Осколки

— Когда же ты перестанешь ночевать на работе? — Тихонько ворчит Гарри, когда переступает порог кабинета мисс Гермионы Джин Грейнджер, одного из самых ценных и вечно продуктивных сотрудников министерства. Её отдела даже не существовало в природе, когда она устраивалась на работу, но Грейнджер всё же, хоть и не сразу, но добилась того, чтобы отдел по правам магических существ зародился. Гермиона делает всё возможное и невозможное для того, чтобы поддерживать и курировать эту жизнь на всех этапах её развития, лелея свою деятельность, как родное дитя. Может быть, поэтому ее могут застать сидящей за дубовыми столом, на котором вечно нагромождены кипы четко рассортированных папок и отдельно лежащие в ровных стопках бумаги, практически в любое время дня и ночи. А конкретно Поттер уже не в первый раз видит ту картину, что предстает перед ним и в данный момент. Каштановые волосы водопадом струятся по поверхности «парты для взрослых», бликуя от искусственного освещения. Тонкие руки Гермионы покоятся там же, служа опорой для исхудавшей щеки, на которой завтра первые несколько минут после пробуждения обязательно будет красоваться узорчатый, но не самый живописный отпечаток. Бледные пальцы с разодранными заусенцами и следами от чернил все еще сжимают длинное перо, так и не успевшее нацарапать завершающую строку из каллиграфических букв на желтоватом пергаменте, который в свете лампы напоминает своим оттенком кожу лица нездорового человека. Кожу лица Гермионы, например. Грейнджер тихо посапывает над неоконченным протоколом, и даже во сне черты ее некогда прекрасного, неизможденного лица не покидает налет задумчивости. Она, кажется, застыла в пушистых бровях, которые сходятся у переносицы, образуя там легкую морщинку, что так хочется стереть, проведя по ней большим пальцем; в ее губах, которые едва заметно перекошены и сжаты. Господи, Гермиона, как же тебе всё это не идет. По правде говоря, Гарри даже спустя несколько лет не находит верных или вообще хоть каких-нибудь слов, чтобы описать эмоции, которые возникают в нем, когда он день за днем наблюдает одно и то же, и при этом с завидной частотой слышит каждый-раз-честное «этого больше не повторится», «я справляюсь, спасибо» и «у меня все в порядке». И если поначалу он сердится, почти отчаянно пытается наставить подругу на путь истинный и хоть как-то, хотя бы словами поспособствовать сохранению ее здоровья в целом и нервной системы в частности, то в последнее время осознанно меняет свою тактику. Именно поэтому сейчас он бесшумно проходится по маленькому кабинету, не лишенному уюта за счет теплого света, парочки личных вещей, придающих любому помещению особый шарм, до мелочей продуманного интерьера, и закрывает окно, из которого неприятно задувает всё то время, что Грейнджер сопит, накидывает на хрупкие плечи плед, который покоится на верхней полке шкафа из темного дерева, и невесомо проводит рукой по каштановым волосам. А потом уходит, оставляя в кабинете свой тяжелый приглушенный вздох и саму Гермиону наедине с её беспокойным, тревожным сном. Конечно, Гарри может остаться в этой треклятой комнатушке, которая впитала запах Грейнджер в свои стены, может даже уснуть, примостившись рядом с Гермионой, и несколько часов провести в такой желанной и оттого чарующей тишине, чтобы наутро проснуться с дикой болью во всех частях тела и обнаружить на себе удивленный взгляд заспанных карих глаз, но считает это вторжением в личное пространство, к тому же весьма корыстным, поэтому незамедлительно отказывает себе в своем мимолетном, но далеко не случайном желании. Вместо этого Поттер медленным, почти ленивым шагом выходит на улицу и останавливается на пороге министерства. Промозглый осенний ветер забирается под одежду, но он не настолько силен, чтобы причинить нестерпимый дискомфорт и заморозить все внутренности, поэтому Гарри откидывается спиной на стену позади себя и вдыхает свежесть безлюдной улицы всей грудью, так, что становится чуточку больно. Он на секунду прикрывает глаза и концентрирует все свое внимание на том, как его черные волосы перебирают невидимые пальцы, что как будто хотят сочувственно погладить по голове, но не решаются, вместо этого играя с жесткими непослушными прядями. Через некоторое время, создав в голове некое подобие вакуума, Поттер все же трансгрессирует в свою квартиру, что располагается неподалеку от магазинчика близнецов Уизли, внутренне настраиваясь на бесполезную болтовню Рона, своего сожителя, который не умолкает ни на секунду ни в рабочее время, ни в любое другое. Гарри, к сожалению, понимает своего долговязого друга. Иногда ведь действительно проще, даже как-то безопаснее просто открывать рот, формируя звуки, говорить без остановки, без умолку совершенно вместо того, чтобы погрузиться, наконец, в себя и начать выстраивать до сжатых кулаков и стиснутых зубов тяжелый внутренний монолог; вместо того, чтобы безустанно задавать себе ненавистные вопросы и часами, а, может, и месяцами искать на них ответы, далеко не всегда находя. Игнорировать проще, чем решать. Заглушать легче, чем отчаиваться. Однако даже прекрасное понимание ситуации и знание дела не может заглушить болезненную, осточертевшую, почти въевшуюся в виски пульсацию. В отражении зеленых глаз с каждым новым днем все более отчетливо проявляется тоска, а в чертах лица — перманентное раздражение, которое искажает их до неузнаваемости, портит, портит, портит, черт возьми. По собственным прогнозам Поттера, скоро ему будет нестерпимо дурно даже от звука чужого дыхания, но он всей душой надеется, что до этого не дойдет и равнодушно мажет взглядом по стенам своей треклятой квартиры. По традиции растрепанный Рон, который не походит на едва вылупившегося птенца только благодаря своим огромным мешкам под глазами и напряженной высокой фигуре, стоит у немного испачканной плиты черного цвета и, кажется, пытается поджечь дом, иначе, что он забыл на кухне, при том, что во рту у него нет ни кусочка съестного, Гарри не понимает. Благодаря соответствующим расспросам выясняется, что Уизли весь свой заслуженный выходной посвятил изучению пестрых кулинарных журналов, которые близнецы в шутку подарили на один из его дней рождения, и решил порадовать лучшего друга экспериментом в виде горячего ужина в качестве извинений за все те неудобства, что он «приносит своим существованием». Гарри такая формулировка не по вкусу, но он молчит. Предательски молчит, потому что знает: этот эксперимент был лишь очередным способом занять веснушчатые руки и голову, отвлечься, забыться в конце концов, пока не было возможности переключиться на что-то другое, только и всего. В любом случае, ничто не может отменить железобетонный факт, который гласит, что ужин удается на славу, а трехдневная голодовка Поттера подходит к своему завершению, однако только для того, чтобы взять небольшую передышку, пока не настанет новый период лишений. В тот самый момент, когда Поттер подносит ко рту кусок источающего крайне аппетитный запах пирога с курицей, на другом конце улицы Джордж, закинувший ноги на стул в их с братом лаборатории, бесцеремонно заряжает в котел последний ингредиент для нового зелья, которое абсолютно точно принесет им с Фредом успех пуще прежнего, и задумчиво глядит на варево, медленно приобретающее синий оттенок. Уизли методично и терпеливо, послушно даже распутывает клубок своих мыслей, но спустя время привычно, абсолютно покорно замечает, что тянет не за тот конец и только усугубляет и без того плачевную ситуацию в своей черепной коробке. Ему безумно сильно хочется заснуть беспробудным сном прямо здесь, прямо в таком положении, однако дело всё так же остается незавершенным, подмоги точно не ожидается, а в чудо он, увы, больше не верит. При этом выбиваться из графика совсем не хочется — любого, даже малейшего нарушения планов Джордж усердно старается избежать. Поэтому он терпит. И невесело усмехается, когда понимает, что взгляд его голубых глаз незаметно переметнулся на стену и вперился в причудливую, почти живую тень, форма которой напоминает безобразного монстра с крайне милой, такой неподходящей и в то же время естественной улыбкой, что прямо-таки не знаешь, презрительно скривиться или улыбнуться ему в ответ. Джордж еще несколько секунд чересчур внимательно разглядывает тень и почти успевает подумать, что она является отличной метафорой Фреда, но помещение заполняет звук — не совсем — неожиданного стука в дверь, который спасает Уизли от мучений, что он испытывал бы, если б завершил свою мысль. Дверь беззастенчиво открывают, и на пороге появляется Полумна Лавгуд, что заправляет свои длинные жемчужного цвета волосы за уши. — Еще не спишь? — интересуется она, прекрасно зная на свой вопрос ответ, которого, к слову, и не получает. Чужие полуприкрытые глаза смотрят на нее устало, чуть-чуть отстраненно, но по умолчанию приветливо, и Луна в очередной раз удивляется тому, насколько дружелюбный, спокойный и мирный этот представитель Уизли. Джордж слабо мотает головой вбок и жестом широкой ладони приглашает гостью присесть напротив него. Язычки пламени ненасытно, но без особого напора облизывают котел, в котором булькает насыщенно-синее варево, оповещая всех о том, что оно готово и его пора разлучать с огнем, свет от коего падает на стены каморки, одна из которых разрисована в стиле космоса, а остальные полностью выкрашены в ненавязчивый, контрастирующий с хаосом на первой стене серо-оливковый цвет. В тишине, практически такой же, когда он был один, Джордж снимает котел с горелки и ставит его в специально отведенное для остывания место, радуясь от одной только мысли о том, что он закончил еще одно важное дело и особенно от представления того, как горели бы глаза Фреда, будь он здесь. — Опять ушел? — будто прочитав чужие мысли, в лоб интересуется Полумна, и Джордж вздрагивает. Он искренне не понимает, почему из раза в раз продолжает терпеть ее возмутительную нетактичность, почему каждый вечер, за исключением тех, что они молчат несколько часов кряду, отвечает на её вопросы и задает свои, почему пытается разобраться в чужом, но при этом уже каком-то привычном человеке напротив и что он на самом деле из этого выносит. Однако вздрагивает он не от вопроса, а от резкого, выбивающего землю из-под ног осознания того, что в последнее время Полумна заменяет ему посиделки с Фредом. Джордж отводит взгляд и бормочет тихое «я не видел его уже четыре дня», на что ответом ему служит долгий сочувствующий вздох. А большего и не надо. Сонливость постепенно отходит на второй план несмотря на то, что ни Лавгуд, ни Уизли не проранивают ни единого слова до тех пор, пока солнце не начинает неторопливо вставать из-за горизонта, чтобы уже через несколько часов одарить людей чудесным светом своих длинных лучей. Уизли предлагает гостье чай, и она соглашается. Ромашковый, он помнит. — Ему хорошо было бы обратиться к целителям, — уже на кухне по традиции срывается с тонких губ Полумны, на что Джордж лишь бессильно закатывает глаза и медленно отпивает горячий напиток из своей кружки. Он надеется, что от постоянно затуманенных серых глаз укрылось то, что он добавил в свою чашку успокоительное, которое в аптечке Фреда всегда лежит поверх остальных препаратов, и когда Луна не говорит ему об этом ни слова, заметно расслабляется. Уизли решает увильнуть от неприятной темы завязавшегося разговора, потому что знает, что одним советом Лавгуд точно не ограничится, а ему они не нужны, поэтому устраивается на табуретке поудобнее и спрашивает беспроигрышное: — Как у тебя успехи? — О, скоро я отправляюсь в экспедицию, Джордж. Хочу создать в журнале новую колонку. Так, оставшееся время до ухода полночной гостьи, они обсуждают работу юной журналистки, потому что да. Полумна любит свой журнал, почти обожает. Едва ли не дышит этой писаниной. И вполне вероятно, что Лавгуд никогда, никогда в этой чертовой жизни не полюбит ближнего своего так же, как любит печатные черные строки, рекой омывающие цветные листы бумаги и бережно огибающие прикрепленные к ним колдографии. Джорджу, честно говоря, от этого вывода не по себе. Уизли едва успевает закрыть входную дверь, к которой некогда был прикреплен колокольчик, когда слышит, как в неё снова стучат. Сердце его заходится в неспокойном ритме, и он резко разворачивается на пятках, дергая ручку на себя. Фред. Его милый Фред. Джордж успел заскучать. С прошлой встречи братьев в старшем не поменялось абсолютно ничего: всё те же лопнувшие капилляры в голубых глазах, что, кажется, ежеминутно разрождаются новыми полосами и узорами, жутковатые синяки и мешки, ехидная ухмылка на искусанных губах и совершенно серая кожа. Всё та же внутренняя энергия, которая сносит своей волной абсолютно любого, кто стоит перед Уизли, а потом как магнитом притягивает обратно. Кажется, что в нем ее столько, что он может заряжать всех людей этого мира и еще пару сотен из параллельной Вселенной, но проблема заключается в том, что Фред растерял восхитительную способность заряжать самого себя. В общем, всё как всегда. Вот только… Джордж настороженно принюхивается. — Ты снова курил? — Да, — просто и до раздражения беспечно подтверждает Фред, снимая ботинки, и, не глядя на брата, проходит внутрь магазина, на пестрые фиолетово-оранжевые стены которого падают мягкие золотистые лучи из окон. Спустя несколько секунд внутренней перебранки и ожесточенного спора с самим собой, уточнять, что именно было завернуто в ранее истлевшую бумагу, Джордж все-таки не решается. Сам понимает, а сказанной вслух правды не вынесет. Он привык. Правда привык. Но до сих пор не может смириться. Поэтому в конечном счете бросает тихое, но такое стальное, что Фреда, в чем он никогда никому не признается, пробирает до костей: — Это не способ. На несколько мгновений повисает гробовая, в разы утяжеляющая воздух тишина. За это время Фред успевает оправиться от потрясения и язвительным тоном парирует: — Не способ чего, Джордж? Если ты всё еще думаешь, что я мучаюсь от внутренних терзаний, то спешу тебя уверить, что это не так. У меня все в порядке. Все отлично. И чувствую я себя прекрасно. Мне просто нужно поспать. Фред думает, что, не рассказывая о своих чувствах, не оставляет и шанса другим на то, чтобы они могли даже приблизительно понять их. И на самом деле он прав, но, к счастью или к сожалению, не в случае с близнецом. К этому давно можно было привыкнуть и не усложнять никому жизнь. Джордж ведь с самых юных лет был чутким, внимательным и крайне напористым, когда дело касалось его брата, его путеводной звезды, его самого близкого друга, и сейчас, когда оба они дожили до двадцати трех лет, не поменялось решительно ничего. Именно поэтому, когда Фред ложится в свою кровать, выплюнув на подушку тяжелый приглушенный стон, брат появляется на пороге его комнаты и шутливо, ненавязчиво совсем предлагает свою кандидатуру на роль одеяла, которое первый, как известно, комкает каждую ночь у себя в руках, имитируя объятия. Некий ритуал. Джордж честно ни на что не надеется, думая, что в худшем случае брат посмотрит на него косо и осадит миллионом саркастичных замечаний, а в лучшем искренне посмеется над шуткой и выдворит его за дверь, но Фред, вопреки всем теориями и ожиданиям, после недолгого раздумья молча двигается к стене и отворачивается от брата к ней же. Возможно, очередной скуренный косяк не справился с возложенными на него надеждами и не смог на время привычно разорвать удушающую цепь одиночества на его горле, но Джорджу причины не так уж сильно важны, ведь пока ему дан шанс, он его не упустит, и если таким образом он сможет подарить близнецу хотя бы несколько часов спокойного сна и облегчить его «несуществующие» внутренние терзания, то он будет по-настоящему счастлив. И он засыпает с легкой улыбкой на потрескавшихся губах, потому что Фред, поначалу загнанно дышащий и напряженный, твердый как камень, уже через двадцать минут расслабляется, доверительно обмякает на простынях и в полудреме прислоняется своей широкой спиной к чужой, надежной и бесконечно теплой, а еще через полчаса, что-то неразборчиво бормоча во сне, жмется, словно напуганный ребенок, к мерно вздымающейся груди Джорджа, который заботливо сгребает его в охапку своей жилистой рукой и неторопливо, успокаивающе поглаживает его по рыжим растрепанным волосам, чуть взмокшим от пота.