Зонтик с божьими коровками

      Эмерсон проснулся утром как ни в чём не бывало. В голове крутились приятные воспоминания о вчерашнем вечере.       Он, скинув с себя пальто и толстовку и лёжа на кровати в одних штанах и с лицом, которое только и говорило «я вчера охуенно круто потусил с одним охуенно крутым чуваком», медленно прокручивал вчерашний вечер перед глазами, улыбаясь при этом так, будто ему насильно оттягивали уголки губ – но при этом, конечно, совершенно искренне.       Когда воспоминания дошли до того момента, когда парни катались на колесе обозрения, Эмерсон вдруг подумал: насколько Остен нервничал в тот момент? Судя по его словам, он жутко боялся колёс обозрения, а из-за Барретта ему пришлось... Нет, он сам отправился на этот аттракцион.       Тогда всё было красиво: и небо, и атмосфера некой предпраздничной суеты, и... Остен.       Эмерсон резко подскочил на месте. В голову пришли самые последние мысли, которые успели прийти ему в голову прежде, чем он провалился в сладкую после длительной прогулки полудрёму.       Он? Влюбился? В Остена?       Нет, нет, нет, нет! Этого не может быть! Эмерсон отказывается в это верить.       Ему нравятся девушки. Их ноги, лицо, грудь и... Фу, это мерзко, подумал Эмерсон. Мерзко то, что он обманывал сам себя. Однако мозг упорно не хотел признавать этой информации.       Барретт тяжело дышал, заламывая пальцы; его ладони вспотели, а голова начала чуть кружиться.       — Нет, это не так, — убеждал он сам себя в тишине комнаты. — Это не может быть правдой. Только не это, — звук собственного голоса должен был успокоить его, но на деле это мало чем помогало.       Эмерсон застонал от безнадёжности и повалился на кровать, накрывая лицо подушкой и невольно желая задохнуться.       И как такое чудесное утро могло за какие-то секунды испортиться так сильно?       Чёрт.       Порой, Эмерсон ненавидел свой мозг похуже себя самого.       Он не хотел в это верить. Но это уж больно смахивало на правду.

***

      Всю неделю Эмерсона очень сильно беспокоили мысли о его влюблённости в Остена.       Почему именно он? Почему именно сейчас?       Он не хотел быть таким. Не хотел оправдывать все те обидные слова, которые он, однако, успешно игнорировал и забывал. Неужели его обидчики говорили правду, будто видели его насквозь?       Жалкий твинк? Да, да, это про него.       Для Эмерсона это было чем-то вроде унижения в глазах собственного достоинства.       Где-то там маленький, забившийся в уголок головы Эмерсона кусочек адекватности понимал, что это правда, что ему действительно нравится Остен, но все остальное нутро кричало об обратном. Этого просто не может быть.       Неужели он таким образом подтверждает всё то, что ему безжалостно говорили в лицо в старшей школе?       Любить свой пол плохо. Он воспринимал однополые пары вне контекста себя, но если это относилось непосредственно к нему...       Он должен быть самым нормальным и самым гетеросексуальным гетеросексуалом, который только вообще может существовать.       Но ему нравится Остен.       Возможно, Эмерсон принял бы мысли об этом, если бы Остен нравился ему как друг. Но нет же, нужно было ему обязательно влюбиться.       А даже если это правда, если Эмерсон действительно влюбился в Остена, то ответит ли Остен взаимностью, если Барретт когда-нибудь тому расскажет?...       Но Эмерсон никогда никому об этом не расскажет. Потому что ему стыдно за свой непутёвый мозг и за сердце, которое теперь принадлежало не тому человеку. Он должен был влюбиться в какую-нибудь модель с тёмными волосами, большими губами, хорошей фигурой и огромной грудью, жениться на ней и уехать в большой мегаполис, где они бы купили квартиру, устроились на работу и завели семью. Всё! И никаких проблем!       Однако от одной лишь мысли о таком будущем его бросало в дрожь.       И когда это Эмерсон начал страшиться собственного будущего?       Наверно, с появлением этого парня с яркими волосами и широкой улыбкой.       Он даже забыл про свои обычные мысли, приходившие во время почти постоянного кризиса, его голова была забита другим.       Эмерсон постоянно отдёргивал себя от мыслей о том, чем же сейчас занят Остен. От него всю неделю ни звонка, ни сообщения, и Барретт стал понемногу ощущать тревогу не только из-за своих идиотских и неправильных мыслей, но и из-за Остена.       Всё ли у него хорошо? Чем он сейчас занят?       Барретт несколько раз порывался сам написать Остену, но, как только он открывал их диалог, то тут же закрывал его и убирал телефон куда подальше.       Эмерсон мотнул головой, пытаясь сосредоточиться на последней лекции сегодня.       Как он выглядел со стороны? То есть, не слишком глупо? Не слишком влюблённо? А если Остен каким-то образом заметил это в нём и сейчас попросту над ним смеялся?       Почему Эмерсону кажется, что все над ним смеются?       Ему на парту неожиданно кинули скомканную бумажку.       Эмерсон, опасливо посмотрев через плечо, увидел пару знакомых, которые кивнули на его безмолвный вопрос «Это вы кинули мне бумажку?». Облегчённо выдохнув, Эмерсон развернул листочек, и его глаза тут же невольно засияли. Он вновь повернулся к своим знакомым и кивнул со сдержанной улыбкой. Какой-то парень, вроде как Джек, показал большой палец вверх и быстро принял серьёзный вид, потому что миссис Купер соизволила обратить внимание на их перешёптывания.       Эмерсон почему-то предвкушал весёлый вечер завтра.

***

      Сегодняшняя вечеринка — билет в мир отвлечённых мыслей.       Эмерсон совершенно не был в ней заинтересован. Зато он был заинтересован в алкоголе.       Возможно, он бы мог заглядываться на развратно одетых сокурсниц в костюмах медсестричек, вампиров и всего прочего, но его внимание было приковано лишь к импровизированной барной стойке, где каждый наливал сам себе столько, сколько захочет. Эмерсон пользовался этим на всю катушку.       Не то чтобы он не мог напиться дома. Просто в этом месте, на этой дерьмовой вечеринке в честь Хэллоуина, Эмерсон мог пить сколько захочет и не чувствовать себя ещё более жалким и виноватым из-за того, что он стремительно и, что страшнее того, осознанно губит свою жизнь.       Он лениво смотрел на тела, дрыгающиеся под какую-то современную музыку, которую Барретт на дух не переносил, и быстро опрокинул в себя пару шотов. Пути назад уже нет.       Когда ему казалось, будто в толпе находится знакомая цветастая макушка или он слышит знакомый голос среди этого проклятого шума и клубных битов, то Эмерсон выпивал ещё, думая, что даже в таком месте вместе с алкоголем он не может отделаться от мыслей об Остене. И это бесило.       Бесило настолько, что уже через час Эмерсон прикладывался прямо губами к бутылке виски и пьяно смеялся, если какая-то девушка либо падала на танцполе, пытаясь прыгать на высоких шпильках, либо кидала кокетливые взгляды в его сторону.       Однако сейчас Эмерсон был влюблён лишь в Jack Daniels.       Бесило настолько, что уже через два часа он едва подавлял в себе желание выйти танцевать, обнимая стеклянную бутылку, в которой на дне весело, казалось, под этот дурацкий бит, плескался алкоголь. За это время он успел и скурить несколько сигарет.       В доме, где проходила вечеринка, стало неимоверно душно, поэтому Барретт расстегнул тёмно-фиолетовую рубашку на несколько пуговиц, ощущая, как холодный металл его украшений (в целом, это были различного рода подвески или деревянные бусы) соприкоснулись с горячей кожей, поправил высокую шляпу с несколькими красными перьями, больше смахивающую на цилиндр и уже сползшую на бок, и откинул чёрные взмокшие пряди волос со лба.       Эмерсон даже не удосужился спросить, кто устраивал вечеринку. Да ему это было и не важно: главное, что здесь было много алкоголя и толпа народу, каждый из коей так же хотел напиться, как и он.       В пьяном мозгу невольно проскользнула мысль, что все люди, собравшиеся в этом месте — жалкие. Вместо того, чтобы заняться чем-нибудь полезным, они прожигают своё время здесь, отравляя свой организм алкоголем и наркотиками, которые уж точно здесь присутствовали – стоило только поискать, чем Барретт заниматься не собирался.       Эмерсон неожиданно громко рассмеялся, сильнее сжимая пальцами бутылку. Несколько человек шарахнулись от него в сторону.       Ведь он и сам не лучше: сбегает от себя же, лишь бы не решать все поставленные и возникшие проблемы. Идиот.       «От себя не убежишь», — пропищал где-то внутри уже изрядно надоевший голос.       Эмерсон послал его и снова приложился к бутылке, в несколько глотков опустошая её до конца.       Он с идиотской полуулыбкой смотрел на беснующуюся толпу студентов, невольно кивая головой в такт какой-то новомодной песне, которую, если бы был в трезвом состоянии, тут же выключил, иногда пробегая глазами по всему первому этажу, куда только дотянется его расплывчатый взгляд.       Вон там на диване, к примеру, как это всегда бывает в таких местах, яростно целовалась какая-то пара, на танцполе нелепо махал руками и ногами какой-то кудрявый ботаник, который хотел почувствовать себя значимым хоть где-то, однако всем на него было наплевать, а мутный качок на другом конце импровизированной барной стойки пытался затащить в постель нескольких ветреных девиц, которые, казалось, специально увеличили вырез своего декольте.       Эмерсон хмыкнул. Ничтожные и жалкие.       В глаза иногда светили яркие цветные прожектора, которые освещали комнату, — Барретт невольно зажмурился, когда один из таких раздражающих лучей попал ему в лицо. Он громко чертыхнулся, совершенно никого не стесняясь.       Возможно, его присутствия здесь даже никто не заметил: что за невзрачный парень, который весь вечер просидел у бара? Никто не знает, кто он.       Даже Эмерсон не знает, кто он на самом деле.       Схватив со стола оставленную кем-то полупустую бутылку с джином, Эмерсон встал на ноги. Голова закружилась из-за выпитого алкоголя.       Эмерсон, прижимая к себе главное своё сокровище (на этот вечер), отправился на поиски туалета, так как ему прямо сейчас нужно было отлить.       Он неаккуратно перешагнул через несколько человек, которые в полумёртвом состоянии валялись на полу, задев чью-то голову носком ботинок. Упс. Но сейчас Эмерсону было совершенно плевать на них. В трезвом состоянии он, возможно, тоже бы наплевал на них, но сейчас алкоголь забрал у него чувство эмпатии.       Едва не перекувырнувшись через перила, ведущие на второй этаж дома и едва не навернувшись на самой лестнице, запутавшись в гирляндах и разбросанных тематических украшениях, сорванных со стен, под собственные невразумительные крики Эмерсон наконец добрался до второго этажа. Он заглянул в несколько комнат наугад, надеясь найти нужную.       И пару раз он, конечно же, открыл дверь не в самый подходящий момент для людей, которые находились за ней.       — О, — лишь глупо проговорил Эмерсон, наконец улавливая пьяным мозгом не совсем приличные звуки, — ну, удачи, — он захлопнул за собой дверь, глупо посмеиваясь. Видимо, тому качку всё-таки удалось развести кого-то на секс.       Эмерсон едва не споткнулся о неясный мусор на полу, остановился, прислонившись к стенке плечом, чтобы сделать несколько больших глотков джина, что приятно и уже привычно за этот вечер обжигал горло.       Спустя триллион попыток найти нужную дверь, Эмерсон наконец-таки нашёл туалет.       Противный ярко-жёлтый цвет плитки тут же ударил в расфокусированные глаза (кто вообще додумался сделать стену в туалете такого цвета?!), и парню пришлось зажмуриться.       Барретт посмотрел на себя в зеркало: размазанные красные тени, помутневший взгляд и спутанные волосы. На момент его захлестнула огромная волна ненависти, и ему даже захотелось разбить зеркало перед собой. Но вместо этого он снова приложился к бутылке.       Отставив алкоголь в сторону, Эмерсон потянулся к ширинке, как вдруг его плеча кто-то коснулся. Парень лениво развернулся. Его глаза тотчас округлились от удивления.       — Ты, блять, следишь за мной, что ли? — заплетающимся языком спросил Эмерсон, глядя на появившегося перед ним Остена самым недовольным взглядом, на который был только способен в таком состоянии.       — Мы просто оказались в одном месте в одно время, — пожал плечами Остен. Барретту показалось, что Найт был совершенно трезвым: чёткая речь, ясный взгляд.       Эмерсон бросил на парня короткий изучающий взгляд, а после отвернулся от Остена.       — Ты так и будешь здесь стоять? — Эмерсон, казалось, забыл, зачем вообще сюда пришёл. Он вновь приложился к бутылке.       — Давай уйдём отсюда? — тихо попросил Остен.       — Что ты сказал? — Эмерсон почувствовал, как ярость бешеной волной поднимается в нём.       — Пожалуйста, давай уйдём отсюда, — снова сказал Остен, уже более твёрдо смотря на Эмерсона.       — Ты серьёзно, блять, думаешь, что я пойду за тобой тут же, как только ты появишься и попросишь? — не в силах сдерживаться, крикнул Эмерсон. Остен испуганно сделал шаг назад. — Ты врываешься в мою жизнь, переворачиваешь всё с ног на голову, а потом исчезаешь на недели! Почему я должен идти за тобой? Блять, Остен, скажи, почему я должен вообще общаться с тобой? — отчаянно крикнул Барретт, медленно наступая на Остена. — А почему ты вообще со мной общаешься? Почему я влюбился в тебя?! — продолжал Эмерсон, не контролируя поток слов, что лились из его рта. Настала очередь Остена удивляться. — Разве тебе не противно? — Эмерсон указал на себя. — Блять, Остен, — внутри парня было ещё столько всего несказанного, что оно просто перемешалось в одну массу и сейчас вулканом извергнется наружу.       Из глаз Эмерсона невольно потекли слёзы. Всё то, что мучило его на протяжение месяца, оказалось оглашённым вслух и прямо в лицо тому, кому предназначалось, и от этого Эмерсону стало ещё хуже, чем было до того, как он пришёл на эту ебаную вечеринку.       — А теперь ты помолчи, — Остен решительно подошёл к Эмерсону, взял того за рубашку на груди, комкая её, но вместо того, чтобы ударить, аккуратно поцеловал.       Эмерсон, к счастью, успел отставить бутылку в сторону, иначе бы она точно выпала из рук. Но он даже не заметил этого, полностью сосредоточившись на моменте.       Остен, не почувствовав в ответ ничего, прижал Эмерсона к стенке около раковины, целуя уже более требовательно.       И Эмерсон, откинув все принципы, ответил на поцелуй.       Они целовались ещё с несколько минут, прижавшись друг к другу; руки Остена блуждали по телу Барретта, иногда забираясь под выправленную рубашку и дразня распалённую близостью, алкоголем и духотой кожу.       Неожиданно Остен прервал поцелуй, когда Эмерсон стал более настойчивым. Он прекрасно знал, к чему всё идёт.       — Нет, — тихо сказал Найт, на полшага отходя от Барретта. — Я не могу.       — Что не можешь? — хриплым голосом спросил Эмерсон. Остен заметил, как его зрачки расширились.       — Я не могу так с тобой поступить, — Остен сделал ещё несколько шагов назад.       — Блять, Остен! — снова воскликнул Барретт. Он схватился за бутылку, вновь делая большие глотки, а после, зло зыркнув на спрятавшего виноватый взгляд Остена, направился к выходу.       — Зачем так делать, если потом… — его речь оборвалась: Барретт чуть не навернулся на ровном месте. Бутылка со звоном разбилась. Координация больше не выполняла свои обязанности из-за огромного количества выпитого алкоголя.       К счастью, Эмерсон не столкнулся с полом: его вовремя поймал Остен. Найт притянул парня к себе, крепко держа в своих объятиях.       Эмерсон не сопротивлялся. Он лишь уставился в точку перед собой, его мысли окончательно спутались и перемешались.       — Думаю, тебя стоит отвезти домой, — заботливо проговорил Остен и, взвалив руку Эмерсона на свои плечи и придерживая его за талию, повёл к выходу, переступая через осколки бутылки и перетаскивая через них Барретта.

***

      Уже посадив их обоих в такси, Остен спросил у Эмерсона его адрес. Эмерсон в ответ пробормотал что-то неясное, однако Найт смог разобрать нужную ему информацию.       Такси медленно выехало на дорогу. Время давно перевалило за полночь, и лишь одинокие фонарные столбы мелькали в чуть запотевших окнах автомобиля; на их пути попадалось несколько редких машин, пункт назначения которых не был известен, пожалуй, никому, кроме тех, кто едет в этих самых машинах.       Остен задумчиво смотрел в окно, предварительно потерев его рукавом яркой ветровки, которая уже была слишком тонкой для погоды, что с каждым днём становилась всё холоднее и холоднее. Найт задумчиво кусал нижнюю губу, проводя пальцем по мягкому пальто Эмерсона, которое успел прихватить по пути.       Остен думал над всем, что сейчас произошло в туалете. Чёрт, он точно не был уверен в том, что Эмерсон говорил правду. В первые встречи он казался Остену неприступной стеной сарказма и мрачности. Неужели алкоголь смог так хорошо развязать ему язык?       А вспомнит ли Эмерсон на утро то, что говорил прямо в лицо Найту?       Остен хотел этого и надеялся на это, но одновременно и страшился того, что Эмерсон действительно вспомнит свои слова.       Остен ощутил, как голова Барретта резко упала ему на плечо — Эмерсон уснул, чуть приоткрыв рот. Найт лишь улыбнулся. Это было неудивительно.       Однако, когда машина остановилась у нужного дома, Остену пришлось мягким движением разбудить Эмерсона, иначе без помощи парня он бы его не дотащил даже до ступеней.       Эмерсон, чуть приоткрыв глаза, что-то промямлил, едва-едва переставляя ноги. От него сильно несло алкоголем и перегаром, поэтому Найт инстинктивно отвернулся.       Остен, покопавшись в карманах чужого пальто, которое было в спешке накинуто на Эмерсона на лестничной площадке, ключами открыл дверь и аккуратно втащил Барретта на порог.       — Так, — Остен быстро скинул ветровку, то же самое сделал с пальто Эмерсона и, вновь облокотив последнего о себя, потащил его к ближайшему дивану или кровати.       Первым, куда успел зайти Остен, была, как он понял, спальня Эмерсона: бесконечный бардак в виде разбросанной одежды, нескольких кружек на полу, валяющихся в дальнем углу принадлежностей для рисования; какой-то вещевой монстр вываливался из шкафа, а около него, на мольберте, стоял холст, почти чистый, неисписанный.       Остен, облегчённо выдохнув, скинул Эмерсона с себя на кровать, уронив того лицом в постель. Эмерсону же было совершенно наплевать: он снова уснул, на этот раз тихо похрапывая. Остен ещё раз оглядел Барретта, легонько улыбнулся и решительно перевернул его на спину, стягивая шляпу, которая чудом осталась на голове («Возможно, Эмерсон посадил её на клей» — промелькнуло в голове Найта), рубашку и обувь, после заботливо укрывая его одеялом и подкладывая под голову подушку.       Остен, последний раз глянув на Эмерсона, невесомым движением смахнул чёрные пряди с лица и вышел из комнаты, думая о том, что же будет утром.

***

      Хорошее утро с первых минут было обречено на провал.       Эмерсон разлепил глаза и первым, что он почувствовал, были адская головная боль и тошнота, что комом подкатывала к горлу.       На момент Барретт ослеп: из окна, которое не было задёрнуто, как обычно, плотными шторами, лил на удивление яркий солнечный свет.       — Бля-ять, — простонал Эмерсон и потёр глаза. Он сел и открыл веки, стараясь привыкнуть к свету. Спустя несколько секунд он понял, что был без рубашки. Парень испуганно осмотрелся по сторонам.       Так, это его квартира. Но как он здесь оказался? Кто его привёл? И кто раздел? Эмерсон искренне надеялся, что не натворил каких-то неясных дел за прошедшую ночь.       И только когда он стремительно быстро побежал в туалет, чтобы через секунду склониться над унитазом в сильных спазмах, он понял, что идти на ту вечеринку было ошибкой.       — Блять, — сегодня он знал, видимо, только одно слово.       Эмерсон устало прикрыл слезившиеся глаза, опершись спиной о кафель и пытаясь размеренно дышать.       — Ебанутый придурок, — ругался он сам на себя.       Он ещё несколько раз склонился к унитазу, когда вновь ощутил неприятный ком в горле.       Выблевав всю вчерашнюю еду и алкоголь, Эмерсон едва ли не ползком направился в душ, постоянно меняя температуру воды, чтобы прочистить мозги. Иногда ему это помогало.       Обмотав голову первым попавшимся полотенцем и натянув штаны, Эмерсон вышел из ванной спустя полчаса, более-менее свежий, но всё ещё потрёпанный прошедшей ночью. Прежде чем выйти, он покопался в аптечке и, к своему счастью, нашёл обезболивающее.       Ему срочно нужен был кофе.       Однако до кухни он так и не дошёл: Эмерсон остановился в гостиной, с самым удивлённым лицом смотря на спящего на диване Остена.       Барретт так бы и остался стоять на месте с открытым ртом, если бы Остен, будто почувствовав его ошеломлённый взгляд на себе, не приоткрыл глаза и не потянулся, сонно улыбаясь.       Невольно Эмерсон подумал, что Остен похож сейчас на сонного котёнка, которого приятно было бы обнимать.       Фу, фу, Эмерсон, в тебе это говорит дурацкая и совершенно тебе не нужная влюблённость, откинь эти мысли подальше.       Где-то в груди парня больно заныло.       — Доброе утро, — чуть хриплым голосом поприветствовал его Остен.       — Доброе... — находясь в состоянии лёгкого шока, ответил Эмерсон. — Это ты привёз меня сюда?       — Да, — кивнул Найт. — А ты ничего не помнишь? — с какой-то едва заметной надеждой спросил он.       — Я не помню ничего после того, как выпил половину бутылки «Jack Daniels», — устало вздохнул Эмерсон. — Ох, чёрт, я, пожалуй, пойду оденусь, — спохватился Барретт и быстро проскользнул в свою комнату.       Натянув растянутую чёрно-фиолетовую кофту с полосатыми длинными рукавами и сменив джинсы на более домашние штаны, Эмерсон чуть подсушил волосы полотенцем и только после вышел обратно к Остену.       Тот сидел на краю дивана и что-то разглядывал под ногами с самым задумчивым видом, будто увидел королевство лилипутов под диваном.       — Будешь кофе? — Эмерсон неловко почесал влажный затылок, остановившись перед Остеном. Найт поднял взгляд, смотря на Барретта изучающе, а после улыбнулся и кивнул.       — Буду. Где у тебя ванная?       — Иди прямо по коридору, а потом налево.       Остен снова кивнул и вышел.       Барретт достал из кармана домашних штанов таблетки и набрал воду прямо из-под крана, запивая обезболивающее.       Эмерсон, засучив рукава, принялся готовить кофе. Вообще он действительно любил лично готовить кофе, когда на это было достаточно времени, но обычно он пил быстрорастворимый.       Помешивая закипающую субстанцию, Эмерсон на миг испугался: убрал ли он в ванной после себя? Скорее всего, да, иначе бы Остен уже вышел оттуда. Барретт облегчённо выдохнул.       Поставив полные чашки крепкого чёрного кофе на небольшой кухонный стол, Эмерсон сел на стул в ожидании Найта, размышляя над своим ужасным решением и над прошедшей ночью.       Неужели это Остен притащил его сюда? Если так (а так, вероятно, и было), то чувство стыда и вины уже разъедало внутренности парня, заставляя того неприятно морщиться. Почему Остен так часто вытаскивает его из каких-либо неприятностей? Уже почти зажившие синяки на лице и теле отдались неприятной пульсацией, напоминая о себе и о прошлом подобном случае.       Как Остен вообще оказался на той вечеринке? Первой же мыслью по этому поводу у Эмерсона было слово «слежка». А как ещё? Не поставил же Найт жучок на одежду Барретта, правильно?       Но, если рассудить логически, то зачем Остену следить за ним? Будто у него других дел нет, кроме как оберегать асоциальную задницу Эмерсона от разных невзгод.       И зачем Эмерсон столько выпил вчера? А судя по тому, как ему сегодня утром было ужасно и плохо, выпил он достаточно, куда больше, чем половину бутылки виски.       Одно из многих несчастий Эмерсона было то, что он совершенно не помнил, что происходило на вечеринке или в баре, если он напивался в стельку. Иногда память приходила к нему вместе со стыдом, и Эмерсон уже сто миллионов раз клялся себе, что больше не будет так много пить, но каждая попытка проваливалась неудачей. К его радости, его нечасто звали на различного рода тусовки и вечеринки, поэтому он просто пил в одиночестве, не выставляясь в глазах людей конченым придурком.       Эмерсон искренне жалел о том, что напился вчера, и мысленно извинялся перед людьми, перед которыми выставил себя идиотом во всей красе. Хотя он надеялся, что не сделал ничего выходящего за рамки.       — Плохое утро? — Остен подошёл к столу.       — Не то слово, — тихо выдохнул Эмерсон, оставляя свои мысли. Он медленно помешивал кофе, подперев голову рукой.       — У тебя есть сливки и сахар? — спросил Найт, оглядывая столешницу в поисках нужного.       — Да, конечно, — чуть растерянно кивнул Барретт и встал из-за стола. Он открыл холодильник, доставая нужную коробку, а после поставил перед Остеном и сахарницу. Остен кивнул и принялся добавлять это всё в кофе.       Глаза Эмерсон округлились, когда он увидел, как Остен без зазрения совести налил чуть ли не половину сливок и с самым довольным лицом насыпал три ложки сахара.       Возможно, Эмерсон утрировал, но это было слишком много.       — Ты чего? — со смехом спросил Остен, разглядывая удивлённое лицо Барретта.       — Ничего. Просто не привык видеть, чтобы кто-то так насиловал кофе.       — Чёрт, нет, — Найт снова рассмеялся. — Я просто не люблю особо крепкий.       Эмерсон кивнул, принимая эту информацию.       Они сидели в молчании: Эмерсон отпивал кофе, а Остен перемешивал сливки и сахар, отчего ложка стучала по стенкам, создавая ещё более напряжённую тишину.       — Слушай, это... Ты привёз меня домой? — наконец нарушил молчание Эмерсон, неловко потирая шею. Остен молча кивнул, отпивая свой кофе и тут же улыбаясь от наслаждения.       — Спасибо, — улыбнулся Барретт.       — Не за что, — Найт ответил тем же.       — Как ты узнал адрес?       — Ты сам его сказал.       — О. Значит, я не потерял умение говорить в ту ночь, — промямлил Эмерсон, опуская взгляд. С одной стороны, это было хорошо, ведь он смог сообщить свой адрес Остену; с другой — плохо, потому что он мог наговорить либо много гадостей, либо много бреда.       — Зато ты потерял умение ходить, — весело фыркнул Остен. — Я еле дотащил тебя!       — Извини, — виновато улыбнулся Эмерсон. — Как ты вообще оказался на той вечеринке?       Казалось, этот вопрос волновал его больше всего.       Остен сначала отпил кофе и только потом ответил:       — Может, мы болтаемся в одних кругах, — Найт пожал плечами. — Я работаю с отцом твоего сокурсника, который устроил эту вечеринку. Естественно, я и с ним знаком, он иногда захаживает к нам в студию. Не знаю, зачем он меня пригласил.       «Возможно, чтобы спасти меня» — подумалось Эмерсону.       «Фу, Эмерсон, чёртов эгоист, — сказал внутренний голос. — Думаешь, Остену самому не хотелось расслабиться? А тут появился ты, и ему пришлось из чистой жалости довезти тебя до дома».       Эмерсон крепко сжал челюсть. Он надеялся, что это было неправдой.       — Повезло, что я оказался там, — добродушно сказал Остен.       У Эмерсона внутри полегчало.       После короткого молчания Остен, задумчиво пожевав губу, спросил:       — Так ты совершенно ничего не помнишь? Эмерсон задумался.       — Я помню, как сидел за стойкой и пялился на людей. Какая-то мымра строила мне глазки, — он фыркнул с усмешкой. — Дальше уже нет. А что-то было?       — Нет, — тут же ответил Найт. — Не было. Я просто нашёл тебя на втором этаже, пока искал туалет, — быстро соврал он. Остен не знал, что будет, если он расскажет правду. Вдруг Эмерсон испугается? Оттолкнёт Остена за то, что он сделал? Барретт наверняка видел в нём только друга, а его пьяный бред был действительно не более чем пьяным бредом.       — Это хорошо, — облегчённо улыбнулся Эмерсон, отпивая уже чуть поостывший кофе.       Барретт задумчиво уставился прямо на лицо Остена, держа чашку с бодрящим напитком на уровне носа, придерживая её одновременно за ручку и пальцами с другой стороны. Ему в голову пришла мысль, наличие которой, Найт, кажется, считал с его лица.       — Что? — с по-детски смущённой улыбкой спросил Остен.       — Можно я тебя напишу?       Слова вылетели прежде, чем парень успел подумать про их смысл. Что он вообще несёт? Никогда ещё похмелье так не действовало на него.       — Извини, я... — тут же принялся бормотать Эмерсон. — Я не хотел, и…       — Можно, — мягко перебил его Остен.       — Мне просто показалось, что ты хорошо подошёл бы для главного героя моей выпускной работы, — Барретт, чтобы заткнуть свой непутёвый рот, быстро отпил ещё кофе.       — Интересно посмотреть, что из этого выйдет, — улыбнулся Остен. Он сделал последний глоток, чуть причмокивая из-за приятного ему вкуса, а после встал с места. Эмерсон последовал его примеру, тоже допивая свой кофе.       — Что ж, — Эмерсон повёл Остена в свою комнату. Он быстрыми движениями сгрёб весь мусор, одежду и прочий беспорядок к другой стороне кровати, где его было не особо видно, и посмотрел на вошедшего Остена взглядом «мол, смотри, я просто мастер быстрой уборки».       Остен обошёл комнату, не заглядывая туда, куда Эмерсон сгрёб весь мусор, за что получил благодарный взгляд от последнего.       Больше внимания Найт уделил рабочему столу Барретта, задумчиво перелистывая страницы, рассматривая какие-то книги, которые лежали в одном творческом беспорядки с пастелью, акриловыми красками и прочими вещами.       — Ох, точно, — Эмерсон, засунув кисть за ухо, подошёл к Найту, страдальческим взглядом смотря на недописанные конспекты, которые Остен внимательно читал. — Мне нужно доделать их.       — То есть десять страниц на одну маленькую тему со всеми подробностями и высказываниями ты называешь «не доделал»?       — Именно, — кивнул Эмерсон.       — Ты не можешь делать всё идеально. Людям свойственно ошибаться. Ты не должен исписывать… всё свое время, если это просто конспект, — негодующе сказал Найт.       — Это не идеально, Остен. Мне нужно сделать всё правильно, — с ноткой горечи ответил Эмерсон, а после вернулся обратно к мольберту. — И не важно, сколько времени у меня это займёт.       – Важно. Всё важно. В первую очередь сам человек и его самочувствие.       — Это в последнюю очередь. Не думаю, что когда-то людям не было не наплевать на моих чувства и эмоции, — как-то слишком спокойно проговорил Барретт. — Всё играются с чувствами друг друга. Такой уж современный мир.       — Я бы никогда не стал играться с чужими чувствами, — сказал Остен, рассматривая в руках какую-то статуэтку. — Если человек мне нравится, то я прямо скажу ему об этом. Конечно, когда настанет нужный момент.       — Радует, что в этом мире хоть кто-то ставит честность и открытость на первое место, — задумчиво ответил Эмерсон. — У меня всё не так, — пояснил Барретт на вопросительный взгляд Остена. — Со мной никогда не были открытыми. Ну, кроме Ремингтона и Себастьяна. Всю жизнь мне всучивали что-то особо важное, — последние два слова парень проговорил с большим сарказмом, — всю жизнь врали насчёт важных вещей и получился... Я. Меня никогда не считали за кого-то важного. Может быть, поэтому я и сам с собой не считаюсь, — вновь пожал плечами Эмерсон.       — Каждый важен, — серьёзный проговорил Остен. — Не бывает бесполезных людей. У тебя ещё есть время, чтобы исправить то, что у тебя в голове. Чёрт, я... — Найт прикусил губу, — у меня в голове столько мыслей, и я очень злюсь на людей, которые так с тобой поступали, и мне очень жаль, что я не могу ничего сделать.       — Не парься на этот счёт, ладно? Я уже как-то привык, — с простой полуулыбкой Эмерсон взглянул на Остена, едва оставаясь на месте: хотелось просто кинуться к парню на шею и расплакаться. Видимо, это было для Эмерсона больной темой, о которой не знал даже он сам, и сейчас слова Остена попали точно в цель, пробивая корпус льда тонким лезвием меча.       — Но спасибо, — искренне проговорил Эмерсон       — Я могу повторять тебе это всегда, — в свою очередь ответил Найт. Эмерсон, подарив ему ещё один благодарный взгляд, вернулся к мольберту.       — Ты же не против, если мы будем здесь? — спросил Барретт, переводя тему и устанавливая мольберт напротив Остена, который уже успел удобно устроиться на кровати. — Здесь мне комфортнее.       — Да, хорошо, — в свою очередь ответил Остен.       — Извини, что это всё так неожиданно... Во мне просто проснулось резкое желание писать, — Эмерсон собрал ещё слегка влажные волосы в хвостик, взял простой карандаш, чтобы сделать первые наброски.       — Всё нормально, Эмс, — улыбнулся Найт.       — Тебе, наверное, тоже плохо после прошедшей... Стоп, как ты меня назвал? — Барретт в удивлении повернулся к Остену.       — Эмс, — улыбка парня стала ещё шире. — И нет, я не пью алкоголь.       — Это приятно, — честно ответил Эмерсон, казалось, он даже почувствовал, как его щеки загорелись несильным румянцем. — А алкоголь почему не пьёшь?       — Это испортит мне жизнь. Я слишком быстро ко всему привыкаю, — пояснил парень. Эмерсон вскинул брови, поворачиваясь обратно к мольберту.       В таком темпе прошло около полутора часов: парни общались, перекидывались дружескими шутками и узнавали что-то новое друг о друге.       — Как ты относишься к театру и балету? — неожиданно спросил Эмерсон, заправив выпавшую и теперь мешавшуюся прядь волос за ухо и делая пару мазков тонкой кистью, начиная с ярких, цветных глаз парня напротив.       — Иногда хочется посмотреть, но я не вижу в этом особого смысла, — ответил Остен, разглядывая Эмерсона. Он него веяло чем-то домашним, подумал он.       — Почему?       — А где ты видишь смысл, когда по сцене скачет парень в лосинах?       — Ну да, тебе только мультики подавай, — со смешком фыркнул Барретт.       — Ага. Люблю мультфильмы DreamWorks. Иногда там гораздо больше смысла, чем в балете.       Эмерсон и забыл, как приятно находиться в обществе Остена. Иногда он даже думал, что это была не влюблённость, а просто сильная дружеская симпатия. Но так ему всего лишь казалось. Где-то глубоко в душе он точно знал, что просто так от этого всего не отделается.       Эти мысли приводили его в панику, поэтому он старался как можно быстрее засунуть их в самый дальний угол сознания, чтобы хоть на время забыть об этой тревоге.       Иногда Эмерсон смотрел на Остена чуть дольше, чем мог себе позволить. Иногда он в открытую пялился. Иногда он едва сдерживался, чтобы не присесть на край кровати и просто быть рядом с парнем. Или убрать цветную прядь со лба. Или просто почувствовать тепло его рук. Эмерсону нужно было хоть что-то, но он сдерживался, потому что сейчас самоконтроль — это лучший его друг. И, чёрт, казалось, что и этот друг скоро уйдёт.       Нужно сосредоточиться на картине. Всё. Только картина. Ничего лишнего.       К слову, дело с написанием проходило хорошо: Эмерсон за всеми этими довольно-таки познавательными разговорами успел начертить контур головы и лица простым карандашом, а после нанести первый слой краски, даря уже показанному цвета, таким образом изобразив половину лица. Но он знал, что работы ещё очень много.       Остен иногда менял своё положение на кровати: то он сядет по-турецки, то подберёт ноги под себя, то вообще ляжет головой вниз, свесив её с края кровати. Хотя, Барретту совсем не важно было, как сидит парень — ему важно было его лицо.       Прекрасное, очаровательное лицо. Эмерсон помотал головой из стороны в стороны.       «Дружеская симпатия. Дружеская симпатия» — мысленно повторил он несколько раз.       В компании Остена Эмерсон чувствовал себя легко и спокойно. Так он себя не чувствовал даже с одногруппниками, с которыми проучился уже достаточное количество времени в одном университете.       — Эмс, ты в курсе, что у тебя около носа голубая краска? — со смешком выдал Остен, вновь лёжа вниз головой.       — О, я думал, что в Австралии всё наоборот, — с ухмылкой выдал Барретт. Его новое милое прозвище приятно ударяло по ушам, отчего настроение у парня поднималось.       Собственно, это утро больше не казалось таким уж ужасным. Боль в голове почти сошла на нет, тошноты тоже не чувствовалось, лишь ощущения вины, стыда, ненависти к себе и чего-то тёплого были внутри парня.       Остен рассмеялся, резко садясь на кровати, а после вставая на ноги. Он подошёл к Эмерсону и большим пальцем вытер голубую краску около крыла носа, улыбаясь.       Эмерсон задержал взгляд на лице Найта, разглядывая и будто запоминая. Внутри шевельнулось что-то беспокойное, но одновременно крайне, до теплоты приятное.       — Вот, — Остен показал на мазок краски на своём пальце, отвлекая Барретта от его крайне интересного занятия.       – Ага, — Эмерсон тут же отвернулся к картине, беря кисточку из-за уха и делая пару ярко-жёлтых мазков.       — Что тут будет нарисовано? — Остен отошёл к кровати, внимательно разглядывая картину.       — Как закончу, — покажу, — загадочно сказал Эмерсон, не разворачиваясь к парню.       — Уже с нетерпением жду.

***

      Эмерсон был в панике всю последующую неделю. То есть, конечно, он всегда был в панике и тревоге, но в этот раз гораздо сильнее и больше, чем обычно.       Каждый вечер он смотрел на ещё не до конца прописанное лицо Остена на его картине и каждый раз понимал, что действительно влюбился в этого странного паренька с цветными волосами.       Это раздражало. Бесило. Делало больно. Ненависть каждый раз накатывала на него, словно цунами, смывая всё подчистую.       Даже если бы он хотел быть Остену кем-то больше, чем просто другом (а Эмерсон хотел!), то Барретт просто не достоин его. Не достоин его доброты, заботы, любви, которой, в принципе, никогда не будет. Эмерсон бы просто не смог быть ему лучшим парнем, который любит и защищает, отдаваясь по полной дорогому человеку и даря что-то взамен на его любовь. Но Эмерсон грёбаный эгоистичный мизантроп, который не способен любить. К тому же, любить человека своего пола — это плохо.       Это глубоко поселилось в его голове ещё в школьные времена, когда старшие мальчики или просто задиры постоянно сравнивали его с твинками, говорили, что такие не достойны существовать и всё прочее, прочее, прочее. Почему-то именно это Эмерсон запомнил на всю жизнь и, возможно, он готов был измениться для Остена, изменить собственное мышление, но разве у него был повод? Зачем ему делать то, что не нужно другому человеку? Эмерсон очень сильно ненавидел себя за свои чувства.       Он бы хотел просто вырезать себе сердце и утопить его на морском дне, заковав в сундук с цепями.       Чёрт, как же мерзко от самого себя.       Барретт будто покрыт липкой густой тёмно-зелёной жижей клейма твинка, что противно стекала с него.       Может, Эмерсон просто боялся принять тот факт, что влюбился в парня.       Может, Эмерсон просто не хотел знать, что его чувства не взаимны.       А, может, Эмерсон просто не должен жить. Он очень сильно запутался в себе.       Эмерсон буквально не ел, просто забывая о таком важной составляющей человеческой жизни. Иногда ему самому казалось, будто он даже не моргал.       В университете на него всем всё так же было наплевать, преподаватели были такими же противными, а ночные самокопания превратились в длительные размышления об их взаимоотношениях с Остеном.       Эмерсон, сам того не понимая, пытался найти в действиях парня что-то, что намекало бы на симпатию, будто утешая своё впервые влюбившееся мальчишеское сердце.       Всё это невероятно давило вместе с тем фактом, что его день рождения стремительно быстро приближался — ровно так же, как приближалась и сессия. Чёрт.       Воспоминания с вечеринки медленно, но верно приходили в его голову, стуча в черепушку, напоминая о не самой приятной ночи и о том, что же он тогда творил.       К его же счастью, на той вечеринке он не показал себя как «Я заядлый тусовщик, я всё тут знаю и могу пить, сколько захочу» и даже как-то поблагодарил себя прошлого за то, что не полез в таком ужасном состоянии на танцпол, иначе разгрома дома было бы не избежать. Однако дальше этого его воспоминания к нему не вернулись.       Казалось, Эмерсон смотрел на время в телефоне только тогда, когда Остен отправлял милые сообщения по типу «Спокойной ночи :з» и «Доброе утро», которые приходили либо в шесть утра, либо в одиннадцать вечера. Эмерсон сделал вывод, что Найт грёбаный трудоголик, если действительно работает по такому графику.       Барретт по-настоящему удивился, когда получил от Остена первое сообщение, ведь после каждой их встречи он неожиданно пропадал на не известное никому, даже, возможно, и самому Найту время, а потом так же неожиданно появлялся.       Поначалу это настораживало Эмерсона, однако после он отвечал на его сообщения, пялясь в экран и улыбаясь, как дурак, а иногда даже специально ожидая сообщения от парня. Эмерсон даже как-то отметил, что у него скоро лицо от улыбки треснет.       На середине второй недели этих односложных переписок Эмерсон не выдержал. Он решил: либо он расскажет сегодня, либо никогда. И пусть будь что будет, а Барретт уже чертовски устал от всех этих дурацких мыслей.       Разъяснить всё сейчас.       Эмерсон, честно говоря, боялся потерять Остена. Даже пусть они и оставались друзьями, Барретт не хотел, чтобы Остен уходил из его жизни, но... Может, Найт поймёт его и даст ответы на некоторые вопросы?       Эмерсон мельком бросил взгляд на вновь застывшую в процессе картину, обматывая шарф вокруг шеи.       Он спешил, уже на ходу вспоминая цифру нужного дома. Он спешил, потому что боялся, что его уверенность и решительность пропадут и он никогда не расскажет никому о своих чувствах.       Эмерсон сделал несколько рваных вдохов и выдохов. Его сердце бешено забилось в груди, а ноги на несколько секунд онемели. Он чертовски волновался и ощущал, как уверенность в собственных действиях стремительно растворяется в страхе и волнении.       Наконец он постучал в дверь.       Перед ним предстал Остен: с влажными разноцветными волосами, которые лежали не так аккуратно, как обычно, в чуть мятом сиреневом свитере и серых домашних штанах, а также в красных носках с рисунком пиццы. Видимо, он недавно вернулся домой и только-только вышел из душа.       — Оу, — Найт неловко почесал затылок.       — Привет, — язык Эмерсона онемел от овладевшим им страха. — Извини, что... Что не предупредил и... — он тяжело сглотнул, пока еле отсортированные мысли снова путались в голове. Барретт ещё никогда не чувствовал себя настолько жалким и решительным одновременно, — и... Мне просто нужно с тобой поговорить. Надеюсь, ты... Ты не будешь против, если я сейчас зайду, — последнее предложение Эмерсон быстро проговорил на одном дыхании.       — Да. Да, конечно, — Остен внимательно смотрел на Эмерсона; его цветная отросшая чёлка упала ему на лоб, чуть прикрывая глаза.       Остен отошёл в сторону, давая проход парню, а после закрыл за ним дверь.       Эмерсон сел на диван в гостиной. На тот самый диван, на котором он лежал полумёртвый после того, как Найт спас его.       Чёрт, та серая дорожная сумка всё так же стояла на месте. В глубине души Эмерсон надеялся, что Найт действительно так долго разбирает свои вещи.       — О чём ты хотел поговорить? — Остен сел рядом с Эмерсоном, пока последний складывал пальто на спинку дивана и отряхивал волосы из-за мелкого дождя на улице.       — Я... — дыхание Эмерсона неожиданно сбилось. Он резко схватился за подлокотник, впившись пальцами в обшивку, и чёрт, кажется, не мог пошевелиться. Его будто сковали холодными цепями, пристегнули к месту; он даже слова сказать не может. Паршиво.       — Эмерсон, — Остен быстро сообразил, что произошло. Он подсел ближе к Барретту, стараясь привлечь его внимание к себе. — Эмс, посмотри на меня, — Найт взял свободную руку Эмерсона в свою, еле отцепив её от ткани чужих штанов. Эмерсон помотал головой из стороны в сторону, будто говоря, что просто физически не может выполнить просьбу парня. Он громко сглотнул, прерывисто и громко дыша.       — Всё хорошо, слышишь? — Остен принялся успокаивающе поглаживать тыльную сторону кисти Эмерсона. — Успокойся. Никакой опасности нет. Здесь только ты и я.       Эмерсону на миг показалось, будто он умрёт прямо сейчас. Страх с каждой секундой давил всё сильнее, в ушах появился тихий звон, а паника возрастала каждый раз с новой силой, даже когда Барретт думал, что он прошла; тревога внутри била в колокола и запускала сигнальные огни.       — Эмс, всё хорошо, — Остен всё это время продолжал бормотать что-то тихое и успокаивающее, беря руку Эмерсона в обе свои. — Расслабься. Дай свою руку, — мягко попросил Найт, протягивая ладонь.       На этот раз Эмерсон постарался выполнить просьбу парня: он сделал максимально глубокий вдох, беря панику под небольшой контроль, и сумел-таки отцепить руку от подлокотника.       — Молодец. Видишь, всё хорошо, — искренне улыбнулся Остен, аккуратно сжимая обе руки Барретта в своих. — Я могу тебя обнять?       Эмерсон краем глаза посмотрел на Остена, а после едва заметно кивнул; его тело всё так же не могло двигаться, а мысли лихорадочным галопом прыгали в голове. Остен приобнял Эмерсона за плечи, мягко сжимая их.       Эмерсон почувствовал чужое тепло и чуть расслабился, прикусывая губу.       Барретт не знал, сколько они так просидели, возможно, около часа. Однако только спустя это время Эмерсон смог полностью успокоиться и устало прикрыть глаза, облокотившись о спинку дивана. Остен всё также обнимал его за плечи.       Эмерсон думал, за какие заслуги в жизни он заполучил Остена. А ещё он думал, что чертовски сильно ненавидит панические атаки. Он ловил их пару раз за всю учёбу в университете, когда находился в большой толпе или же не был готов к паре, но такой сильной у него никогда не было... Может, действительно не стоит говорить?       — Если ты не хочешь об этом говорить, то мы можем просто посмотреть фильм или... — будто прочитав мысли Эмерсона (снова), сказал Остен, отлипая от парня.       — Нет, — Эмерсон сильно прикусил щеку со внутренней стороны, чтобы не дать опять подступающей панике контролировать его тело, — мне очень важно это сказать. Потому что я устал это хранить в себе. Вместе со всеми остальными мыслями… держать это в себе просто невыносимо, — с расстановкой проговорил Барретт. — Я не знаю, как ты отнесёшься к этому, но... — Эмерсон набрал в грудь побольше воздуха. — Ты мне нравишься. Кажется, я даже влюблён в тебя, — Барретт мысленно дал себе пощёчину. Чёрт, молодец, Эмерсон, награда за самое идиотское признание в любви достаётся тебе.       — Я знаю.       Эмерсон резко развернулся в сторону Остена.       — То есть? — севшим голосом переспросил Эмерсон. Это совершенно не то, что он ожидал услышать. — Неужели это так было заметно?       «Блять, Эмерсон, ты идиот!»       — Нет, — с какой-то лёгкой полуулыбкой помотал головой Остен. — Ты сам мне об этом и сказал.       Сердце парня ухнуло в пятки.       — Как? Когда?...       Дыхание спёрлось. Язык просто не хотел двигаться.       — На вечеринке. Тогда, когда я нашёл тебя. Я думал, что ты был настолько пьян, что не понимал, что говоришь, но сейчас... Эмс, это взаимно, и я надеюсь…       Всё-таки в ту ночь он творил какую-то хрень, которую так и не смог вспомнить. Эмерсон молниеносно встал с места, отходя от чуть испуганного Остена, оставшегося на диване, и хватаясь за волосы, сильно оттягивая их.       — Извини, я... Я не хотел этого говорить, это, наверное, просто вырвалось и... Черт, Остен, извини ещё раз, я такой идиот. Чувствую себя неловко. Я пойму, если ты захочешь перестать общаться и... — Эмерсон перебил Найта, но после длинных и бессвязных извинений резко остановил поток слов.       — Что ты сказал?       — Это взаимно, Эмс, — Остен улыбнулся.       — Не разыгрывай меня, Остен, — серьёзно сказал Эмерсон, разворачиваясь к парню. В горле стоял ком. — Не нужно так шутить, правда.       — Я и не шучу, — Остен тоже встал с дивана, близко подходя к Эмерсону. — Я бы не стал шутить с такими вещами, ты же знаешь.       Эмерсон готов был завыть ото всей этой ситуации. А что ещё ему оставалось делать? Барретт развернулся на пятках, ещё больнее хватая себя за волосы и пытаясь более адекватно оценить ситуацию.       То есть, прямо сейчас вы хотите сказать, что Остен чёртов Найт, самый яркий и лучший человек в мире, влюблён в такого жалкого придурка, как Эмерсон Барретт? Вызывайте неотложку, скорее всего, у вас жар и галлюцинации.       — Блять, — себе под нос сказал Барретт.       — Эмс, — Остен аккуратно обхватил запястье Барретта, тем самым убирая его руки с головы. Найт слегка потянул Эмерсона на себя, аккуратно переплетая их пальцы. По телу Эмерсона прошлось непонятное, но приятное тепло.       — Я долго сомневался насчёт твоих слов, — тихо начал Остен, смотря на парня снизу вверх. — И, чёрт, я был готов лично у тебя спросить, потому что мне важно было знать, взаимны ли мои чувства. А тут приходишь ты и... — улыбнулся Найт, не договаривая, мол, сам поймёшь, о чём я.       — Но это не может быть правдой, — сдавленно прошептал Эмерсон. Внутри него словно что-то сломалось.       Остен неожиданно привстал на носочки и оставил короткий поцелуй на чужих губах. Эмерсон замер. Его тело окоченело.       — Ты... — он неверующе посмотрел на Остена широко распахнутыми глазами.       — Я, — довольный собой ответил Остен.       Они смотрели друг на друга целую вечность. Стояли чуть ли не посреди гостиной и смотрели друг другу в глаза, их пальцы были переплетены, а дыхание невольно сбилось. Эмерсон до сих пор не мог поверить в то, что только что случилось.       — Нет, — Барретт сделал быстрый шаг назад, разъединяя их руки, как бы приятно это не было. — Это неправильно.       — Что неправильно? — спросил Остен. Он схватился за свою руку, которой держал ладонь Эмерсона, будто ту обожгло. — Что тебя влечёт к своему полу? Или то, что я поцеловал тебя? — спокойно спрашивал Остен. — Я боялся тебе сказать, но тогда на вечеринке я тоже тебя поцеловал, и ты мне ответил. Но ты не вспомнил этого, — выдохнул парень.       Эмерсон сильно прикусил костяшки руки, отворачиваясь, чтобы Остен не увидел ненужных слёз.       Слишком много. Слишком много информации за эти несколько часов. Эмерсон просто не мог всё это принять.       — Нет ничего такого в том, что тебе нравятся парни, — сказал Остен, но близко подходить к Эмерсону не решался. — Я понимаю, как трудно это бывает — принять себя. Какое-то время я тоже не мог понять, что я вообще такое. Мне помогли с этим. И ровно так же я хочу помочь тебе, Эмс, — с ноткой заботы в голове сказал Найт.       Эмерсон тихо всхлипнул. Он не знал причину своих слёз: то ли это радость, то ли облегчение, то ли стресс или страх, или просто всё вместе выходило наружу.       Остен, помолчав ещё с несколько секунд, наконец подошёл к Барретту, кладя руку на плечо.       — Я могу тебя обнять? — снова спросил Остен.       Эмерсон кивнул.       Найт улыбнулся, взял Эмерсона за руку, разворачивая к себе, потянул к дивану, и только потом, мягко сев, крепко обнял Эмерсона, обхватывая его спину руками и сцепляя пальцы в замок.       Барретт вновь почувствовал это тепло, которое приятными волнами растекалось по телу. Его страх понемногу начал отступать, и он обнял Остена в ответ, совершенно не веря в происходящее.       В голове летал целый ураган мыслей и эмоций, а парень даже не знал, что сейчас важнее всего. Поэтому, откинув все тревожные мысли, Барретт просто наслаждался моментом, незаметно вздыхая запах абрикосового шампуня влажных волос Найта.       — Эмс, — прошептал Остен. — Не думай, ладно? Кажется, я слышу твои мысли, — хихикнул он. Эмерсон издал в ответ нервный смешок. — Делай то, что хочешь, а не то, что нужно.       И Эмерсон будет так делать. По крайней мере, сегодня — точно. Он слишком устал контролировать себя, анализировать и расписывать свои действия. Почему же он не может хотя бы сейчас насладиться моментом?       Слёзы перестали душить, а спокойствие начало заполнять тело, даря некое умиротворение.       Парни сами не заметили, как оказались лёжа на диване: всё также обнимающие друг друга. прим. автора: охх, плачу, Lumen — Дыши       Эмерсон уткнулся в изгиб шеи Остена, пряча покрасневшее в смущении и от слёз лицо; Остен широко улыбался, медленно водя пальцем по спине Эмерсона.       Они будто одно целое, будто две разорванные половинки, что вдруг соединились.       Казалось, Эмерсон чувствовал себя счастливым.       А, к слову, это чувство он не испытывал… никогда.       Время уже доходило до позднего вечера, когда Эмерсон наконец пошевельнулся: у него затекла рука. Он лёг немного в другую позу, из-за чего Остену пришлось расцепить руки на спине парня и самому лечь на спину, прижимаясь боком к парню, но перед этим он потянулся к лампе на комоде около дивана, включая её; в комнате стало уж слишком темно.       Эмерсон был окрылён этим новым чувством. Неужели всё действительно происходит на самом деле? Это точно не сон?       На губах парня растянулась дурацкая влюблённая улыбка. Уютную тишину между ними разбавляло только тиканье часов в соседней комнате.       — У тебя восхитительные глаза, — сказал Эмерсон, который уже с несколько минут безотрывно смотрел на Остена. — Будто два космоса.       — У тебя восхитительная улыбка, — Остен едва дотронулся большим пальцем до чужих губ.       Барретт в смущении улыбнулся.       Эмерсон, не сдержавшись, скользнул рукой по внутренней стороне предплечья Найта, задирая рукав. Он взял ладонь Остена в свою, изучая.       Своей рукой он провёл линию от кончика среднего пальца до конца ладони, внимательно разглядывая линию жизни и ещё множество других мелких. Остен тихо засмеялся.       — Щекотно, — сказал Остен.       Эмерсон слабо улыбнулся, продолжая своё «исследование». Он большим пальцем дотронулся до запястья там, где особо видны вены, и спустился вниз, мягко поглаживая.       — Это... — Барретт вздёрнул удивлённо брови.       — Да, — Найт с сожалением посмотрел на едва заметные белесые полосы на предплечье. — Я говорил, что у меня были проблемы с самоопределением и это... Их последствия, — Остен спрятал взгляд.       — Я рад, что ты смог справиться с этим, — искренне сказал Эмерсон, водя пальцем по множеству коротких белых полосочек на запястье. Если он не вгляделся бы, то никогда и не заметил их.       — Мне помогли. Опять же, — Остен печально усмехнулся. — Тот парень из России, помнишь?       Эмерсон кивнул.       — Я несколько лет жил в России. Мне показалось, что там хорошо. Обстоятельства вынуждали уехать. Поэтому нам с ним пришлось расстаться. К отношениям на расстоянии никто из нас не был готов, — тихо сказал Найт. — Он помог мне понять, кто я есть на самом деле. И я благодарен ему за это. Но это, — Остен слабо кивнул на своё запястье, которое всё ещё было в руках Эмерсона, — клеймо. Жуткое напоминание того, какое отвращение я испытывал к себе. Каким охренительно тупым придурком был, — Остен весело хмыкнул. — Это чертовски страшно — знать, что у тебя на запястье много порезов, которые каждый может заметить. Но ещё страшнее то, что люди замечали их и ничего не делали. Страшно скрывать это, потому что приходится постоянно придумывать новые способы того, как спрятать это, а после ещё и делать вид, что с тобой всё хорошо. Это отвратительно, — проговорил Остен, резко выдохнув в конце фразы.       Эмерсон переплёл их пальцы, обдумывая сказанное Остеном. Честно, Барретт бы никогда и не подумал, что когда-то Остен причинял себе боль, потому что... Чёрт, Остен просто не мог. Но он это делал.       И почему-то Эмерсон гордился им. Ему было жаль, что он ничего не может сделать, хоть это и было несколько лет назад. Эмерсон просто физически ощущал, что должен как-то помочь.       Эмерсону понадобится время, чтобы уложить эту информацию в голове. Он ободряюще сжал руку Найта.       — Скучаешь по нему? — шёпотом спросил Эмерсон.       — Даже очень. Не хватает его присутствия, — Найт улыбнулся каким-то своим воспоминаниям.       Изо рта Эмерсона едва не вырвалось «Могу ли я попробовать помочь забыть его?», но он тут же прикусил язык. Он бы звучал как эгоист, а ведь Барретт даже не знал, кем теперь приходится Остену! Дружбой тут даже и не пахнет, однако насчёт отношений никто и не заикался. Эмерсон отмёл эти мысли подальше, не желая сейчас задумываться об этом.       — Я хочу, чтобы ты дышал для меня, Эмс, — вдруг проговорил Остен. — Я готов в сотый раз по кругу повторять тебе это, слышишь? Дыши. Я не хочу больше... — он не договорил. Эмерсону подумалось, что Остену было трудно говорить такие вещи, говорить о таких вещах.       — Только если ради тебя, – одними губами, едва слышимо сказал Эмерсон.       — Возможно, иногда я ничего не слышу. Не слышу мира, не слышу окружающих. Но я хочу слышать тебя. Слышать, как ты дышишь.       — Ты дорог мне, Эмс, — очень тихо сказал Найт. Однако Барретт его услышал. — Если звезды зажигают, значит — это кому-нибудь нужно? — приглушённо сказал Остен на ломанном русском, слишком быстро переводя тему и воспользовавшись чуть неловким молчанием парня, — значит — кто-то хочет, чтобы они были?¹       — Что это?       — Он любил одного русского поэта. Часто читал вслух его стихи, я даже выучил пару строк, — чуть смущённо сказал Остен. — Вырвалось. Мне просто показалось, будто эти строчки про нас.       — Нас?       — Именно.       Внутри парня появилось приятное ощущение чего-то светлого, что немало его удивило. И пошло оно всё далеко и надолго — он хотел чаще испытывать это.

***

прим. автора: вот тут точно стоит включить песню Луи Томлинсона — Perfect Now и слушать её до определённого момента. Чёрт, она так идеально сюда вписывается       На улице бродил неожиданно появившийся туман: он обволакивал улицы, расстилаясь по дорогам, снижая видимость для прохожих и водителей. Никто не знал, почему в начале ноября вдруг объявился туман, однако этому никто сильно-то не удивлялся. Многие в действительности хотели бы снега, и утренний дымчатый туман вряд ли исполнит их желания.       Они уснули прямо так: на маленьком узком диване, крепко обнимая друг друга. Это произошло незаметно для них обоих: парни лишь перешёптывались, шутили и разговаривали на какие-то отвлечённые темы, привыкая к друг другу. Во сне Эмерсону пришлось положить ноги на подлокотник, а Остен по-собственнически закинул на его бедро свою ногу, обнимая двумя руками и спрятав лицо где-то на груди парня.       Эмерсон широко улыбнулся сквозь сон. Он не знал точно, что ему снится, но ощущалось что-то приятное. И в этот раз Барретт смог выспаться. Возможно, он даже получил дозу серотонина до конца года.       Великолепное утро.       Он разлепил глаза и тут сонно улыбнулся, глядя на свернувшегося рядом Остена. Честно, ему было до жути неудобно лежать так, но парню нравилось ощущать чужое тепло под боком, чувствовать руки у себя на талии и горячее дыхание, щекочущее кожу. И, блять, кажется, он действительно был счастлив сейчас.       Вроде бы, больше ничего не нужно было. А что ещё нужно, если под боком спит важный для тебя человек, а у тебя прекрасное настроение?       Эмерсон хотел задержаться бы так на вечность. А лучше — на две. Теперь, кажется, он понимал тех, кто плохо вставал с кровати по утрам.       Он пролежал в тишине собственных мыслей около пятнадцати минут, пытаясь не разбудить Остена и наконец-таки уложить всё в своей мало чего понимающей голове. Лишних раздумий и идей совершенно не было, — только приятная жгучая радость внутри, от которой улыбка расползалась на лице. Но нужно было вставать, — сегодня всё-таки будний день и Эмерсону нужно было спешить домой, чтобы потом отправиться в университет. Благо, его организм привык рано вставать (на наручных часах показывало полседьмого утра), а, значит, Эмерсон везде успевал. С этими мыслями Барретт находился в объятиях спящего Остена ещё дополнительные пять минут и только потом, с сожалением выпутавшись из чужих рук, направился на поиски ванной. Барретт успел заметить, что Остен чуть нахмурился, когда перестал ощущать тепло рядом, но не проснулся.       Хотя Эмерсон надеялся, что Остен проснётся до его ухода. Не хотелось сбегать от него, как в дешёвых драм-фильмах, когда после весёлой ночи один из любовников, «случайно нацепив на себя чужую одежду», поспешно выбегает из комнаты с одной ногой в штанине.       Эмерсон быстро заварил себе крепкий кофе и сел за стол, обхватив горячую кружку с напитком двумя руками и прикрывая глаза.       Здесь всё пахло Остеном. Эмерсон не заметил этого в прошлый раз. А, может, теперь он просто знает, как пахнет Остен.       Замечательное утро. Эмерсон хотел бы, чтобы так начинался каждый день.       Но у каждого из них есть обязанности: у Эмерсона — учёба, у Остена — работа. Конечно, они могли видеться на выходных или гулять в будние вечера вместе, но... Можно ли считать те слова Остена, которые были сказаны вчерашним вечером, официальным началом их отношений?       — Мне просто показалось, будто эти строчки про нас.       — Нас?       — Именно.       А если нет? Если Остен сболтнул лишнего и сейчас, когда проснётся, скажет, что жалеет об этом? Если он просто ищет в Эмерсоне замену кого-то другого?       Барретта передёрнуло. Нет, Остен точно не мог так сделать...       Или мог?       Ведь он с таким трепетом и радостью вспоминал и рассказывал о том парне из России, так почему бы Эмерсону не стать ему заменой? Заполнить ту пустоту внутри Найта, который оставил этот болезненный для него разрыв?       Сомнительные мысли быстро осели в мозгу Эмерсона, не желая оттуда вылезать.       Эмерсон тоже повёл себя как эгоист. Пришёл к Остену без приглашения и предупреждения, рассказал о своих чувствах, однако, что же, если Остен не готов к новым отношениям? Может, душой он всё ещё рядом с тем неизвестным Барретту парнем?       Эмерсона не должно волновать это сейчас. Его должно волновать, что же Остен предпочитает на завтрак, потому что Эмерсон хотел сделать приятно парню и не спалить банальную яичницу. Но Барретт лишь крепко сжал чашку с кофе, не обращая на то, что она горячая, и остался на месте, буравя взглядом точку перед собой.       Даже если это не так, если все домыслы неверны, то сможет ли Эмерсон помочь Остену? Поддержать? Любить с той же отдачей, что и Найт? Что, если у Барретта ничего не выйдет и он сломает такого прекрасного человека так, как сломал и себя?       Барретт не хотел висеть на шее Остена обузой, так почему ему казалось, что именно ею он и являлся? Может быть, Остен просто слишком культурный, чтобы сказать Эмерсону «нет», а сейчас его игра зашла слишком далеко?       Эмерсона начало слабо потряхивать, и он сильно прикусил губу.       Мозг вновь отказывался верить в происходящее. Отвращение с новой силой всплыло наверх, заставляя Эмерсона зло кусать губы. Когда же он будет в согласии с собственным разумом?       Это неправильно. Они не должны были спать на одном диване. Эмерсону должно быть мерзко от этой мысли, но в голову приходили только тепло и уют, и поэтому он себя ненавидел.       — Хей, — на плечи легки чужие руки, — доброе утро.       Эмерсон испуганно развернулся к Остену, смотря на него большими глазами, будто прямо на парня нёсся огромный метеорит.       — Ты чего? Что-то случилось? — обеспокоенно спросил Остен, заметив выражение лица Эмерсона.       — Я не знаю, — едва выдавил Барретт, пустым взглядом смотря в пол. Остен, взлохматив и без того торчком стоящие волосы, обнял сидящего Эмерсона со спины. Эмерсон скинул руки.       — Скажи правду, — хриплым голосом попросил Барретт, — зачем ты это делаешь?       — Что делаю? — озадаченно переспросил Найт, выпрямляясь и заглядывая цветными глазами прямо в глаза Эмерсона.       — Всё это, — его голос дрогнул. — Зачем тебе врать? Тебе весело от этого? — Эмерсон дал себе мысленно такую затрещину, что аж (так же мысленно) глаза и зубы повыпадали.       Какой бред он несёт? Это инстинкт самосохранения так орёт внутри него или его рот, по правде, может произносить такие хуёвые слова?       — Эмерсон, — твёрдо сказал Остен и грозно, насколько он мог таком домашнем виде, посмотрел на Барретта. — Я тебе говорил, что твои чувства взаимны. Я влюблён в тебя. Нет, не так. Я, блять, люблю тебя, слышишь? Я не знаю, как это произошло, но я люблю тебя, и мне незачем тебе врать, — было видно, что смешанные эмоции бушевали внутри парня, но Остен старался сдержать их, сохраняя самое добродушное выражение лица.       — Так не должно быть! — воскликнул в ответ Эмерсон, сильно ошарашенный таким открытым признанием. Парень закрыл рот, снова открыл, закрыл, будто рыба без воды, в шоке смотря на Остена.       Казалось, что ещё ему нужно было, чтобы поверить Остену? Но страх, этот противный, скользкий страх, который засел настолько глубоко в душе и сознании Эмерсона, что оттуда его уже не вытащить даже с корнем, вновь нашёптывал страшные и неутешные вещи.       Страх быть непринятым. Страх быть не таким, как все. Бояться выделяться из толпы. Бояться провала.       О, да это же полный букет. Поздравляю, Эмерсон, ты вырастил целую клумбу.       — Почему? — как-то слишком отчаянно воскликнул Остен.       — Это просто неправильно! Всё идёт против природы!       — Ты должен сам определять, кто ты! В человеке главное не ориентация, а то, что у него внутри! — принялся убеждать Найт.       Эмерсону казалось, будто они находятся в большом поле, а вокруг — ночь, ночная пелена, а метель воет, больно ударяя по лицу морозными кнутами, ноги тонут в метровых сугробах, в ушах свистит ветер, и поэтому им приходится очень громко кричать, чтобы услышать друг друга.       — Это не так! Нет! Замолчи! — Барретт готов был расплакаться.       Возможно, Эмерсон мог бы сказать что-то другое. Возможно, за всю сознательную жизнь Эмерсон бы научился бы хоть чуточку думать и обдумывать свои мысли прежде, чем озвучить их.       — Иди нахуй, Остен. Ты не прав, — вырвалось у Эмерсона. Он в ужасе зажал рот рукой.       Метель стихла. Стихла так же резко, как и началась. Нет больше снега, завывающего ветра, только гробовая тишина и Остен, стоящий напротив, на щеке которого блеснула слеза.       И ведь Эмерсон не мог пошевелиться. Он просто застыл в этих сугробах страха и своих личных идиотских предрассудков, смотря, как лично губит свою жизнь.       Эмерсон тяжело дышал и всё так же зажимал рот рукой, не веря в то, что сказал сейчас. Блять, какой же он придурок. Сердце остановилось на момент, когда он увидел нечто блестящее на щеках застывшего статуей Остена — слёзы. Слёзы, причиной которых стал Эмерсон.       Эмерсон сделал резкий шаг вперёд к Остену, но тут же отступил назад и, вытерев холодную дорожку с собственного лица, быстро схватил с дивана в гостиной своё пальто и хлопнул за собой входной дверью, ни разу не взглянув на Остена.       В университет тем утром он так и не пошёл.

***

прим. автора: Совергон — Под парусом Arctic Monkeys — 505 просто да, слушайте Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник Пройдёт, зайдёт и вновь покинет дом. Об всех ушедших грезит конопляник С широким месяцем под голубым прудом².       Как и всю оставшуюся неделю. У него просто не было сил вставать по утрам, переставлять ноги и открывать рот, чтобы произносить хоть какие-то слова.       Как же он ненавидел себя. Ненавидел себя куда больше, чем обычно. Сверх нормы. Чёрт, Эмерсон ненавидел себя настолько сильно, что это чувство просто прожигало изнутри, разъедало кислотой, заставляло биться о стенку головой, иногда вылезая наружу тихими всхлипами в подушку по ночам.       Эмерсону было совершенно наплевать на то, что скажут в университете на его отсутствие. Совершенно плевать на то, что сессия неумолимо приближалась, а он даже пальцем не пошевелил, чтобы начать готовиться к ней. Пусть горит огнём, он слишком заебался, чтобы бессмысленно существовать дальше.       Конечно, было неприятно смотреть, как собственная жизнь катится ко всем чертям, но именно это Эмерсон и делал. Конечно, он мог что-нибудь предпринять, взять себя в руки, но у него просто не было мотивации.       Хотя у Эмерсона никогда особо не было мотивации; главной его целью в жизни всегда было просто выжить, а после уехать в какую-нибудь глушь, где до него не доберётся ни один человек.       Сейчас эти планы полетели крахом. Потому что Эмерсону не хотелось куда-либо уезжать. Ему хотелось простых объятий и кофе в обществе важного для него человека.       Который больше его не хочет видеть.       И как Остен вообще мог полюбить это?       Эмерсон так думал. Предполагал.       Он не видел Остена с тех самых пор, как позорно сбежал тем несчастным утром, когда произнёс те ужасные слова вслух, разорвав на куски все их устоявшиеся отношения. Ну, это было логично.       Эмерсон много раз прокручивал в голове сценарий их взаимоотношений: дождь, беседка, побег, ночная крыша, парк развлечений, вечеринка, которую он не помнил, то утро, когда Эмерсон писал Остена, милые сообщения, что были прочитаны и перечитаны уже кучу раз, совместная ночь и... К горлу всегда подбирался ком, когда Барретт вспоминал об этом.       А с чего всё началось? С грёбаного зонтика с божьими коровками.       И эти глаза на полубелом холсте постоянно будто бы с насмешкой смотрели на Эмерсона, говоря: «Ну смотри, что же ты сделал со своей жизнью?»       Он больше не стеснялся этой искры, той искры, из-за которой его раньше бросало в дрожь. Неужели ему нужно было окончательно испортить свою жизнь, чтобы принять себя? Чтобы не смотреть в зеркало и не думать о том, какое же отвращение он испытывал к себе?       Возможно, он и не ненавидел себя больше за то, кем являлся. Хотя нет, ненавидел. Масло в огонь подливала ненависть за то, что он лично угробил свои только начавшиеся отношения. Это разные вещи.       Раньше мысль о том, что он должен обмануть чьи-то ожидания, приносила облегчение, ведь именно по такому принципу он жил чуть ли не всю сознательную жизнь. Сейчас эта мысль вертелась в голове, словно нож, принося сильную боль и разрезая мозг на множество маленьких частей. Он не хотел больше так. Но его настоящее «Я» так глубоко забилось в зону комфорта, что попросту не хотело оттуда выходить.       Может, Эмерсону стоит поверить, чтобы получить шанс начать с самого начала? Хотя о какой вере могла идти речь, если Эмерсон не был уверен даже в том, что проснётся утром…       Честно, он и не хотел просыпаться. Каждое утро он думал, зачем же он открыл глаза сегодня, думал, что лучше умереть, чем жить в таком бескрайнем океане жестокой ненависти и стыда за своё существование.       Эмерсон в действительности мог сколько угодно ходить по краю и даже заступать за его полосу. Болтаться на грани, потому что прямо сейчас он мог напиться и быть сбитым насмерть, а мог взять себя в руки и пережить это… Хотя, такое не переживешь. Барретт будет до конца жизни ненавидеть себя за эту дурацкую, необдуманную фразу. Он, по правде, хотел ответить иначе; его мозг уже на автомате придумал грубый ответ как защитную реакцию и… Всё. Он не выбирал себе эту судьбу. Он просто всегда хотел плавать под счастливым парусом. Не срослось.       В какой-то момент, бессмысленно валяясь на кровати, Эмерсон вдруг осознал, что больше ни за что в жизни не хочет видеть свою выпускную картину. Была мысль даже выкинуть её ко всем чертям, но он... Он просто не мог это сделать. Блять.       Было в этой картине что-то знакомое. Родное. Тёплое. Это всё равно что идти по улице и столкнуться с человеком, который на некий момент покажется тебе знакомым. После ты будешь искать его в толпе глазами и думать, где же ты его видел.       В этой картине было что-то живое, что-то радостно-трепещущееся и яркое, там была частичка Остена, которую Эмерсону удалось так хорошо передать. Пожалуй, повод для небольшой гордости. Может быть, Эмерсон не такая уж и бездарность.       Глядя на неё, Барретт ощущал смятение, боль и радость одновременно. Будто яркие волны плескались в белом океане простоты, разукрашивая его и давая повод задуматься.       Остановись и подожди секунду, ну же, осознай своё никчёмное существование, пойми уже, что ничего не добьёшься в жизни и ничего не оставишь после себя. Хватит надеяться и ждать! Ты либо тонешь, либо плывёшь! Всё в твоих руках: поднимись с асфальта, собери себя по частям, слепи нового человека — более крепкого, выносливого и сильного, поставь перед ним цели, достигай их!       Он снова понял, что ему придётся ждать долго, чтобы снова взять перо меж пальцев, взять кисточку и начать писать. Заново. Потому что эта картина больше не смотрится так, как раньше. Что-то едва заметное изменилось, и Эмерсон не мог понять, что именно. Ему придётся перерисовать всё заново, потому что у него больше не было Остена, а Остен стал его вдохновением. И это раздражало. Эмерсон не любил зависеть от кого-либо. Но недавно он понял, что каждый от кого-нибудь да зависит.       Может быть, Эмерсон мог писать, писать чудесные картины, рассказывать с их помощью свои домыслы и взгляды, но… Ведь его никто всё равно не услышит. Люди порой слепы и глухи.       У него совершенно не было желания жить. Желания даже существовать. Он не мог взять себя в руки, потому что его не было.       И здесь, в этой разбавленной дымом надоевшей глазу квартире Эмерсон отлично прожигал свою жизнь, совершенно точно никак не функционируя.       Листать ленту в соцсетях, свернуться калачиком под одеялом и забыть про завтраки, обеды и ужины – обычный распорядок Барретта вот уже вторую неделю. У него не было сил даже моргать, поэтому он часто засыпал на несколько беспокойных часов и снова возвращался в реальность.       Возможно, в одном редкостном сне, который он видел совсем недавно, он видел свой причал через замочную скважину, видел свой конец, который по ощущениями будто должен наступить уж слишком скоро. И Барретт понимал, именно чего будет причал. Иссякнет его душа, любая эмоция, и серое тело останется привидением в этом мире.       На момент Эмерсону показалось, что он сошёл с ума, что страх и радость смешались воедино, что он просто бредит и сейчас находится в какой-нибудь закрытой психиатрической лечебнице на далёком от цивилизации острове. И его жизни, его знакомств, эмоций и даже мыслей никогда не было — всё это просто игры разума. Ха, больной мозг совершенно слетел с катушек.       Но каждое утро он просыпался и это, скорее, было похоже на грёбаный день сурка. Потому что он заперт тут среди собственных мыслей, закапывая себя под землю.       В какой-то день Эмерсону показалось, что он слишком много слушает тишину и разлагается, медленно, но верно разлагается, как умершее тело в холодной пелене земли.       И как бы он не кричал, его туман, застилавший его жизненный путь, не станет радужней, преграды не станут легче. Да и если бы он кричал, его бы всё равно никто не услышал: Эмерсон содрал горло в кровь, пока давился собственными мыслями и слезами.       Середина приключения — это самое прекрасное, что может быть на жизненном пути человека. Эмерсону же казалось, что он давно летит в пропасть и его линия вот-вот должна была закончится.       Та часть жизни, которую люди называют «самый расцвет сил», на самом деле полон боли, страданий и ошибок, полон разочарований и новых глубоких шрамов. Никаких глупых мюзиклов в разноцветных костюмах. Больше на похороны во всём чёрном похоже.       И Эмерсону было чертовски плохо. Он даже не знал, что можно с собой сделать, чтобы унять эту раздирающую его по швам боль.       Мысли об Остене, может быть, немного смягчали положение. Барретт часто вспоминал их первую встречу, то, каким странным показались Эмерсону цветные волосы и задорная улыбка, то, как Остен резко откликался в сторону сигарет. Эмерсон хрипло рассмеялся: он уже успел скурить два блока сигарет (благо, он всегда брал несколько штук заранее), его старая пепельница была полностью испачкана в золе, а запах дыма, который впитался во всё вокруг, стал уже привычным. Иногда Эмерсон думал (желал), что задохнётся в этой перегарной духоте.       Особенно Барретту нравилось вспоминать их вечер в парке развлечений: смех, шутки, дружеские подколы, сладости, которые они успели попробовать, тысяча каруселей и атмосфера праздника, которая дарила хорошее чувство потерянности в этом мире, расслабляя и отправляя в другой мир, где на несколько часов можно было забыть о проблемах и заботах. И с Эмерсоном это случилось.       Перед глазами часто всплывала улыбка в глубоких цветных глазах Найта. Эмерсон невольно начинал улыбаться, а после ощущал слёзы в уголках глаз.       И если вы думаете, что Эмерсон не пробовал писать или звонить Остену, то подумайте ещё раз. Он отправил тысячу сообщений и оставил миллион голосовых на автоответчике, но ни на что из всего этого Остен не ответил. И это всё за неделю.       Эмерсон много говорил в этих сообщениях. Скорее всего, Остен поэтому и не отвечал — там было слишком много воды, думал Барретт, но продолжал говорить и писать. Говорить и писать множество извинений, говорить и писать о том, как он сожалеет и просит дать ему ещё шанс, о том, как ему плохо и как он скучает.       Да, это всё были слова Эмерсона.       На вторую неделю телефон Остена стал недоступен. Точнее, женский голос в телефоне постоянно повторял, что «Этот абонент вне зоны действия сети» или «Данного номера не существует». Чаще всего было второе, поэтому Эмерсон сделал выводы, что Найт сменил номер. И, блять, как же плохо ему стало от мысли о том, что Остен мог сделать это из-за него. Что ему надоело получать эти глупые и бессмысленные сообщения.       В тех голосовых сообщениях, которые хранились на автоответчике Остена, Эмерсон много рассуждал. Рассуждал на тему того, что же на самом деле есть любовь. Ему казалось, что эта тема для них обоих — больная точка, как те, на которые так любят давить врачи при осмотре. Барретт давил на неё вполне осознанно.       Ведь, если так посудить, то чувство влюблённости — это лишь несколько химических реакций организма, которые затем укрепляются, превращаясь в любовь. Так почему нельзя просто заменить эти реакции на что-нибудь более полезное? Сколько было ужасных и опасных случаев, на совершение которых сподвигла любовь! Взять, как бы то не было банально, Ромео и Джульетту: подростки, которые влюбились и хотели сбежать, а в итоге в конце умерли. И нет никакого хэппи-энда. Порой любовь даже разрушила жизни. Эмерсону убедился в этом на своём опыте.       Но без этого чувства люди бы не знали, что такое ласка и забота, не умели бы сочувствовать и переживать другим, не помогали бы близким, не были бы услышанными. Любовь даёт людям что-то, что каждый понимает по-своему, каждый по-своему ощущает и воспринимает, чему-то учит. Эмерсона она научила только тому, что не стоит ни к кому привязываться.       Но он уже попался в эту ловушку.       Он много думал о тех заживших порезах на запястье Остена. Если бы Эмерсон не знал об этом, то поступил бы с собой так же. И, возможно, довёл бы дело до конца.       Однако, когда он задумывался над этим, то всё внутри сжималось в один тугой комок, а к горлу подкатывала тошнота. Внутри него всё сумашедше громко кричало, а какое-то неясное чувство всегда останавливало его. Будто так он осквернит те воспоминания об Остене, которые у него остались. Будто окончательно сведёт на нет то, что дал ему Найт. А Остен дал ему многое: небольшую крупицу надежды на себя.       И, возможно, эти каждодневные самобичевания так и продолжались бы, и труп Эмерсона, завернутый в одеяло, археологи нашли бы через кучу веков при раскопках павшего под нападением инопланетян Лос-Анджелеса, если бы на пороге его затхлой квартиры не появилась заносчивая и жизнерадостная задница в лице его брата.       Пожалуй, Эмерсона, как пессимиста, в Ремингтоне раздражал его неиссякаемый энтузиазм и вера во всё хорошее. Иногда Барретт даже сомневался, что их растили в одной семье.       Эмерсон никогда не интересовался, почему Ремингтон всегда улыбался и верил в лучшее. Может, у него просто другой склад ума? Другое мышление?       Во всяком случае, Эмерсон точно не хотел видеть старшего брата на пороге своей квартиры.       Не сейчас.       Но, видимо, Ремингтон считал иначе, когда чуть ли не с ноги вышиб дверь, на всю квартиру заорав:       – Встречай старшего брата, малявка! Не спрашивай, откуда у меня ключи, я тебя обокрал!       Эмерсон буркнул что-то невразумительное и отвернулся к стенке, укрываясь с головой одеялом.       Упс, Эмерсон забыл и про то, что у него скоро (очень скоро) день рождения, и то, что Ремингтон всегда прилетал к нему заранее — за несколько дней до этого.       — Неужели ты не рад видеть меня? — Ремингтон появился в комнате: как всегда улыбающийся и одетый в бежевые штаны в клетку и белую рубашку; на плечах лежало коричневое пальто, на шее — шарф, а волосы, как обычно, стояли торчком. Чёрт, да он просто олицетворение оптимизма с этой неугасающей счастливой миной на лице.       — Нет, — хрипло ответил Эмерсон, даже не повернувшись.       — Брось, ты всегда рад меня видеть, — самодовольно ответил Ремингтон. — Почему у тебя здесь так воняет? — только сейчас заметил он, оглядев полную пепельницу, да и весь бардак в общем.       — Потому что в комнате появился ты и твои новые духи от Гуччи полная херня.       — Уж получше, чем запах здесь, — Ремингтон решительно открыл окно нараспашку, а Эмерсон сильнее съежился, сжимая одеяло в руках.       Уже через секунду Барретт ощутил холодный осенний вечер, который пробежался по телу, вызывая толпы мурашек.       — Отдай, блять, сюда одеяло, — сильно раздражённый действиями брата, Эмерсон кое-как сел на кровати и выхватил из рук Ремингтона одеяло, снова кутаясь в него.       — Ты чего? — с улыбкой спросил Ремингтон, облокачиваясь плечом о шкаф, кидая пальто и шарф на спинку рядом стоящего стула. — Я летел сюда несколько часов — и это при том, что я не люблю самолёты — а ты так встречаешь меня? — он развёл руки в стороны.       — Тебя никто не просил сюда прилетать, — грубо ответил Эмерсон.       — Что-то случилось? — Ремингтон внезапно стал серьёзным. И вместо того, чтобы разозлиться и накричать на младшего, тут же начиная читать лекции о том, что нужно уметь держать язык за зубами и уважать старших, Ремингтон лишь подсел на край кровати к Эмерсону и внимательно посмотрел в исхудавшее лицо. Он уже давно привык к нападкам брата и с пониманием относился к этому.       Эмерсон боязливо прикусил искусанные в кровь губы.       И он решил. Решил рассказать всё с самого начала. С того дня, как начался этот сумбур, как его жизнь перевернулась, выбилась из привычной колеи. Держать это все в себе уже несколько месяцев чувствовалось примерно… как пытка на девятом кругу ада. Эмерсон больше не может так.       Ремингтон лишь внимательно смотрел на брата, сочувствующе и понимающе глядя на него и лишь иногда кивая головой и задумчиво пожёвывая губу.       — Чёрт, тебя нельзя оставлять здесь одного, — Ремингтон, казалось, был растерян. Он задумчиво почесал затылок. — А... — он обдумывал, что сказать брату, — ты пробовал ещё раз звонить ему? Может, на этот раз он возьмёт трубку.       И видимо это стало последней каплей для Эмерсона. Потому что то, как он резко подскочил на месте и стал неистово махать руками нельзя было описать ничем, как кроме «нервный срыв».       — Ты думаешь, я не пробовал? Я каждый день звоню и пишу, но он сменил номера! У меня нет столько сил и терпения, чтобы продолжать делать это. Чтобы ждать, когда он ответит! — вперемешку с надрывными всхлипами кричал Барретт. — Я не могу так больше, слышишь? Мне плохо. Мне больно. Я пуст и устал. Посмотри на меня — я лично угробил свою жизнь! — Эмерсон ткнул себя в грудь, другой рукой вытирая слёзы. Опять слёзы. Ему казалось, что он выплакал всё за прошедшие две недели. — Я ужасен. Сломлен. Я не могу так больше, слышишь?! У меня нет сил существовать! – слишком отчаянно крикнул Эмерсон. — Я не могу вечно ждать его. Не могу... — он резко перешёл на шёпот, пряча лицо в ладонях; одеяло упало с его плеч на пол.       Ремингтон с чуть испуганной, но лёгкой полуулыбкой встал с кровати и, подойдя к Эмерсону, обнял его, крепко обхватив руками. Эмерсон, поколебавшись, уткнулся к в грудь брату. Руки безвольно повисли вдоль тела.       — Тебе стоит понять, что не нужно бояться чувств, не нужно бояться себя. Да, ты делаешь ошибки, ну и что? На ошибках учатся. Нельзя закрываться от мира только из-за страхов. Ты должен попробовать это, чтобы понять и пережить эти моменты, — Ремингтон, взлохматив чужие волосы, вернул руку на место, едва поглаживая плечо брата. — Не бойся этого, ладно? Я уверен, что у вас с этим парнем всё сложится.       — То есть ты не считаешь меня уродом? Ненормальным? — через всхлипы спросил Барретт.       — Нет. Ни за что, — Ремингтон даже мотнул головой. — Ты в любом случае остаёшься моим братом. Это совершенно не плохо, что тебе нравится человек твоего пола. С чего ты вообще взял?       Эмерсон улыбнулся сквозь слёзы. Эти слова были словно спасательным кругом для безнадёжно утопающего человека. Барретт готов был разойтись истерическим смехом.       — Блять, Рем, ты не мог сказать этого раньше?! — всё же выдал Эмерсон с нервным смешком, шмыгая носом. Ему неожиданно стало так легко, будто он скинул лишний груз с борта своего корабля.       — Я не знал, что для тебя это важно, – Ремингтон улыбнулся и снова мягко потрепал Эмерсона по грязным спутанным волосам.       — Думаю, тебе стоит наведаться к нему домой, — сказал Ремингтон после долгого молчания, когда Эмерсон наконец успокоился и вытирал слёзы рукавами растянутой кофты.       — Я не знаю, в ЛА он ли ещё. Может, он уехал? — тихо ответил Эмерсон, не поднимая взгляда. — К тому же, вряд ли он хочет меня видеть.       — Это ты сделал такие выводы. Шанс что-то изменить всегда есть у каждого. Не стоит опускать руки, опираясь на собственное мнение, — умно проговорил старший. — Кроме того, попытка — не пытка, — Ремингтон расцепил кольцо рук, которое до сих пор сжимало Эмерсона в крепких объятиях.       — Может, ты и прав, — выдал Барретт, удивляясь самому себе. Неужели одно присутствие Ремингтона так влияет на него?       — Вот и отлично. Спеши к нему, Ромео недоделанный, — фыркнул старший и склонился в шуточном поклоне, выставив руки в сторону двери так, будто говоря «только после вас». Эмерсон несильно ткнул брата в плечо и поспешил в ванную.       Если честно, то в зеркало на него смотрел какой-то неизвестный ему человек, в котором Эмерсон не узнавал самого себя: большие синяки под глазами, впалые щёки, несколькодневная щетина (возможно, он иногда вспоминал о такой штуке, как гигиена) и бледная кожа. Перед ним в зеркале сейчас было зомби или привидение.       Наскоро умывшись и побрившись, Эмерсон собрал грязные волосы в хвостик на затылке и тут же выскочил из ванной, хватая на ходу пальто. Что-то непонятное внутри двигало им, заставляя бегать по квартире в поисках пальто со скоростью света. Он быстро кинул взгляд на Ремингтона, который сидел на кровати с самым довольным выражением лица и наблюдал за бегающим в разные стороны Эмерсоном.       Если до этого Эмерсон думал, что Ремингтон зря приехал к нему, то теперь он забирал свои мысли назад. Ремингтон был кем-то вроде спасителя, был тем ключом, который запустил все шестерёнки внутри Барретта силой пары слов. Но этого он ему ни за что не скажет. Зазнается ещё.       Возможно, у них с Остеном ещё может что-то получиться.       Кинув короткое «спасибо», Эмерсон вылетел из квартиры, чуть ли не бегом направляясь в сторону дома Остена.       Эмерсон не хотел ни о чём думать. Он просто хотел надеяться, что Найт был у себя, может быть, бренчал на гитаре, о которой когда-то рассказывал, или смотрел очередной сериал, а, может, ругал незадачливых музыкантов. Эмерсон хотел просто верить.       Холодный осенний ветер продувал его, растрепывая волосы и забираясь под пальто, но Эмерсон упорно продолжал идти, даже несмотря на то, что его лицо уже начинало покалывать из-за холода.       Он громко постучался в нужную дверь, чудом попав в подъезд.       В ответ — тишина.       Сердце парня забилось сильнее, сжимаясь в болезненных судорогах.       Эмерсон усиленно постучал ещё несколько раз и несколько раз нажал на звонок. Ноль реакции.       — Остен, ну же, открой, — сломавшимся голосом прошептал Эмерсон, продолжая стучать в дверь. Его надежда погасла также быстро, как и появилась.       Мозг требовал, чтобы дверь открылась и на пороге появился Остен, или в дверном проёме показалась цветастая макушка, или послышался задорный голос, но... Тихо. Лишь громкое учащённое дыхание и громкие сглатывания Эмерсона, чтобы вновь не заплакать.       Чёрт.       Почему в его жизни ничего не может пойти по счастливому сценарию и прийти к хорошей концовке?       Эмерсон мог бы начать драматизировать и прислониться лбом к двери, съехать по ней вниз и спрятать лицо в ладонях, тихо заплакав, но он этого не сделал. Сил больше не было.       Неожиданно он почувствовал, что... Ничего не чувствовал. Совершенно. Только чистой воды наплевательское отношение ко всему вокруг.       Ни боли. Ни слёз. Ни горя. Ни-че-го.       Эмерсон безэмоциональным взглядом уставился на дверь, собираясь в последний раз постучать, но тут за спиной раздался женский голос.       — Ты к Остену? — спросила девушка. Эмерсон обернулся и принялся безразличным взглядом рассматривать её. Он кивнул.       — Он съехал пару дней назад. Это была съёмная квартира, — пояснила она.       «Опоздал» — промелькнуло в голове.       «О, у неё смешные домашние штаны».       Мозг Эмерсона уже настолько устал и ничего не понимал, что просто выдавал различного рода ересь, прыгая с одной мысли на совершенно другую.       — Он просил передать это черноволосому парню, похожему на... — девушка замялась. – Художника, — она протянула небольшой конверт, который Эмерсон не сразу заметил в её руках, Барретту, оглядывая его изучающим взглядом. — Думаю, это ты.       Эмерсон лишь кивнул и поспешил ретироваться.       Блять, кажется, он действительно умер.