Вы чувствуете ломку или что, или как? — Я не понимал того, почему все, повально, сидят на медикаментах.
— Потому что каждого посещает такой страх, какой не хочется ощутить вновь, — проговорил мужчина, — Такой страх, который на контрасте с тотальным счастьем и творческими способностями кажется концом всего сущего... Многие из нас, кто не смог обеспечить себе порцию таблеток, уже не с нами, — сказав это, мужчина заплакал.
— Раз вы всё знаете об этом... раз вы всё прекрасно понимаете, как это работает... Почему вы не сопротивляетесь?! — спрашивает Правда, сознание которой бунтует против такого положения вещей.
— А в чём смысл такого бессмысленного бунта? — спрашивает пленник. — В том, чтобы собраться в одном месте и обеспечить быстрое устранение нас? И в чём смысл? Причём, подумай, в этом нет пользы для государства. Так что нас будут бить, унижать, использовать как куклу для запугивания... И что изменится? В наших жизнях станет больше боли, на этом всё и закончится, — проговорил наш заложник и повесил голову так, будто бы он отключился.
День двести шестьдесят первый.
— Эй! Э-э-эй! — Слегка похлопываю мужчину по его щекам в попытке разбудить. Он медленно поднимает голову. В его глазах густой туман, зрачки и радужки покрыты толстым слоем жидкого стекла. Мужчина медленно переводит свой взгляд с меня на Правду, а потом и на андроида. Ощущение такое, будто бы после этого короткого отключения от сознания в форме внешнего мира он забыл всё то, о чем мы говорили до этого.
— Таблетки есть? — спрашивает он, и мы понимаем, что мужчина всё помнит. — Дайте мне таблеток! — Его колотит так, словно в него вселилась тварь из потустороннего мира и так, будто бы это нечто проходит через ритуал экзорцизма. — Пожалуйста, каких-нибудь седативных или обездоливающих... прошу, пару дисков!... — В голосе мольба, вызванная приступом боли, которая и является той дымкой, окутавшей кристаллик глаза — ...хоть что-нибудь... быстро... пожалуйста! — Заложник сдерживает крик, вызываемый болью странной природы и неизвестной силы. Между тем, сосуды на его лице начинают плавно вздуваться, словно их накачивают большим количеством переливаемой крови.
— Кажись, он сейчас завернется... — испугано проговаривает Правда, которая не привыкла видеть человеческие страдания. Мне тоже внезапно стало не по себе и я даже забыл о той ненависти, которую испытывал по отношению к заложнику.
— Мы ничего не покупали из таблеток? — спрашиваю я у Правды, которая обычно занимается нашей с ней аптечкой и маслами для андроида.
— Нет! — резко отвечает спутница. — В этот раз мы обходимся без плохого самочувствия, мигреней и простуд, — проговаривает она. — Так что нам повезло, что мы не подсели на всю эту дрянь!
— Дай карту механику, — говорю я, обращаясь к Правде и переводя взгляд на андроида. — Ты быстрее сможешь сгонять в ближайшую аптеку и взять что-нибудь там... — Я ловлю себя на мысли о сочувствии и желании помочь этому человеку. — Мы должны ему помочь, чтобы узнать больше об этом месте! — Сочувствие и любопытство переполняют мои мысли и подпитывают все мои сильные слабости. Рассудок хихикает от предвкушения чего-то большого и странного. Психоз готов обгрызть ногти по самые пальцы. Паранойя и страх заняли сторону типа: «Меньше знаешь, крепче спишь» и умоляют не лезть в чужие дела.
День двести шестьдесят второй.
Андроид побежал на поиски аптеки, чтобы купить не столько препарат, сколько дурь, которая смогла бы унять боль и страх пленника, к которому остались вопросы. Мы с Правдой остались с мужчиной, который боролся со своими внутренними демонами, которому было больно и страшно и который был поглощен мультипликациями, что вдоволь насытили бездонное брюхо обыденности, соединившись в один сплошной психоделический поток кошмара.
— Что мы будем делать? —спросила Правда, по спине которой мерными рядами солдат шагали муравьи мурашек. — Я никогда раньше ничего подобного... точнее, подобное — да... но никогда раньше в такой странной форме... — проговорила она.
— Знаешь, — ответил я, — в моей практике вообще не было подобного. Да, я видел то, как люди ловят бельчат, допившись до кондиции единения со вселенной и танцев под колонкой, но никогда ничего, связанного с наркотой... Как-то, до этого момента, эта сторона многогранности нашей жизни отворачивалась от меня. — Я просто смотрел за мучениями мужчины и мне казалось, что я частично ощущаю то же самое, что и он.
— И для чего мы тут остались? — спросила Правда, которая отвернулась от извивающегося, стонущего тела. — Мы ведь бессильны... и от этого так паскудно внутри... Плюс все разрывается от звуков и от того, как всё это проистекает.
— Ты права. — Я грустно повесил голову и ощутил свою никчёмность. — У нас точно вообще ничего нет, чтобы дать ему? — В моих словах мелькнула надежда.
— Точно. Ничего. Нет, — проговорила моя спутница. — Здесь мы не закупались препаратами. Мистер Мамона снарядил нас добротной сумкой на все случаи жизни, словно заранее зная о том, что мы тут задержимся на неопределенный срок. Там даже были отличные антидепрессанты, которые, время от времени, я принимала в своём городе, чтобы заглушить тоску. Кстати, именно их я и пропивала тут, чтобы не искать крючок с подвешенной на нем курткой Бейна.
«Оказывается, она нас понимает...»
«Она понимает нас намного больше, чем казалось вначале...»
«Правда понимает тебя напрямую, без скрытых подтекстов... вот поэтому вы... мы и идём вместе!»
Мой психоз начинает восторженно вопить в моей голове, и этот звук сливается со стонами пленника и переходит в резонирующее состояние, что оглушает и пронизывает меня теплом и холодом одновременно.
День двести шестьдесят третий.
На наших глазах мужчина умирал от ломки, и это было чем-то абсолютно страшным. Даже убийство тех ублюдков со свалки не воспринималось так... жёстко... жестоко... потому что там всё решало мгновение, без мук, а тут словно длительная, сильнейшая и невероятно ужасная пытка выбивала из хрупкого тела то, что называется душой.
— Да где же механик?! — проговорила Правда, вернувшись с небольшого, импровизированного дозора на входе в тот амбар, где был наш пленник. — Он вообще собирается возвращаться или решил скрыться, повесив на нас это тело?! — Девушка была крайне недовольна.
Я понимал все переживания спутницы. Она не хотела впутываться в столь мерзкое дело, в котором может самообразоваться труп. Плюс девушка морально не могла выдержать того давления, которое производил корчащийся и стонущий от ломки мужчина, и, скажу честно, мне тоже было нестерпимо тяжело и хотелось уйти, но я должен был оставаться здесь, чтобы проследить за ним.
«Хорошо... он рассказал о том, по какой причине город стал таким, какой он есть, но что это за место?!» — подумал я, и тут же обрёл ответ благодаря своей решимости.
«Это территория старой фармакологической лаборатории, где производились первые прототипы и дальнейшие препараты. Это то место, где проводились тесты и эксперименты над жителями города, и это то место, где был выведен один, или не один, мощный наркотик, — голос решимости говорил логичные и очень правильные вещи, в которых действительно был смысл. — И, кстати... вы уверены, что хотите накачать наркомана дурью? Вам не кажется это жестокостью?» — спросила моя решимость, которая выдвинула несколько своих догадок, которые были очень сильно похожими на истину.
«Нет... — отвечает рассудок. — Это не совсем жестокость... — У моего мировоззрения своё мнение на этот счёт. — Это необходимая жестокость.... необходимая, чтобы добыть информацию... необходимая, чтобы выбраться отсюда... не с пустыми руками!» — мой рассудок прав, и нам придётся пойти на этот шаг, который включает столько необходимой жестокости, сколько не унести на одних плечах... один не сможет нормально справиться с ношей, в которой мы толкаем человека на это пластмассовое существование, по причине того, что мы не можем обеспечить ему быстрого исцелением от недуга... и по причине заинтересованности в получении информации.
День двести шестьдесят четвёртый.
— Вот вода и колёса! — Слышу крик где-то вдалеке. — Успел?! — Это наш механический друг.
— Давай бегомее! — голос Правды голодной пираньей вгрызается в мрачную атмосферу, заполнившую опустошенность склада. — Дави на свои стальные палки, иначе будет поздно! — кричит она, и я понимаю, что она различает андроида подобием чёрной точки в багровом небе рассвета.
Я наблюдаю за тем, как на глазах пленника появляются кровавые слёзы. Я слушаю его слабое бормотание, в котором содержатся мольбы и проклятия, в котором сокрыты его не детские анимационные мультфильмы, в которых его тело растворяется в кислотно-щелочной среде сознания. Я наблюдаю за этим, попутно слушая причитания, смех и ворчание моих внутренних слабостей, из которых выделяется психоз.
«На этом месте мог быть ты».
«На его месте могли быть мы».
«Ну, что... ты все ещё веришь в красоту и глубину этого мерзкого мира?!»
Последний из голосов моего психоза выбивается, задавая не самый ожидаемый из вопросов. Это провоцирует меня отвернуться от входа и вновь посмотреть на изнывающее от агонии тело.
«Кровавые слёзы... вздутые сосуды на лице, шее и руках... И это один представитель из сотен тысяч населения, — подумал я и тут же представил один вариант развития событий, к которому подмешалось воспоминание о месте, в котором я успел побывать. — Если прекратить производство и сбыт фармы, то этот город подвергнется страшному геноциду, превратив это место в подобие того города, который был на противоположном берегу от свалки. Совершенно пустой, совершенно непригодный для жизни из-за тотально отравленной ботулинной воды и из-за мусорного ветра, что не дает сделать вдох».
Киборг пробежал мимо Правды. Стоя около тела, шепчущего что-то непонятное, я слышал работу подвески коленных суставов моего обретшего душу стального друга. Он действительно спешил на помощь. Он действительно хотел помочь и действительно хотел услышать продолжение этой истории.
— Я не знаю о том, что было дальше, — проговорил он в ответ на мой вопрос: «Что ты успел узнать об этом месте? Что тебе рассказало вот это тело?!». Оказывается, в прошлый раз действие препаратов завершилось примерно на том же месте, где история прервалась и в этот раз.
День двести шестьдесят пятый.
Между нами тремя разгорелось небольшое обсуждение на тему того, в каком количестве и какие препараты давать нашему пленнику, чтобы случайно не обдолбать его в дым, чтобы оставить в сознании и хотя бы немного успокоить его мучения. С нашей стороны такая дискуссия была не самым лучшим и не самым умным решением, так как человек, привязанный к облупленной колонне, умирал. В итоге мы решили начать с минимальной дозы в виде одной таблетки обезболивающего и одной таблетки антидепрессанта, так как, с одной стороны, этого должно было хватить, чтобы притупить боль и приостановить адские мультики, с другой стороны, этого было слишком мало, чтобы накурить заложника. Что самое смешное, в итоге, мы ошиблись, и заложник потух практически на четыре часа.
— Твою ж... — ругнулась Правда, поняв причину такого быстрого отключения от матрицы под названием «реальность». — Это ж как у алкоголиков... — Девушка прокашлялась и громко сплюнула мокроту в пыль на бетонном полу. — Чуваки... заканчиваем со всем с этим... снимаем с карты столько, сколько потребуется, и валим отсюда так далеко, как только можно... Кажись, меня атакует простуда или вирусняк какой-то...
Я выдал целый монолог негодования, искусно обличённый в разнообразные выражения, значения которых, в рамках собравшейся компании, знал только я. Можно сказать, что я использовал диалект для полнообъемного описания чувств своего крайнего расстройства. Правда и андроид лишь косо посмотрели на меня.
— Может, развяжем его и оставим здесь? — спросила Правда. — Жизнь его уже наказала... авансом, так сказать... — девушка пожала плечами.
— Неужели тебе не интересно узнать о том, что тут творилось? — спросил андроид, который вёл себя как маленький мальчик, ожидающий цирковое представление.
— Не особо... — Наша спутница отвернулась, чтобы мы не увидели того, как её лицо исказилось от омерзения и к мужчине, и к нам, и к событиям. — Мужики, честно, вообще ничего больше не хочу знать об этом месте... Я просто ненавижу этот город за все его грехи, которых здесь, возможно, даже слишком много.
— Что будем делать? — спрашиваю у механического друга, на лице которого странная смесь из понимания, разочарования, бесконечного любопытства и совершенного непонимания того, почему Правда так на все реагирует.
«Да, он обрёл свою душу, — подумал я, посмотрев на киборга. — ...да, он стал настоящим человеком в искусственном теле... Но он пока что не знает того, насколько сложно устроена система мышления и насколько хаотично образование причинно-следственных связей», — подумал я, посмотрев на друга.
День двести шестьдесят шестой.
В мясо простуженная Правда на руках андроида. На моих плечах по сумке. Мы идём в банк, чтобы снять денег, и на автовокзал, чтобы разжиться билетами до следующего человеческого оплота. Мы идём в тишине и перевариваем сказанное мужчиной, когда тот пришёл в сознание и вновь принялся отвечать на наши вопросы.
— ...что это за склады? — протянул тот, не совсем осознавая то, где он находится. — А-а-а... это наш небольшой токарно-слесарный заводик, — проговорил пленник. — В прошлом — наша основная торгово-промышленная площадка. Можно сказать, что тут работали все жители... С утра до вечера и с ночи до утра здесь обеспечивали себя самозанятостью. Я же уже говорил о том, что денег у нас, у жителей, практически не было, и люди задыхались от усталости и тотальной депрессии. — Мужчина запомнил наш разговор, потому что мы обеспечили его минимальной дозой фармы, необходимой для подавления ломки, пусть и обдолбали его до потери сознания. — Так что это — остатки прошлой жизни... разграбленные... вычищенные до основания... Ещё раньше был проект по реорганизации, но потом лаборатории выкупили территорию и организовался вот такой вот замечательный пустырь. Кстати, сюда принято не приходить, — сказал мужчина. — В этом месте чувство тоски и желание вернуть всё на те места, где всё и было, усиливается. Мгновенная апатия и тоска скручивают нутро и... даже вечный кайф, обусловленный постоянными таблетками, не помогает... не спасает...
— Ты думаешь, мы правильно поступили, отвязав его? — спрашивает мой друг. — Ведь... надо было сдать этого нарика в отделение! — Он не понимает логики нашего с Правдой решения.
— В этом нет смысла, — сказал я. — Мы чужие здесь и, как бы ни было паршиво, мы слишком слабы, чтобы повлиять хоть на что-нибудь. Посмотри, даже все вместе жители этого города не способны оказать влияние на обстановку.
— Какие же вы, люди, слабые и разобщенные, — произносит киборг, сканируя меня своим осуждающим взглядом.
— «Человечество» уже давно не про объединение... «Человечество» уже давно о том, как скрыться от окружающих в персональном пространстве, полном собственного упадничества, — произношу я и чувствую весь пафос сказанного, и от этого становится тошно, это вынуждает прибавить к вышесказанному. — «Человечество» — это о том, как прикидываться разумным существом, предполагая свое величие... — немного помолчав, проговариваю: — Как же я мерзок...
— Почему? — удивился андроид.
— Потому что даже это звучит с большим пафосом, чем предыдущее... и это мерзко, — отвечаю я, чувствуя себя куском дерьма.
День двести шестьдесят седьмой.
Мы совершили все те действия, что планировали совершить накануне. Наконец, мы устроились в автобусе на противоположном полюсе от водилы. Ехать предстояло двадцать три часа. Правду колбасило от сильнейшей простуды. У нашей спутницы был жар, вышибающий холодный пот из пор, тяжёлое дыхание из лёгких и редкие стоны, вызванные выкручивающимися от высокой температуры суставами. Мне и андроиду было страшно за нашу подругу. Нам было обидно в очередной раз быть бессильными. Мы даже предлагали взять для неё что-нибудь от простуды, и это при том, что мы понимали идиотизм нашего предложения.
— Вы совсем что ли... фанаты пить зелёнку?! — спросила она после нашего крайне дурацкого предложения.
— В смысле? — Киборг дернул головой из-за не знания или не понимания применения некоторых устойчивых выражений и идиом.
— Есть высказывание такое... — буркнула Правда и посмотрела на обретшего душу механического друга. — Если ранка в голове, надо пить зелёнку, — пропела она с издёвкой в хрипящем от простуды голосе.
— Не понял. — Наш друг ещё раз мотнул своей головой и уставился на меня в надежде на более детальное разъяснение.
— Не парься, — единственное, что я смог ответить. — Она имеет в виду, что мы несём чушь, а должны нести её... — ляпнул я и тут же пожалел об этом.
— Что?! — хихикнул пере-недочеловек. — Что ты сказал?! — Наш друг был бесконечно умён, будучи маленьким ребёнком. Он только начал познавать этот бескрайне унылый, по-Мариански бездонный и красивый мир.
— Не парься... — сказал я. — Просто не парься. — Я махнул рукой. — В сказанном, кроме дружеской усмешки, ничего нет. Так что не думай об этом слишком много.
В итоге, мы так и не купили никаких лекарств для Правды, понимая опасность такого решения, особенно в связи с тем, что всплыло об этом городе, как тело в мёртвом море. Так что, терпеть, единственноеЮ что ей оставалось... целых двадцать три часа дороги и ещё несколько часов, пока мы не найдём место для временного ночлега и аптеку. Думая об этом, я вернулся в город цветов и фруктов и вспомнил то количество пенициллина, которое поглотил мой организм.
«Хорошо, что органы не отказали», — подумал я, после чего достал из кармана билет и посмотрел на название следующего города...
День двести шестьдесят восьмой.
Правда потихоньку бредит во сне. Правда нашёптывает и хрипит страшные истории про наш невероятный мир. Правда даже не до конца понимает того, что с ней происходит. Правда изредка приоткрывает свои удивительные глаза, охватывает своим взглядом салон душного автобуса и, сказав что-то в стиле: «Да ну на хер!», вновь проваливается в состояние на грани с кошмаром, намазанным, как масло на хлебушек реальности и присыпанным сладким сахарком грёз, и не одухотворяющей реальностью.
— Как только окажемся в городе, нам надо найти больницу, — произношу я, обращаясь к механическому. — Сами, увы, мы не сможем помочь... Так что нам придётся снять ещё немного с карты и быстро искать халтурку.
— Ты намерен вернуть всё до единой йоты? — Мой друг внимательно смотрит на меня. — Ты уверен, что в этом есть смысл? — В его взгляде любопытство и взвешивание моих слов. Андроид ведет себя очень странно, из крайности в крайность. Его бросает от интеллектуального развития ребёнка с такими же эмоциями и таким же умением владеть собой до состояния мудрейшего старика, постигшего все тайны пустоты окружающей его и пустоты, которой тот наполнен.
— Да, — честно ответил я. — С самого начала я попросил Правду не использоваться эту карту и, поверь, если бы не её присутствие в нашей замечательной компании... — Андроид меня перебил.
— То и карточки не было бы, и использовать было бы нечего, и нам бы пришлось бы некоторое время пожить бомжами, — хихикнул мой друг. — Такое уже было. Через такое мы с тобой уже прошли... И, кстати, не факт, что были бы мы... Скорее всего, ты шёл бы один, с моей головой в мешке, как ты говорил, привязанном к поясу.
— Вот именно, — сказал я. — Мы бы не стали использовать средства... какие бы то ни было. Мы бы заработали и начали все с чистого листа, как бы тяжело это ни далось бы нам, — проговорил я и подумал: «Как-то слишком много «бы».
— Ты хочешь сказать, что так лучше? — спросил мой друг. — Вот лично я вообще не вижу смысла в таком подходе... Если есть возможность, почему бы её не использовать? — спросил андроид.
— Потому что, это не то, что можно или нужно использовать. Чтобы добиться чего-то, необходимо использовать только себя и свои силы. Тогда твой путь будет самодостаточным. Если же всё время просить о помощи... проще сразу заклеймить себя слабаком, — проговорил я и вновь выругал себя за пафос.
— Какая-то искажённая у тебя логика, — проговорил киборг. — Я этого не понимаю...
— Я тоже, — честно ответил я. — Но другой у меня нет... и вряд ли будет.
День двести шестьдесят девятый.
— Где деньги, грёбаный хиппи?! — Слышу разъяренный крик из динамика телефона моего кибернетического друга. — Я иду вам навстречу! Я помогаю вам в вашей сложной ситуации и вот, как вы мне отплачиваете?! — Голос полон ярости, негодования и обиды.
— Так... мы так и не въехали, — отвечает киборг. В его голосе ошеломление, непонимание и внезапное воспоминание того, о чём он забыл.
— В смысле? — Теперь непонимание звучит в трубке, но с прежней манерой, с прежним наездом и яростью в каждом звуке. — Вы живёте в моей квартире и отрицаете это?! Каковы наглецы!
— Нет, серьёзно! — Теперь возмущение появляется в голосе моего друга. — Вы можете узнать у консьержа, которому оставили ключи! Мы их так и не взяли и так и не въехали заново! Мы сейчас в автобусе, едем в совершенно другой город! — Андроид сдерживался, чтобы не перейти на подобие крика.
— Тише, —сказал я. — Правда только уснула... в смысле, нормально уснула... Ей нужен покой, учитывая тот факт, что больше, пока что, мы ни чем не в силах помочь, — прошипел я, отругав киборга, как ребёнка, погрозив пальцем. В этот же момент очеловеченного робота атаковал другой источник звука.
— Да?! Эм... Ладно... — Ярость быстро сменилась задумчивостью. — Но если ты меня обманываешь! Я тебя и твоих друзей найду и превращу в самое дерьмовое удобрение, которое только можно придумать! Ты всё понял?! Всё понял, нет?!
— Звоните консьержу, — холодно ответил мой друг и сбросил телефонный вызов. — М-да... не очень хорошо получилось, — сказал он и посмотрел на меня. — Вот как оно бывает... когда забываешь ставить пометки из-за всех этих ваших человеческих эмоций и чувств... — Меня удивляло то, как он перескакивает с одной интонации на другую. Мне до сих пор не верилось, что человекоподобная машина может так...Я до сих пор видел в своем друге бездушную компиляцию плат и конструкций, и от этого было стыдно.
— Да... мы, люди, такие... — проговорил я в ответ, прекрасно осознавая его чувства. — Нас очень легко сбить с мысли, подкидывая что-нибудь в топку нашего разума, который распыляется не столько на обдумывание, сколько на генерацию эмоций, связанных с мировоззрением, личным опытом и ещё чёрт знает чем шёлковыми красными ниточками... Мы тратим слишком много ресурсов на это... — последнее я сказал практически шёпотом. Последнее, сказанное мной, было практически откровением самому себе.
День двести семидесятый.
Ночь. Безоблачное небо. Разноцветные точки звёзд. Холодный воздух и запах табака, проникающий в салон автобуса со стороны водителя. Шуршание двигателя в абсолютной тишине. Стены одинаковых зданий по обе стороны со звёздным небом окон. Машины, припаркованные согласно разметке, точно и чётко. Совершенная чистота. Кажется, что пыль в этом месте не оседает вовсе.
Свет, испускаемый фарами общественного транспортного средства, отражается от витринных стекол. Манекены неподвижно стоят и пялятся на наш автомобиль, который нарушает здешнее спокойствие в желании попасть в своё депо и уснуть после проделанной работы.
Правда недавно проснулась и смотрит в окно. Её внешний вид не внушает доверия, и нам кажется, что мы уже не успеваем спасти её от внезапно вспыхнувшей болезни. Я смотрю на нашу спутницу и изучаю то, как она положила свой подбородок на краешек ладони. Я смотрю на то, как Правда удерживает свою голову, свои плечи и спину, доверив добрую половину своего тела небольшому клочку плоти чуть выше или чуть ниже запястья... тут как посмотреть.
— Эй... как ты? — спрашиваю я у нашей спутницы, которая без воодушевления сверлит витрины магазинов выполненные в стиле минимализма.
— Никак. — Чувствую приближение снежной королевы, что тянет за собой шлейф лютых морозов и ощущение последнего дня жизни на земле.
— Ты не можешь чувствовать себя «никак». Никак — это ничего не чувствовать вообще, а я вижу, что температура твоего тела тридцать восемь с половиной градусов и это далеко не стандарт для хорошего самочувствия, — с заумным видом замечает киборг, который больше заинтересован наблюдением за нами и за другими пассажирами нашего рейса.
— Отвали, — отмахивается Правда. — И если ты ещё раз попробуешь просканировать меня... даю слово, засыплю тебя либо сахаром, либо песком и разобью твою зарядку о твою голову. — Её зубы скрипят на нескольких словах. Девушка отворачивается и вновь принимается наблюдать пустые, размеренно нарезанные прямоугольниками дома, образующие районы и этот город, название которого пока что полностью соответствовало тому, которое было указано на наших билетах.
«Что-то мне подсказывает, — подумала Правда, — здесь будет очень нелегко», — она смахивает капельки холодного пота со лба и прикрывает свои глаза от лёгкого головокружения. Ещё через пару минут она проваливается в глухой сон, заставляя меня и киборга по прибытии в это место бегать в поисках помощи.
