топи

      Когда Кириллов приставляет револьвер к виску, то он ни о чём не думает. В его голове настолько пусто, что остаётся лишь перекати-поле пустить от одного уха к другому. Или пулю. Когда Кириллов мысленно считает от одного до десяти, в голове мелькает прескверная мыслишка, что всё это как-то слишком символично. Как десять заповедей. Как десять шагов, что успевает сделать Верховенский, прежде чем оказывается у двери. Когда Кириллов нажимает на курок, он в самый последний момент вспоминает, что боги бессмертны.       Мышцы непроизвольно дёргаются, длинные и тонкие пальцы руки сами по себе сжимаются. Алексей приходит в себя, слабо вертит головой, чувствуя под ней что-то очень жёсткое и мокрое. Тянет воздух носом. Сыро. Он чувствует, как чьи-то маленькие лапки бегут от предплечья левой руки к запястью, думает о том, как же жалко выглядит та букашка в сравнении с ним. С человекобогом…       С человекобогом, лежащим на каменном полу, который не в силах открыть глаза и взглянуть на созданный им же самим мир. Сил хватает только на то, чтобы приоткрыть рот, тяжко простонав сухим горлом. Его вновь клонит в сон.       Когда Кириллов приходит в себя во второй раз, то он, распахнув глаза, видит высокий белёный потолок, до которого рукой не дотянутся, видит маленькую капельку, ползущую по этому самому потолку с изъянами: уродливыми и витиеватыми трещинами, обсыпанной штукатуркой и чёрными полосами. Проходит минута, а Алексею кажется вечность. До мельчайших подробностей он видит, как эта струйка собирается в мешочек, нависает над ним и срывается; как летит капля, пытаясь принять шарообразную форму — стремится к идеалу. Чувствует, как она разбивается о его крепкий человеческий лоб. Взгляд мутнеет.       — Поднимайся, — не говорит, приказывает ему кто-то, а он подчиняется.       Тело встаёт на пока ещё слабые ноги и, шатаясь, держится за грязную с разводами стену. Вода продолжает капать с тёмных волос, нарушая спокойствие и тишину. Голос исчезает. Почудилось. Думает Кириллов и шаркает обглоданными ботинками. Оглядывается.       Здание странное и непонятное, но Алексей чувствует себя здесь как дома, как будто живёт в этом подвале всю свою сознательную и не очень жизнь. Смотрит на поворот и ведь представить себе не может, что там такое за ним скрывается, а руку всё равно тянет. Стоит как дурак на одном месте с вытянутой рукой, будто статуя американская — факела в руке не хватает.       Стоит и думает, понимает, что он забыл что-то определённо важное. Вспомнить никак не может.       Его отпускает, и Кириллов идёт вперёд, едва передвигая свои слабые ноги — не предстало ему по земле грешной ходить человекобогу-то…       Мерещится ему табурет деревянный, сидящий на нём Ставрогин подпирается тростью. Про бабочек себе под нос бубнит. Идеальная форма. Жалкая крошечная тваринка. Красивая…       Глаза его вдруг начинают бегать, а руки всё равно как мелкой дрожью пробивает. По правой кровь течёт сквозь дрогнувшие пальцы, он словно рукоять сжимает. Вспоминается всё: надменный и глупый-глупый идол, безумный революционеришка Верховенский в чёрных палаческих перчатках и малый бесёнок Эркель… а ещё маленький и беззащитный Ванечка Шатов.       Вспоминаются и десять заповедей. Не убий. И тут же кончено — помнится хрупкое, болезненное тело, свободно плывущее по течению реки. Расписка со словами «Я, Алексей Кириллов…» и чуть дальше «убил Шатова», а в конце подпись кровью, оставшейся на стене странным пятном после единственного выстрела в «светлую» голову.       И Кириллову становится так противно, его выворачивает изнутри, он корчится от непонятной боли, состоящей больше из ненависти и презрения, чем из физических страданий. Тело зудит, он гнётся в разные стороны от резких всплесков, его ведёт, будто кто-то иголками нежную кожу протыкает, да так хладнокровно, что любой серийный маньяк позавидует. Кириллов умоляет прекратить.       Алексей вновь приходит в себя. Но теперь уже стоящий на коленях на гнилых и скрипучих досках, а над ним, над жалким человеком возвышается образок. Вместе с заплаканными глазами он задирает голову, не в силах сказать что-либо. Да и кажется ему, что слова здесь совсем излишни.       Он впервые ощущает себя ничтожным, ощущает себя че-ло-ве-ком. Ничего не стоящим. Обычным и таким же, как и сотни миллионов других. Простым.       Кириллов царапает кожу, пытаясь отмыться от этой грязной простоты, с крайней брезгливостью дёргает конечностями, боясь прикоснуться лишний раз. Он наказан. За свои грехи и проступки, за самоубийство — один из тяжелейших грехов. Теперь он вынужден мотаться в чистилище (первая мысль, которая пришла к нему). Теперь ему нужно замолить грехи и преклонить колено перед настоящим Богом.       — Отступись от идеи глупой, которую вбил сам себе в голову грешную и немыслящую. Отступись от безумства, пока не стало поздно… — шелестит ему голос небесный.       И голос этот такой мягкий, тягучий и напевный — церковный, одним словом. Каждую буковку тянет, уши ласкает и направляет на путь истинный. Лампадка покачивается.       Алексей принимает это за знак свыше, падает, челом бьётся о гнилое дерево, шепчет под нос бабушкины присказки обережные и на прощение надеется.       Он не пьёт и не ест. Как юродивый туда-сюда мотается, кланяется, молитвы читая, и плачет. Слёзы по раскрасневшимся щекам катятся, позор вымывая. Постепенно истерика и отчаянные крики, рвущиеся прямо из души, переходят в мерный шёпот, Кириллов подходит к конечной цели — к успокоению. Мир вокруг из быстрого, несущегося в неизвестное, сменяется покойным и тихим местом, которым оказывается маленькая церквушка в странном заброшенном посёлке.       Алексей выдыхает свободно и поднимается с колен. Чистый и словно заново родившийся человек встаёт на крепкие ноги и уверенным шагом выходит на улицу. О прошлой жизни он больше ничего не помнит — она осталась в божественном, спасительном забытье.       На улице тихо. Лето. Тёплый ветер качает высокую траву, окружавшую церквушку, что стоит на отшибе уже много-много лет. Кириллов поднимает взгляд вверх, на фоне голубого с кучками облаков неба виден погнутый деревянный крест, на котором сидит чёрный ворон и, открывая пасть, клекочет о том, что в мире происходит. Только никто его не понимает.       Где-то на прохладном горизонте начинается деревня. Оттуда доносится редкий людской говор. Странный и непривычный. Алексей идёт вперёд, прислушиваясь: говорят вроде по-русски, да ни черта невнятно. Акают, шипят и будто змеи плюются.       Едва до околицы добирается, как его милая бабушка встречает, сидя на покосившейся лавочке, косынку крепче подвязывает и тяжело так вздыхает, по-старчески. Кириллов впервые чувствует стеснение, но всё же начинает расспрашивать. Говорит сумбурно, перескакивая с одного на другое, мешается. А женщина учтиво слушает и головой кивает:       — Ох, милок, ты лет на, — старушка по очереди то сгибает, то разгибает костлявые пальцы, считает, — на двадцать годков от жизни отстал.       — Как? — глаза его округляются, как монеты становятся. Не укладывается никак в его сознании, что двадцать добрых лет минуло. Если идти по этой логике, то ему уже должно быть за пятьдесят, но он по-прежнему не самый молодой, конечно, но и не старый…       — Вы, батенька, нигилист, как я погляжу, — ни с того ни с сего бабушка вновь начинает бормотать. Алексей смотрит на её рот, теперь тонкие старческие губы кажутся ему чересчур уродливыми, — были… были у нас такие.       — Кто же это были такие? Говорите, говорите, да со всеми подробностями, ничего не утаивайте от меня.       Женская голова падает на правый бок, дряхлая ручонка стучит по деревяшке, приглашая сесть рядом, и Кириллову тяжело отказаться.       Он слушает внимательно, боясь хоть слово пропустить. Старушка начинает неохотно, видимо, знает начало плохо, но подобравшись к середине рассказа, заметно оживает и начинает говорить быстрее.       — Сказывала мне всё это маменька. Я сама в ту пору в столице училась и потому ничего не знала. Было в соседнем городке дельце одно страшно запутанное. Следователи несколько месяцев его вели. Ох, какое же дело тогда было… Одна девчонка в речке труп выловила. Мужчина. Молодой, может Вам тогда ровесник был. Вытянули его на берег, перевернули, а во лбу дыра зияет, размером с яйцо перепелиное. Потянули господа жандармы за ниточку, долго клубочек распутывали и в конце концов пришли к тайному кружку революционному. Этот человек, ну, погиб который, он им листовки печатывал, а потом взбаламутился и вышел из кружка, а одному это ой как не понравилось. Тот… мгм как же его звали… Пётр, кажется, точно! Пётр Верховенский — редкостный тип с рожей бандитскою. В общем, вместе с другими мальчишками он заговор устроил. Выманил как-то на речку, пристрелил да сбросил в воду. Не успели его поймать — ускользнул. А куда, так чёрт его знает! Говорили мне, что ещё один главный их повесился незнама от чего, а высокий и дохленький застрелился; остальных же на каторгу сослали, а там уж они поди и сгинули, — кашляет, прикрывая рот замызганным платочком.       Алексей сидит, пальцами в колени вцепившись, спину ровно держит. Трясётся от неизвестного страха. Страх есть проклятие человека, твердит он сам себе. Погрузившись в мысли, даже не замечает, как исчезает женщина.       Он не помнит, как добрался до единственного заведения в топях — питейной будки, как её прозвали местные жители. Войдя туда, Кириллов видит небольшое помещение, широкую барную стойку и кучу пьяных и полупьяных мужиков. Хозяин усердно что-то натирает грязной тряпкой и только в самый последний момент, когда Алексей подходит почти вплотную, поднимает взгляд.       Мужчина без всяких вопросов ставит стакан, наполняет его наполовину. Кириллов опрокидывает его залпом. Водка льётся в ёмкость вновь, но уже до самых краёв. Инженер пьёт жадно, по щекам его течёт и за воротником исчезает. К нему подсаживаются люди, он по доброте своей душевной, невесть откуда взявшейся, наливает каждому за свой счёт. И редко внутри проскакивает мысль о том, как он будет расплачиваться за всё это.       Звенят бокалы, мужики сыплют вопросами то ли бытовыми, то ли связанными с его деятельностью — Алёша уже не помнит, только успевает отвечать на них в коротеньких перерывах между лечебной водкой.       Шум и гомон, крики и веселье. Затем резкая темнота. Беспамятство.       Кириллов переворачивается на бок и, тяжело сопя, водит рукой, верно, ищет что-то или кого-то. Внезапно подувший ветер нежно ласкает уставшую головушку и скрывается меж сосновых верхушек. Всё затихает.       Но слышится знакомый шорох. Катится красный мячик. Тот самый, подаренный кем-то из прошлой жизни, проскакивает мимо и исчезает где-то в траве.       Алексей чувствует, как кто-то, шаркая и поднимая пыль, подходит к нему, возвышается над ним и ждёт, когда же Лёшенька соизволит открыть глаза.       — Зачем Вы так, Кириллов, — говорит он робко, но размеренно, — зачем себя напрасно тешите? Никакой Вы не Бог и даже не отродье его. Простой сме…       — Шатов? — прищуривается, пытаясь разглядеть того, кто стоит перед ним во весь свой рост, — Но как Вы здесь? — голова его сильно гудит и кружится.       — Я здесь с момента нашей последней встречи в той, худшей жизни. Но сейчас я рад, очень рад видеть Вас. Я слышал, как всё это время Вы, Кириллов, молились и на коленях ползали, — улыбается, перебирая мягкие волосы.       Алексей стоит, к Ваниному животу прислонившись, обнимает крепко-крепко, отпускать не желает. Вот он — живой, говорящий… своими неуклюжими руками поправляет запачканный кровью ворот кремовой рубахи, тёплой ладонью по спине сверху вниз проводит, дрожащие позвонки пересчитывая. Руки Шатова ласковые и такие же мягкие, немного от воды сморщенные.       Он ими в чужую шевелюру зарывается, останавливается в районе затылка и сжимает волосы сильно. А Кириллов голову поднимает и всё наглядеться не может. Ему кажется, что вот он — настоящий Бог, что вот оно — то успокоение, которого он так жаждал и искал. Вот оно счастье и разочарование, что он не Человекобог, что своеволие его — порок, но никак не отличительная черта.       Но ведь не будь он хотя бы подобием Бога, то не выжил бы, спустился в ад за грех смертный и горел бы там веки веков. Да только вокруг него тишина и спокойствие — не рай, по крайней мере, не тот, который на небесах, а его собственный. Полуразрушенный. И вот на этих полуразваленных стенах храма, стоя на коленях перед Ваней Шатовым, которого он обожал больше собственной жизни, которого потерял по собственной глупости и вновь обрёл по чьей-то воле… вот на этом месте он построит новый мир и станет во главе его.       И будет ему имя новое — Человекобог…