топи

— Антон, нам обязательно нужно было переться именно сюда? Вечно недовольный Миша, перекидывая тяжёлые сумки из одной руки в другую, ворчал на беззаботно шедшего рядом Антона с рюкзаком на спине. Вообще, Бестужев часто выказывал своё недовольство: то погода плохая, то зимой дороги не так чистят, то билеты на электричку через интернет купить нельзя… Любая мелочь могла в одно мгновение превратить молодого парня в ворчливого старикашку. Антон со временем привык к этому и практически не реагировал на редкие короткие реплики. Арбузов шёл чуть впереди по узкой тропинке, проводил рукой по высокой траве и наслаждался прекрасным деревенским пейзажем. Он никогда не любил душный город и всё время рвался на волю. Михаил его едва удерживал в квартире. Особенно тяжело было зимой, когда за окном шла метель, а столбик термометра опускался всё ниже и ниже; Антон плевал на все эти плохие погодные условия и залезал в гардеробную в поисках ещё одного тёплого свитера, который наденет поверх других. Но прошло полгода, наступило лето, а вместе с ним и долгожданный отпуск. Бестужев пару часов сидел на сайте туристического агентства, нервно подёргивая ногой, выбирал куда они вдвоём полетят в этот раз: в Европу или как обычно в Турцию? Он позвал Антона, дабы посоветоваться, но тот захлопнул крышку ноутбука и сказал, что у него есть идея получше. И только сейчас, тащась по июльской жаре, Миша понял, что Антоново «получше» — это не пляж на берегу лазурного моря, а задрипанный мостик на местной речке-вонючке. И то он мог только надеяться на это. Бестужев пытался пару раз оглядеться, переключиться на всю красоту природы нашей матушки-России, как можно глубже вдыхал чистый воздух, но сумки с вещами лишь сильнее давили на плечи и заставляли смотреть на мир через тёмные солнцезащитные очки, которые как назло всё время съезжали с носа. Под раздражённо произнесённым словом «сюда» Михаил имел в виду богом забытую деревушку со странным и даже пугающим названием, написанным почему-то со строчной буквы: «топи». — Обещаю, тебе здесь понравится, — Арбузов сорвал травинку и сунул её себе в рот. Миша недовольно закатил глаза, — ещё уезжать отсюда не захочешь, — улыбнулся. — Ну-ну. Нам ещё долго идти? — наконец появились дома, — И тут вообще живёт кто-нибудь? — Угу, — отмахнулся он и понёсся к стоящему по дороге колодцу. Стянув деревянную крышку, Арбузов заглянул внутрь, укнул, слушая, как разнеслось его эхо, посмеялся и скинул оцинкованное ведро вниз. Оно со звоном плюхнулось и начало тонуть. Антон подождал пару секунд и со всей силой навалился на рычаг ворота. Цепь накручивалась на рассохшуюся деревяшку, скрипела. Парень повертел сосуд в руках, побултыхал воду, принюхался даже и решил, что пить можно. Да и жажда уж сильно замучила его. Скептически смотрел на всё это действо Михаил. От протянутой воды не отказался, но сделал маленький глоточек. Его замутило, повело в сторону. Зажмурился, тряхнул головой, открыл глаза. Бестужев решил, что это солнце напекло ему голову и потому попросил Арбузова добраться как можно быстрее до тенька. Махнув в сторону одного дома, Антон сказал, что они уже пришли, и протиснулся вперёд — отпереть дверной замок. Из дома тут же повеяло застоявшейся прохладой. Окна были заклеены газетами и заколочены досками, не пропускали солнечный свет. Миша подошёл, чтобы отклеить бумажку, от которой несло типографской краской, будто номер отпечатали несколько минут назад, но его взгляд зацепился за дату выпуска. Февраль, 199… Уголочек был оторван. Все свои глюки Бестужев продолжал списывать на жару. — Ох, я тут последний раз, наверно, лет пятнадцать назад был, — оглядывал помещение с ног до потолка Арбузов, прикидывая сколько времени они потратят на уборку, — ничего не изменилось, — коснулся белённой печки кончиками пальцев, на которые тут же прилипла пыль. — А кроме тебя здесь кто-нибудь ещё мог бывать? — В каком смысле? У родителей есть дача недалеко от черты города. На выходные они предпочитают выбираться туда, а не за тридевять земель. — Вот именно что за тридевять земель в тридесятое царство, — буркнул Бестужев и сбросил сумки на кровать. Пружины скрипнули. Уборка заняла весь день. Если снаружи домик казался маленьким, то в процессе парни поняли, что сильно ошибались. Вынося уже третий ковёр на улицу, Бестужев был готов взвыть от усталости после тяжёлого дня. Арбузов тоже вяло помахивал пластиковой хлопушкой, выбивая пыль и чихая от неё же. Тишина. У Миши всегда всё получалось спонтанно, и это заканчивалось не самым лучшим образом. Вот и сейчас он ни с того ни с сего прислушался к окружающему его миру. Единственный звук, нарушивший безмолвие, — стук сердца, доносящийся из глубин широкой грудной клетки. Даже ветра слышно не было, не качались и верхушки деревьев. Но вскоре всё равно похолодало. Маленькими точками мурашки побежали по сильным рукам и щекотали Михаила, тот проводил своей же ладонью по предплечью в надежде согреться, смотрел на махающего топором Антона и всё больше и больше закрывался от чего-то неизвестного. Неизвестное ходило за высоким забором. Миша чувствовал это. Он всегда доверял своим ощущениям; сейчас плавно водил взглядом туда-сюда по деревянному трёхметровому полотну, продумывая самый худший сценарий развития событий. Калитка распахнулась с коротким скрипом, влетев в стоящий около входа заржавевший стул. Будто ничего не замечая, Арбузов продолжал заниматься деревенским бытом: кидал дрова, таскал воду от колонки к грядкам, по новой брался за топор. На пороге пусто. Сквозняк. Это была первая промелькнувшая в голове мысль. Но откуда бы ему взяться? Дверь вновь качнулась и, парень, резко вставший со стула, поднял глаза на стоящую рядом берёзу — та продолжала стоять на месте, с силой захлопнулась. В спину неприятно врезался чей-то вой, отдалённо напоминающий волчий крик. Миша вздрогнул, но его утешало, что если это всё же выли волки, то они находились за два километра от вымершей, как ему казалось, деревушки. Прошло два часа после заката. Внезапно топи ожили: трава, перетираясь меж собой, зашелестела, склонились друг к другу верхушки стройных берёз, зажглись фонари. Бестужев оглянулся. На улице Арбузова уже не было, зато из дома слышался грохот привезённой посуды и нецензурная брань, на которую хозяин не скупился — видимо, уронил что-то себе на ногу. Послышались голоса. Подумал сначала, что ему показалось, что крыша уже потихоньку начинала съезжать и он, пересилив себя, выбежал со двора. В домах напротив горел свет, кто-то задёрнул шторки. Маленькую девочку Михаил заметил почти сразу, она закрывала калитку, на шум подняла голову и, улыбнувшись незнакомому дяденьке, помахала своей крохотной рукой, которая была измазана в чём-то. По соседней улице даже пронеслась машина. Марку и её хозяина Бестужев приметить не успел, но по фыркающему мотору понял — автомобиль старый. Люди говорили между собой, никто не спешил подходить к приехавшим, и это казалось странным. С лугов будто из ниоткуда потянулась вереница мычащих коров, за которыми, прихрамывая на правую сторону, шёл молодой парнишка и размахивал упругим кнутом. Наконечник его звонко щёлкал. Сам пастух напевал смутно знакомую песню. Внезапно что-то врезалось Бестужеву в плечо. Он не обернулся, подумал, что показалось. Но толчок повторился. — Миша! — Арбузов трепал уснувшего на крыльце парня, — Да, Миша, ёб твою мать, — хлопнул со всей силы. — Ай! — шелохнулся, едва не ударившись головой о деревянные перила, — А… как я тут оказался? — смотрел на Антона глуповато-пустым взглядом, собирая всё с ним произошедшее воедино. — Ну где уснул, там и проснулся… Неужто ему всё это приснилось? Едва они вошли в дом — место, которое хоть как-то защищало от внешнего мира, Миша тут же развернул Арбузова и вжал его в стену. Тот испугался и поджал губы. Несколько минут Бестужев глазами бегал по Антоновой физиономии, мычал несвязно, думая, как лучше задать вопрос, но в итоге он ослабил хватку, извинился и отвернулся. Арбузов, не понимая, что происходит с другом, осторожно коснулся его спины, обошёл, встав перед ним и взглянул в глаза, что были готовы вот-вот расплакаться. — Всё нормально? — переживал. — Да… нет. Странное чувство. Сон словно настоящий, — нервничал, заламывая пальцы. Антон накрыл его холодные ладони своими, — и люди эти… — Какие? — Которые на улице. Почему они не подошли к нам? Откуда они вообще взялись? И коровы? — Честно говоря, ты меня пугаешь, — Арбузов отодвинул занавеску, и в окно ворвался неприятный жёлтый уличный свет. Антон показывал на людей, говорил, что в деревне они есть всегда, что коров в деревне тоже держат, и что это — норма. Усмехаясь, Бестужев чувствовал себя сумасшедшим, потому что он точно помнил, что когда они приехали, то на улице ни единой души не было, он пошутил ещё тогда «вымирает русская деревня». А сейчас за окном они бродили, занимаясь своими делами. Михаил вглядывался в них. И с каждой секундой, пока он смотрел на седого мужчину, не чувствовал ничего, кроме страха. Точивший косу старик выглядел запрограммированным роботом, но никак не человеком. — Тебе кажется, — ласковым голосом шепнул ему кто-то. — Давай ужинать? — Давай. Они сидели друг напротив друга за небольшим столом у окна. Вилкой ковыряя макароны, Миша всеми силами сдерживался, чтобы не смотреть на улицу. Он пялился куда-то перед собой, разглядывал дно тарелки, что было усеяно расписными цветами, левой рукой катал шарики из чёрного хлеба. Едва его тянуло посмотреть в сторону, он резко отворачивал голову и зажмуривал глаза. Антон аккуратно потянулся вперёд и задвинул штору. Бестужев успокоился. Но что-то всё равно не давало ему покоя, щекотало загривок, холодными губами тыкалось под лопаткой, заставляя выпрямляться и вздрагивать. Они здесь были явно не одни. Нет, не в деревне. В доме. Лампочка качнулась. Арбузов продолжал спокойно уплетать свой ужин, будто вовсе не замечал паранормальных странностей. Это сильно напрягало Бестужева, который считал, что уже начал потихоньку сходить с ума. Но с чего бы? Судорожно перебирая в голове все события, произошедшие в течение недели, Михаил пытался понять, пытался что-то проанализировать, но ничего подозрительного с ним не происходило, до тех пор, пока он не приехал в эти топи. Арбузов завёл разговор. Он, вспоминая детство, рассказывал самые страшные, как ему тогда десятилетнему казалось, тайны, смеялся над собой и незаметно наблюдал за Бестужевым. Ждал, когда тот посмеётся вместе с ним или хотя бы улыбнётся. Дождался. Примерно на середине увлекательного рассказа о том, как маленький Антоша воровал соседские яблоки, Миша рассмеялся и даже чуть не подавился несчастными макаронами. — Слушай… я что вспомнил, — вилка выскользнула из Антоновых рук и цокнула о тарелку, — на чердаке же комната есть. Пойдём покажу, — вскочил внезапно и, ухватив парня за локоть, потянул на улицу. Во дворе Арбузов отыскал лестницу, приставил к стене. Её верхушка доставала прямо до небольшой дверцы. Конструкция показалась Михаилу небезопасной от слова совсем, она могла развалиться в руках в любой момент, но Антона это нисколько не останавливало, поэтому уже через пару минут он махал рукой с чердака, громко чихал и жаловался на залежавшуюся пыль ещё со времён царя Гороха. Закатив глаза, Бестужев чисто из принципа постоял внизу пару минут, а потом с детским любопытством влез наверх. Там он застал странную картину: везде царило умиротворение, через щёлочки просачивался завораживающий лунный свет, а в самом центре стоял, склонившись над сундуком, парень. Антон выбрасывал ненужные и неинтересные, как ему казалось, вещи — Миша кое-как успевал уворачиваться. Наконец Арбузов остановился, вытащил непонятный свёрток, скинул тряпку, смахнул пыль. Похрустывая, зашелестели старые страницы. — Она тут, наверно, с начала правления Романовых лежит, — с лёгкой усмешкой начал тихо бубнить, — мы её с пацанами в детстве находили, хотели ритуал устроить, только бабка не дала, — усердно листал в поисках нужной записи, — мы ритуал-то этот почти закончили, но бабушка внезапно в комнату вошла, увидела, чем мы занимаемся… да, — протянул он последнее слово, — таких пиздюлей я в жизни больше никогда не получал. Михаил не нашёл что ответить и просто кивнул. — Вот он, — Арбузов остановился на исписанном вдоль и поперёк развороте, показал его Бестужеву, — мы тогда последний абзац дочитать не успели. — Может и не стоит? — Миша вчитывался в строки. Что-то на старорусском, который приходилось понимать интуитивно, небольшие рисунки привлекли внимание, — а что это за символы? — Скорее всего руны, — пожал плечами и развернул книжку обратно к себе. — Тош, я не думаю, что это хорошая идея… — Миш, не ворчи как старый дед. Или ты веришь во всех этих призраков и злых духов? — Арбузов в шутку скривил свою физиономию, — Ничего не будет. Я уверен. Михаил вырвал книгу из чужих рук и раздражённо ею хлопнул. Остатки пыли сначала покружились в воздухе, пощекотав носы, а затем опустились на грязный пол. В повисшем молчании были слышны плавные вдохи и выдохи двух парней. Арбузов, не желая устраивать истерику, смягчился и выдохнул. Он пообещал, что не станет проводить, а вернее заканчивать ритуал многолетней давности, ненастойчиво протянул руку вперёд. Бестужев, по своей привычке доверять людям, а уж тем более родным и любимым, отдал книгу, задержавшись в сомнениях лишь на пару мгновений. В благодарность Антон кивнул головой и сделал шаг в сторону. В самом углу чердака, подле квадратного окошка стояла кровать с матрасом, поверх лежала стопка хлопкового постельного белья, на стену опиралась подушка, поставленная треугольником. Отвлекая мысли Михаила от потрёпанной временем книги, Арбузов рассказал, как в детстве, поссорившись с родителями, он делал вид, что убегал на луг или пастбище, а сам возвращался домой через задний двор, по лестнице взбирался на чердак и тут проводил сутки. Затем возвращался. Его родители как-то наигранно удивлялись и радовались, а спустя несколько лет он понял, что в доме отличная слышимость. И мать с отцом слышали, как возвращался их блудный сын с дерзким нравом, очевидно пошедший в упрямого деда, и только, когда Антоша засыпал на скрипящей кровати, в комнате снизу тушили свечку. Дом засыпал. Антон помнил ещё несколько странных и пугающих историй. Иногда он слышал чьи-то голоса и стоны, просьбы о помощи, но ему никогда не хватало смелости вылезти из-под тяжёлого одеяла, чтобы посмотреть, что же происходит на самом деле. Он укрывался с головой, крепко зажмуривал глаза и считал овечек, так старательно перепрыгивающих забор. Но рассказать об этом не решился. — Я… — медлил он, как бы не решаясь сказать, — хочу ночевать здесь. Хотя бы одну ночь. Миша оглянулся, не понимая, почему Арбузов спрашивает у него разрешения, если хозяин — он сам. Бестужев как-то неоднозначно пожал плечами, спросил, где он может взять бельё, чтобы застелить кровать для себя, уточнил, какую может занять. Антон предсказуемо ответил «любую», но посоветовал ту, что находилась недалеко от печи. Там было теплее. А для вечно жалующегося на холод Михаила это было наилучшим вариантом. Они поболтали ещё немного и ближе к полуночи разошлись. Бестужев спустился вниз, закрыл калитку, чтобы непрошенные гости не зашли, да и так он чувствовал себя более уверенным. Дверь в доме закрывать не стал — Антон мог вернуться в любой момент. Заправив кровать и подбив подушки, Миша прислушался. На чердаке было тихо. Поэтому он затушил свечи, лёг, немного поворочался, наконец расположился поудобнее, закрыл глаза. Вместо сна был чёрный квадрат. — Видимо, устал за сегодня, — проскочило в мыслях, и Михаил провалился в беспамятство. Смотреть в потолок и стараться не двигаться, чтобы не издать лишний звук, оказалось очень утомительно. Арбузов держался до последнего и, услышав знакомое сопение, доносившееся снизу, выдохнул. Бестужев уснул. Антон для полной уверенности полежал ещё пару минут, затем нащупал книгу, что лежала на полу, и с первого раза раскрыл на нужной странице. Перечитывая условия ритуала, парень понимал, что ему недоставало некоторых вещей. На цыпочках он перешёл на другой конец чердака, распахнул шкаф. С дверцы упало белое полотно, показалось зеркало. Со страху зажмурившись, отвернулся от него. Ничего не происходило. Раскрыв один глаз, затем второй Арбузов повернул голову — отражение повторило все его странные движения. В глубине шкафа валялся иссохший лапник. Парень бережно поднял еловые ветки, посыпались иголки, одна из них больно уколола палец. Антон вернулся к книге, отыскал последний абзац и, заложив его пальцем, думал, а стоит ли вообще заканчивать ритуал. Любое неверное движение или слово могло погубить его. Он смотрел в окошко. Мужчина в чёрном плаще стоял напротив их дома. Арбузов протёр глаза — показалось. Где-то в самом конце улице бабка ругалась со скотиной. Вдохнул. Смотря в зеркало, начал зачитывать последние слова, которые должны были призвать неизвестного ему Чернобога. Внезапно на чердак ворвался ветер, но Антон не остановился. Дверца шкафа качнулась от сквозняка, петли скрипнули, явился силуэт — тот самый мужчина. Лицо его пропадало в глубине капюшона, казалось, что он что-то говорил, но по-прежнему в деревне царила гробовая тишина. Прозвучало последнее слово, книга сама выскользнула из человеческих рук на деревянный пол, глухо ударилась и раскрылась на пустой середине. Силуэт в зазеркалье поднял руку. Дверца с силой захлопнулась. Антон открыл глаза. Он лежал на той же самой кровати, что стояла на чердаке, его одеяло упало куда-то вниз, было холодно. Арбузов хотел повернуть голову, но мышцы не слушались его. Потянул ветерок. Вглядываясь в темноту, с каждой секундой парень видел мягкий оранжевый свет, который он обычно видел во время рассвета или заката. На душе отчего-то стало теплее. Улыбнулся. Послышался треск. Футболка прилипла к вспотевшей спине. Стало очень жарко. Дошло не сразу — на стене что-то горело. Чудесным образом, пересилив себя, Антон повернулся и увидел горящий лапник, сложенный в виде руны Чернобога. Он не мог шевелить руками и ногами, попытка закричать и позвать на помощь провалилась. Арбузов смотрел, как над его кроватью постепенно разгоралось пламя, языки его блеском отражались в испуганных глазах. Заворожено вглядывался, мысленно принимая смерть. Закрыл глаза. Топот. Чьи-то тяжёлые шаги, стук деревяшек, будто кто-то приставил лестницу. В следующее мгновение — прерывистое дыхание над ухом. Нежные руки, так крепко сжимавшие плечи, его с силой тряхнули. Открыв глаза, Антон увидел сидящего на краю кровати взмыленного Михаила, который тараторил быстрее цыганки с рынка, периодически прерывался, чтобы поцеловать своего парня в лоб, будто хотел удостовериться, что тот живой и невредимый. — Тоша, — его голос дрожал, — я проснулся от шороха и увидел странный силуэт. Подумал, что ты вернулся. Тень мелькнула, и на порог комнаты вошёл мужчина в летящем чёрном плаще. Я сделал вид, что сплю. Он подошёл ко мне и… и от него повеяло холодной смертью. Мне было страшно, боялся даже вдохнуть, не то что там пошевелиться. Он что-то сказал. Его низкий и тяжёлый будто свинцом налитый голос прошипел над моим ухом. Я стал задыхаться, мне чудилось, что ты лежишь у огня и не можешь пошевелиться, — Миша прильнул к Антону, уложил чужую голову на своё плечо и притих на несколько секунд. Он заметил на стене когтем вычерченный символ, похожий на куриную лапку. Внутри что-то сковало сердце. Арбузов думал, но не находил ответа, не понимал стоит ли вообще говорить, что всё это — не сон, а страшная реальность заброшенного посёлка. Что и людей здесь никогда не было, а появлялись они только после того, как человек из колодца попьёт; что потащился он сюда лишь ради того, чтобы завершить страшный ритуал. Припоминая свои самые жуткие ночные кошмары, Антон никак не мог выбросить из головы чёрный силуэт, который звал его костлявыми пальцами, манил в таинственное зазеркалье и обещал, что парень сможет испытать то чувство, которое никто никогда не испытывал, что достойными для этого оказывались лишь единицы, но никто не выживал. Вспоминал глупый детский спор, когда парни взяли его на слабо и заставили вызвать демонов. Вспоминал, как обрадовался, когда в комнату вошла бабушка, видимо, топи дали парню шанс — спасли. Спасли, чтобы он вернулся через несколько лет вместе с одной ещё неокрепшей душой, чтобы забрать или хотя бы подчинить эти души. Обнимая такого родного и тёплого Мишу, он задирал рукав собственной футболки и смотрел на белый шрам. Ему обещали, что руна исчезнет, когда он выполнит своё предназначение. Самое страшное, что эта метка медленно растворялась — двое стали собственностью топей. Арбузов помнил, что таким выхода из проклятой деревни нет. — Тише, я рядом, — словно новорождённого младенца укачивал на руках Бестужев, шёпотом приговаривал что-то, что в итоге превратилось в бессвязный поток слов. Миша судорожно вдохнул, сильнее прижав Антона к себе, — мы попробуем выбраться отсюда.